Когда английский лорд и моя леди вальяжно появились на сцене, по залу прошёл восторженный шёпот. Хозяйская рука в белой перчатке тронула чёрную перчатку миледи, и в неё, через ткань, хлынул жар. Янтарные глаза искрились, ластились. Дама повернулась «кормой», и та мгновенно воспламенилась. Языки пламени гуляли по обнажённой спине, ползли ниже… Лишь бы не запутаться в шлейфе! Голос! Мне показалось, что я испугала Мичико-сан своим криком. Нет… Она чеканила в головной микрофон реплики по-французски и в зале зааплодировали. Очаровательная Соноэ Оцука ответила на все мои приветствия, вопросы и извинения. Так что перебросились мы с ней десятком реплик.
Возле господина Нагао возникла суета рукопожатий. Мичико уже брала его под локоть. Мой монолог у рампы. Глаза зрителей прикованы ко мне. И я забыла, как меня зовут.
Английская леди заворожённо вглядывалась в лица сидящих в партере. И, будто в кругу близких друзей, без смущения, выдержав краткую паузу, она говорила о Нагасаки и о его замечательных жителях, чьё гостеприимство облегчало ей ностальгию по Лондону. «Ностальгия…» прикрыла глаза я, взмахнув рукой и прикоснувшись запястьем ко лбу. Мне хотелось поделиться с этими людьми своим сокровенным, рассказать о растерзанном сердце, ночных кошмарах, о ностальгии по счастливому детству. Всё равно никто из них не понимал по-французски… Тут передо мной вырос «супруг» и глаза зрителей устремились на него. Он яростно жестикулировал, зная, что данный фокус-покус его таланта заставит зрителей видеть только его. Смачно, с паузами, он тянул «Ви-ви, шери… Ностальжи… О-о, же компран трэ бьен!
[66]»
О боже, Марк выучил новую фразу по-французски! Неужели вчера вечером купил разговорник? Ну просто блестящие способности к языкам! Скоро мой монолог со зрителем будет его достоянием, а я буду выглядывать из-за его спины, поддакивая: «Ви-ви, шери!»
Аврал! Татьяна с Джонни уже покидали сцену! А по режиссёрскому замыслу первыми уходили мы. Я взяла хапугу-супруга под руку и, воркуя, как два голубка, мы ушли.
За кулисой, не говоря ни слова в упрёк, я отделалась от самодовольного Марка, сделав вид, что возвращаюсь в гримёрную. Однозначно, Марк нуждался в «шлифовке».
Со сцены послышалась песнь любви хозяина Мураниши. Я вернулась к кулисе. Теперь уже не он, а я жгла его взором, и кумир почувствовал благословение «музы». Хрустальные подвески на люстре тихонько зазвенели. Из кулисы напротив глаза рыси дырявили меня, нанося сквозные ранения.
В гримёрную я вернулась первой. Не было сил хотя бы снять тяжёлые клипсы и ожерелье. Всего два коротких выхода, а вымотали до потери пульса. Вошла Татьяна с капроновой сеткой на голове. Видно, только что сдала реквизитору парик. Устало села на подушки. Уставилась на своё отражение в зеркале. И ни единого слова… Наверное, вымотана, как и я…
– Сегодня только утренний спектакль… Уже можно уходить? – нарушила тишину я.
– Нет. Нужно ждать конца. После премьеры режиссёр может вызвать к себе.
Второй антракт. В гримёрной все в сборе. Стук в дверь. Кейширо-сан заносит к нам ещё одно подношение от Нагао-сан. На этот раз семь французских пирожных «Монблан», с коричневым кружевом крема, увенчанным засахаренными каштанами.
Агнесса, прижав тонкие руки к груди, любовалась, как обручальным кольцом, своим каштаном. У Рены спонтанно вырвалось:
– Ой… От господина Нагао… Уже второй подарок за утро!
По её реплике я поняла, что повторное явление Кейширо-сан с угощениями от кумира выходит за рамки положенного по закулисному этикету. Мне даже показалось, что я улавливаю мысли девушек: угощений посылает на семерых, но подбивает клинья лишь к одной. Так к кому?
Аска ела пирожное с самоуверенной улыбкой. Это – она!
Мива находилась в лёгком недоумении.
Татьяна отвернула взгляд от своего отражения в зеркале, пряча промелькнувшее торжество. Она!
Агнесса всё ещё находилась в плену Монблана и даже не скрывала эгоцентричного озарения. Конечно, она!
А Рена и Каори запросто доели Монблан, обсуждая своё кружение в «голубом» танце вокруг влюблённых хозяина и служанки.
В репродукторе, после феерического хэппи-энда слышались неистовые овации зрителей. Все мы побежали в танцевальную студию к монитору. Первый поклон звезды имперского театра Фуджи-сан рука об руку с Нагао-сан, любимцем всех японских женщин. Бурные продолжительные аплодисменты. Второй поклон. Овации не кончались. Третий поклон. Успех постановки был грандиозен. Но почему же нас-то не пригласили на поклон? В европейских театрах вроде выходит вся труппа… Хотя ладно… Вывод был тот же: не суй свой ананас туда, куда не следует!
Из репродуктора послышался голос режиссёра, вызывающий меня к себе. Неужели опять козни, а точнее шлифовка примы? Не зря же она танцевала на сцене с хозяином, а сама бросала недовольные взгляды за кулисы, на нас с Марком.
* * *
Мой партнёр уже находился у режиссёра. Сато-сан сиял как путеводная звезда:
– Всё просто замечательно, госпожа Аш! Единственный минус – хронометр сцены бала превысил на одну минуту отведённое ей время. Ваш монолог выполнен безукоризненно, но вы всё-таки сократите его. Время у вас есть только на несколько реплик с мадмуазель Оцука. А вы, Марк, не подходите к рампе. Ждите партнёршу метрах в пяти от первой кулисы. Я сократил и время рукопожатий. Слишком большое столпотворение вокруг господина Нагао! Поздравят его с этим… как его… «Congratulations!» лишь Рохлецова-сан и Джонни-сан. А так, всё чудненько…
Уф-ф-ф! Не отобрали французский!
Поднимаясь с Марком на четвёртый этаж, я удивлённо наблюдала за партнёром. Он что-то лихорадочно высчитывал, помахивая туда-сюда указательным пальцем в белой перчатке. Потом, не выпуская меня из лифта, уведомил:
– Listen
[67], я продумаю, как лучше обыграть нашу сцену и завтра тебе скажу, OK?
– Ви-ви, шери!
Гримёрная была пуста. Девушки ушли.
Даже не смыв грим, я затолкала Думку а с ним и накладной хвост в целлофановый пакет и пошла искать аптеку в торговой галерее. Лечебные леденцы мне были нужны по горло.
Чуть только попав в толпу, у меня закружилась голова и земля поплыла из-под ног. Я натыкалась на прохожих. Такси, пересекающее по узкой улочке крытую галерею, чуть не наехало на меня. Споткнувшись, я налетела на пожилого господина, и он отругал меня:
– Эй, подружка, смотри под ноги!
Наконец-то аптека! Я плутала, как не в себе, по рядам с шампунями, зубными щётками, косметикой, дезодорантами, а леденцов не находила.
– Вам помочь? – спросила девушка-аптекарь, озадаченно глянув на мой театральный макияж.
– Да, пожалуйста… Я ищу лекарственные леденцы… Горло болит…
– Они у входа, вон там…
Ну как же так? У входа на самом видном месте высилась гора упаковок с леденцами. Я ничего не видела! Смотрела лишь внутрь себя, пугаясь улиц, зданий, отшатываясь от деревьев. Чуть выйдя из театра, я натыкалась на кипящую вокруг жизнь, смех школьниц, шум огромного мегаполиса и всё это наводило на меня ужас, бросало в холодный пот, охватывало паникой. Жизнь раздражала! Всё, чего я хотела, это стать невидимкой и скорей добраться до кровати…
* * *
Дома, в сидячей ванной, я долго освобождалась от липкого бремени грима. Через не хочу забросила в стиральную машину накопившееся бельё. Положила на кровать, с одной стороны Думку, с другой – фотографию родителей и уткнулась между ними в подушку. Полчаса спустя бросилась искать в сумке мобильный – хотелось услышать голос брата или позвонить сестре. Но звонки заграницу стоили дорого, а гарантий так и не выплачивали.
Мобильный стоял на автоответчике и вдруг замигал красный огонёк индикатора – кто-то звонил. Посмотрела на дисплее номер абонента. Огава-сенсей. Этот человек, когда-то хотевший жениться на моей маме, стал мне родным и я ему ответила.
– Ну как премьера? – бодро спросил мамин «жених».
– Бешеный успех. Аншлаги на все спектакли. Прямо завалили цветами…
– Ого! Поклонники надарили?
– Ну да, ведущим актёрам, у них там возле гримёрных выставка белых орхидей.
– А у твоей гримёрки?
– Вы шутите? У нас, простых смертных, пусто…
– А-а… Ну-ну… А театр-то как называется, напомни!
– Осака-эмбудзё.
– О-о, страшно популярный! Я там бывал, когда работал в родильном доме в Киото… А лекарства ещё есть?
– Да, спасибо, недели на две хватит…
– Спишь хорошо?
– Плохо! Ночью сплошные кошмары…
– О-хо-хо! На днях вышлю ещё лекарств. Приехал бы повидаться с тобой, но каждый день роды… Никуда не уедешь… Ну держись, милая!
Глава 5
В гримёрной пахло ацетоном. Татьяна покрывала ногти ярко-красным лаком. Остальные пока не пришли. Докрасив последний ноготь, Татьяна спросила:
– Пойдёшь сегодня после вечернего спектакля в ресторан? Идут все наши, а также танцоры и девушки из соседних комнат… всего человек пятнадцать… Надо же обмыть премьеру?!
– Не знаю, что-то неважно себя чувствую… Но постараюсь, раз обмывать премьеру.
Вошла Агнесса и сразу же позвала Татьяну к статисткам обсудить выбор ресторана. Мива принесла новую бутыль с антисептическим гелем. Поставила её между своими и моими гримировальными принадлежностями, любезно предложив пользоваться гелем вместе.
* * *
Аска разливала всем кофе. Вбежали возбуждённые Таня и Агнесса.
– Ой, мы сейчас столкнулись внизу с господином Нагао! – восторженно тараторила Агнесса. – Мы ему: «Спасибо за вчерашние пирожные», а он нам: «Что вы любите есть?» Татьяна подхватила, чуть сдержанней:
– А мы ему: «Любим гамбургеры из Макдональдса и пончики из «Мистера Доната»!
Аска расхохоталась.
– О-о, так сегодня будем ожидать гамбургеров и пончиков?
Татьяна и Агнесса бросились гримироваться с особым рвением.
– Пончики из «Мистера Доната»! Вкуснятина! – забавлялись Рена и Каори.
Я вышла из комнаты раньше других, чтобы поговорить с Марком о разработанной им за ночь стратегии. На этаже его не было, и я поехала искать партнёра внизу, за кулисами.
Зрительный зал бурлил, словно городская больница. Кто-то кашлял, кто-то сморкался и чихал. Господин Нагао стоял у маскировочного занавеса, приложив глаз к дырочке. Нужно же и мне поблагодарить кумира за пирожные?
– Господин Нагао, спасибо за Монблан! Прямо точная копия французских Альп!
– Даже так? Да не за что! Любишь пирожные?
– Ага, люблю… Но вот для фигуры – губительно! – пошутила я.
И неожиданно для самой себя добавила с хитринкой:
– Француженки вообще-то фрукты обожают…
– О, вот как? – бархатный баритон понизился до басового диапазона.
Кейширо-сан подошёл и что-то шепнул хозяину. Я вежливо удалилась, чтобы не мешать секретным переговорам.
* * *
Марка нигде не было. Осматривая себя в большом зеркале у лифта, я и так, и этак поправляла шляпу-колокол. Как же я её не любила! Хозяин обернулся. От его пристального взгляда по моим щиколоткам разлилось тепло, будто я вошла в горячий источник.
Подъехали гурьбой мои весёлые соседки, а с ними Марк и Джонни. Третий звонок. Беседовать с «супругом» уже не было времени. Татьяна дышала в затылок господину Нагао, да так взволнованно, что он беспокойно оглянулся и отошёл от неё на полшага.
Выход.
Я уже усвоила, что зрителям не до взбалмошной английской леди, спускающейся по трапу. Они силятся понять, о чём же великий Нагао-сан болтает по-английски с двумя чужестранцами. И что бы я ни говорила с трапа, облюбовывая потолок зала, зрителям до лампочки… ну, до люстры. Поэтому выйдя на сцену и разыграв улыбку от уха до уха, я восхищалась сводом театра, а губы произнесли: «Мама! Папа! Я знаю, вы вон там, наверху! Вы со мной, в театре! Не улетайте! Я люблю вас!» Стоящий сзади Джун всё равно кроме «мама и папа» ничего не понял.
Погладив за кулисой китель Кена, у лифта я опять встретилась с господином Кунинава.
– Сардина? – спросил меня «рыболов».
– Ага, сардина! А у вас?
– У меня – тунец! – раскинул руки Кунинава.
– Ого! Повезло! Тунец – отличный улов! Удачной ловли и в дальнейшем!
* * *
Теперь у меня было минут двадцать одиночества в гримёрной. Но не тут-то было. В дверь постучал Марк. По закулисным правилам японского театра актёрам-мужчинам не разрешалось заходить в гримёрки актрис. И наоборот.
Я вышла в кулуар. Мой партнёр тоном, не терпящим возражений, а также жестами и телодвижениями выдвинул продуманный за ночь стратегический ход. То есть, общаясь по-французски с Мичико-сан, время от времени я должна была поворачиваться к нему, стоящему у кулисы, и спрашивать: «Не так ли, дорогой? Ты согласен?» Более того, Марк принуждал меня тут же прорепетировать. Это было слишком! Как нельзя кстати подошедшие девушки спасли меня от нью-йоркского комбинатора.
Аска разлила кофе на шестерых. Агнессы ещё не было. Мива предложила сброситься на пластмассовые стаканы.
Только я открыла рот, чтобы предложить свою помощь в разливе кофе и покупке стаканов, как в комнату ворвалась Агнесса. От непорочной девы не осталось и следа! Это была бесовка, с перекошенным злым лицом. Она выругалась по-английски и, сжав кулаки, саданула ими по стене. Да так сильно, что девушки из соседних гримёрных закричали: «Дзисин! Землетрясение!»
Татьяна подбежала к Агнессе, и, обняв за плечи, спросила: «Что случилось?» Но Агнесса, кроме английского неблагозвучного слова на букву «f», ничего не объясняла. Аска тоже с перекошенным лицом выбежала из комнаты. Рена и Каори сидели тише воды, ниже травы. Мива бесстрастно протирала антисептиком всё, что попадалось под руку. Татьяна увела Агнессу в кулуар, и по их шёпоту мы так и не поняли, кто превратил ангела в демона.
Едва вернулась Аска, как в репродуктор Агнессу вызвали к администратору. В гнетущей тишине я вздрогнула от бравого стука в дверь. Кейширо-сан принёс угощение от господина Нагао…
У Татьяны заблестели глаза и настроение улучшилось, пока она распаковывала коробку. Каори подбежала, воскликнув: «Пончики!» Рена одновременно с Таней глянула в коробку и разочарованно промямлила: «Нет… яблоки…» А у меня сердце ушло в пятки… Яблоки?!
Татьяна с плохо скрываемой досадой вернулась к зеркалу и принялась пудриться. Каори достала из коробки огромные красные яблоки сорта, кажется, Ред Делишес, семь штук, и раздала их нам.
У меня запылало лицо, а в зеркале я увидела, что оно у меня такое же красное, как и Ред Делишес. Да вряд ли кто-то из соседок заметил это, поскольку каждая занялась собой и к угощению кумира ни одна не притрагивалась. Неужто по неписаным закулисным законам яблоки означали что-то неприличное? Вот если бы это были бананы, то ещё можно было с чем-то ассоциировать… А яблоки? Вроде никто не слышал нашего разговора с Нагао-сан о фруктах – вокруг не было ни души… Только Кейширо-сан, следующий тенью за хозяином, мог подслушать. Но даже если это и так, то верный страж и покорный слуга умел держать язык за зубами. А может, в японских театрах у стен есть уши? Почему девушки не радуются подарку от идола миллионов японских дам? Или Агнесса испортила всем аппетит? Яблоко искусителя? Ох, нет… Сказки об Адаме и Еве были абсурдными в Стране восходящего солнца. А что если здесь у них существует язык фруктов? Существует же язык цветов? Француженки обожают фрукты… Видимо, заскучавший в своей гримёрной кумир решил поглумиться над любительницей фруктов… Шутник!
Данный логический вывод европейки охладил меня, цвет лица приобрёл оттенок «Белый налив» и я перестала анализировать ситуацию.
* * *
Вернулась взбешённая Агнесса. Она зверем глянула на госпожу Аску и та тут же удалилась из гримёрной.
Агнесса сидела между Татьяной и мной, нервно разбрасывая по столу тюбики с клеем для ресниц, карандаши для подводки глаз, баночки с гримом и кисточки для макияжа. Пролила лосьон тоник, рассыпала на циновки пудру макс фактор. И не выдержав, заговорила, обращаясь к Татьяне:
– Представляешь? Аска пожаловалась администраторше! Та поставила меня на колени перед господином Накамура, Сато-сан и его помощниками… Заставила каяться в наглом, вульгарном поведении! Просить у всех прощения! Клясться, что больше такого не повторится! Да на коленях! Ох, папе напишу на электронку – охренеет! Он сейчас в Америке у бабушки с дедушкой… Ну дурдом…
На последнем слове в комнату вернулась террористка Аска.
– Надо же! – прокомментировала события Таня.
Я посмотрела на Аску. Та сидела с «замороженными» глазами.
Внутри меня французская демократия дубасила сжатыми кулаками слоган «Свобода, равенство, братство». Да ещё и скандировала это неблагозвучное американское слово на букву «f». С волками жить – по-волчьи выть. Я пыталась поставить демократию на колени, заставить покаяться в содеянном. Но демократия послала меня на ту же букву.
* * *
Собравшись в закулисном пространстве, мы ждали выхода на сцену последней картины второго акта. Я осторожно заглянула на лестничный пролёт, к хозяину.
– Спасибо за яблоки! – с хитринкой в глазах и в тоне поблагодарила я его. – Даже Адам и Ева таких не пробовали!
– А? Еба… Что? – не расслышал последней фразы хозяин. – Да ешьте на здоро…
И не договорил, увидев кого-то за моей спиной.
По лестнице не спускался, а витал над ступенями ангел кротости, весь светящийся, со сложенными на груди руками, в которых не хватало только букетика белых роз. Сделав кислое лицо, кумир отвернулся к стенке, показывая небесному существу затылок. Ай-я-яй! Кажется, я начинала понимать, почему Агнесса так любит лестницы…
* * *
Вот хозяин мягко жмёт ладонь английской леди, а янтарный взгляд, поймав её зрачки, словно пытается что-то сказать… А тут совсем некстати Татьяна применяет многогранность своего актёрского дарования. Она закатывает глаза и начинает падать в обморок от позора, свалившегося на головы англичан. И мне приходится подхватывать Татьяну под спину, поскольку её супруг стоит по другую сторону от сладкой парочки и Татьяну ловить некому. Мичико-сан совсем близко! Поставив Таню в вертикальное положение, бегу к Оцука-сан с десятью сердечными репликами. А та, бросив мне кратко: «Пустяки!», разворачивается задом и… Я в замешательстве… Я не могу произносить остальные реплики ей в спину! Слышу пересмешки в зале, вижу потеху на лице респектабельного господина, сидящего в первом ряду… И тогда, изящно выгнув руку в чёрной перчатке, будто держу в пальцах мундштук с сигарой, кокетливо обращаюсь к пересмешникам по-французски:
– О! Мичико-сан… Она божественна, не правда ли?
Респектабельный господин из первого ряда понимающе засмеялся, произнеся «Oh, yes!» Наверное, какой-нибудь продюсер…
Поворачиваюсь к Марку, и тютелька в тютельку по разработанной им стратегии, спрашиваю: «Ты согласен, дорогой?» Мой партнёр подходит к рампе и, обняв меня за талию, уводит со сцены, нежно мурлыча:
– Ви-ви, мон амур! Шери! Тю э бель! Же компран!
[68]
Пока мы вальяжно, в обнимку, уходили со сцены, Марк, по-английски, наговорил мне десятки самых нежных и ласковых слов. Но как только кулиса скрыла нас от зрителей, он отцепился, самодовольно усмехнувшись в ус. Да ещё и Рена подлетела ко мне с патетическим шёпотом: «Pineapple!»
Я подошла к зеркалу. Сзади из «ананаса» выбилась длинная прядь волос и торчала над головой, как вопросительный знак. Ну что ж… Значит, зрителю было над чем задуматься…
Меня знобило. Очень хотелось где-то прилечь. Не было сил анализировать предательский разворот задом госпожи Оцука. Кажется, эта потомственная актриса была коварней, чем Фуджи-сан. На сцене я со своим французским находилась полностью в её власти. И повода обращаться к продюсеру она мне не дала. Расслабляться с актёрской братией нельзя. Нужно всегда быть готовой к подобным галантным каверзам.
* * *
У двери в гримёрную сидела на корточках Мива и снимала целлофан с небольшого букета цветов в белом горшочке.
– Красивые… – подсела я к ней. – От сердечного друга, наверное?
– От ассоциации зубных врачей, – невозмутимо ответила Мива, и, заметив моё удивление, добавила: – Я – зубной врач, но ушла из клиники, чтобы попробовать себя в театре.
А-а, ну теперь хочешь не хочешь, из уважения к такой профессии, придётся пользоваться её антисептическим гелем…
Тут подошли наши девушки и принялись восторгаться икебаной Мивы.
* * *
Агнесса не разговаривала с Аской. Она крутила в руке яблоко, решая, с какого бока от него откусить, и потешалась:
– Ну хохмач! Юморист!
Моя логика, моментально связавшая в одну упряжку яблоко от Нагао-сан и слово «хохмач», никак не могла сделать заключение: почему же кумир – хохмач. Таня, сосредоточенно выщипывающая брови, не сразу ответила:
– Он ещё и не такое вытворил! Я позирую Джонни, облокотившись о прилавок… Тот меня фоткает и вдруг Одзима-сан встаёт рядом со мной в ту же позу, делает жест, будто поправляет бюст и прихорашивается перед фотоаппаратом. Зал взорвало от хохота!
Уф-ф, и мою логику чуть не взорвало от хохота. Пора бы ей угомониться!
Репродуктор прокашлялся и, назвав моё имя, приказал идти встречать посыльного. Посыльного?! И с чем, интересно? Может, лекарства от доктора Огава?
Пока я накидывала на голые плечи спортивную куртку, за дверью послышалась возня, усталые вздохи и шелест целлофана. Раздался голос:
– Цветы для госпожи Аш!
Девушки окаменели. В раскрытых дверях завис в воздухе огромный, не меньше метра в высоту и в ширину, букет белых лилий, пурпурных камелий, ирисов, вплетённых между ветвями пихты и стеблями трав. О боже! Что это? Наверное, ошибка…
Букету такого масштаба в гримёрной не нашлось места и посыльный поставил его в кулуаре, возле левой створки двери. Протянул квитанцию. Я на ней расписалась. А у самой от приятного сюрприза закружилась голова… Никогда в жизни я ещё не получала столько цветов! Или это тот продюсер из первого ряда, поддержавший меня своим «Oh, yes!». А может, высоконравственный Накамура-сан? Фантазия у меня разыгралась и метила уже выше, на любимца миллионов японских дам.
Вышла вразвалочку Татьяна и ревниво спросила:
– От кого цветы?
– Не знаю! Тут вот, за лилиями, табличка. На ней написано.
– Я не могу читать по-японски… – холодно призналась Таня.
Как это, не может читать? В течение всех репетиций, уверенная в себе, нога на ногу, эта народная артистка держала текст в вытянутой руке на уровне глаз, и даже я не догадалась, что та неграмотная! Грамотную она играла мастерски, без сучка без задоринки! Браво!
Выбежала Рена:
– Ого-го! Вот это букетище! За ней показалась Каори:
– О-о-о!
Рена раздвинула лилии, читая надпись на табличке:
– Госпоже Л. Аш от доктора Огава.
– Кто это, доктор Огава? – беспардонно пытала меня Татьяна.
– Жених… – и не успела договорить «моей мамы».
Рена и Каори одновременно закричали:
– Congratulations!
Ошибочка… Прямо как на приёме у хозяина Мураниши.
У Татьяны отлегло от сердца, и она направилась в сторону туалета. Я села на корточки около букета, вдыхая дурманящий аромат белых лилий. Сенсей! Ноги у меня стали ватными от такого рыцарского поступка, от редкой чуткости доктора и его трогательной заботы. Зашла в гримёрную за мобильным, будто в холодильник попала. Зеркала напротив Аски, Мивы и Агнессы покрылись инеем. В кулуаре мы молчаливо пересеклись с возвращающейся из уборной Таней. Меня лихорадило.
В душевой я позвонила Огава-сенсею и еле пробилась к нему через заслон медсестёр. Доктор, естественно, услышал в трубку один лишь писк…
– Букет доставили? Да? Только что? Да не пищи! Ничего не разобрать! Говори внятно!.. Ладно, перезвоню вечером…
Женский доктор, всю жизнь фехтующий скальпелем в руке со смертью и ни разу не сложивший оружия, капитулировал от женских слёз.
* * *
В танцевальной студии из монитора раздавались овации зрителей. Утренний спектакль отыгран. До вечернего – три часа перерыва.
Мой букет разочарованно оглядывал Накамура-сан.
– Вот… Принёс вам ланч-боксы от нашего киноконцерна. Там всего лишь чуть-чуть мяса… А остальное – овощи и рыба. Приятного аппетита!
Девушки склонились над комплексным обедом, изящно орудуя палочками. Ни один кусочек мясного фарша не выпадал у них обратно в бокс или в вырез платья, скользя по груди.
Только-только я аккуратно распаковала роскошную коробку с обедом, обёрнутую шедевром японской бумажной индустрии, похожим на шёлковое кимоно императорских наложниц, как пришёл Кейширо-сан:
– Девушки-и-и! Можно войти? Посылка от господина Нагао!
Мои соседки раскрыли рты, и у некоторых из палочек выпал-таки прямиком в декольте мясной фарш. Кейширо-сан поставил у входа большую картонку, в которой явно были не гамбургеры и не пончики…
Агнесса переглянулась с Таней, Рена с Каори, Мива бросила беглый взгляд на меня, а Аска осторожно, как к бомбе, подошла к посылке. В ней красовалось килограмма три крупных, дорогих в это холодное время, мандаринов из префектуры Кумамото, с южного острова Кюсю.
Никто не обрадовался фруктам. Девушки озадаченно молчали. Мне очень хотелось провалиться сквозь циновки. Нагао-сан, кажется, переборщил… Зашифрованное в яблоках и мандаринах сообщение было очевидным… Но пока лишь мне одной. Да и крабовые роллы, и пирожные «Монблан» нашли адресата.
Все, кроме Рены и Каори, украдкой посматривали на остальных, пытаясь путём дедукции вычислить на лице одной из нас знаки радости. Татьяна с наигранным равнодушием чистила мандарин. Агнесса поникла духом, но ненадолго. Аска в крайнем раздражении налила себе кофе, а о нас забыла.
Лицо у меня вновь запылало и на этот раз приобрело мандариновый оттенок. Улика весомая! Наблюдательные соседки вот-вот догадались бы и не помиловали. Меня ждала зверская шлифовка: Агнесса – алмазным абразивным бруском, Татьяна – вулканической пемзой для ног, Рена и Каори – безболезненной наждачной шкуркой, Мива – бормашиной, а Аска – абразивной дрелью с твёрдосплавной фрезой.
И тогда я сыграла свою самую трудную, пожалуй, закулисную роль. В системе Станиславского не указано, как за пару секунд сделать залитое краской лицо бледным. Пришлось импровизировать. Столкнула локтем со стола тюбик губной помады. В следующую секунду стремительно дёрнулась его ловить и бережно стукнула лицо о столик, а снизу устроила звучный удар кулаком по дереву. Ещё одна секунда ушла на крик «Ой!», и я схватилась за висок.
Агнесса вздрогнула:
– Ударилась? Больно?
Рена и Каори вскочили с подушек:
– Тебе помочь? Ой, всё лицо красное! Синяк будет!
Каори бросилась к двери:
– Сейчас принесу льда из морозилки!
– Только не льда! Умоляю! – вскричала я от её услужливости.
Японские школьники слишком бесхитростные – вот на них и наезжают одноклассники и учителя. Им бы перед школой научиться смекалке. Актёрской, например…
Постучал Джун:
– Ну что, пообедали? Все, кто хочет заниматься танго, прошу пройти в танцевальную студию! Аракава-сенсей уже там.
Татьяна поморщилась. А я с готовностью направилась к двери лишь бы выскользнуть из комнаты, хотя на танго у меня не было ни сил, ни настроя.
Танго – это огонь, зов эроса, вожделение, любовное исступление под сладкий шепоток искусителя. Чтобы самозабвенно танцевать танго, необходимо видеть все краски неба, восхищаться покачиванием гладиолусов у Токийской башни, улавливать ванильный аромат бельгийских вафель, осознавать, что цветы – изумительно прекрасны, кусты и деревья не просто зелень, а бальзам для ненасытного глаза, пение птиц – елей для слуха. Аргентинский танец – сплав гармонии мироздания с либидо, с пластикой, гуттаперчевостью. А у меня шок от потери мамы уничтожил гармонию, угробил красоту и любовь. Безутешное горе искалечило, превратило меня в незрячую и глухую.
* * *
В танцевальной студии Аракава выстроил Кена, Джуна, Рену, Каори и меня по струнке. Затем на правах учителя показал базовые шаги и движения танца. Шаг вперёд, в сторону, назад… У дебютирующих Рены и Каори ничего не получалось и разминка затянулась надолго. Тогда Аракава вызвал меня к себе, чтобы в паре продемонстрировать основные движения: салида, очо, каминада. Джун поставил диск с аргентинскими мелодиями.
Люсинда Райли
Аракава вдруг притянул меня к себе, и мы принялись не демонстрировать, а танцевать. Глаза Аракавы горели, совсем близко. Он оказался идеальным для меня партнёром. Я ощущала каждое движение его мускулов, чувствовала любой, даже самый лёгкий, нажим тёплых ладоней на мою правую руку или спину. Не испытывая ни самозабвения, ни пыла, я станцевала с мастером механическое, технически безукоризненное танго молотковой дробилки. И автоматически подковырнула учителя: внутренней стороной бедра обхватила партнёра высоко, почти у поясницы, и медленно заскользила ногой по нему вниз. Аракава с эмоциональностью, недозволительной для учителя выдохнул: «О-о-о!»
Цветы любви, цветы надежды
Что я делаю? Один из моих бывших партнёров-европейцев как-то сказал, что при таком движении мужчина чувствует жар между ног партнёрши и это его «заводит». Рена и Каори захлопали в ладоши:
– И мы так хотим! Аракава-сенсей, научите!
Моему отцу, Дональду, который вдохновлял меня на пути
Станцевала я и с Кеном, и с Джуном – механически, бесчувственно. Удовлетворения от танго не было. Моё биополе не вписывалось в биополе партнёров и химических реакций в энергетике наших тел не происходило. Внутри меня была разруха и пустота. А в аргентинском танго, гимне неподдельной чувственности, актёрские штампы не выручат, и лицедейство бесполезно.
* * *
Сиам, много лун назад
Еле дождавшись вечернего спектакля, я встретила за кулисами Нагао-сан и скромно, без хитринки в голосе, поблагодарила за мандарины. А тот, с хитринкой, лукаво, ответил:
– Это – витамины! Береги здоровье… Сейчас – время вирусов…
В Сиаме говорят: когда мужчина влюбляется в женщину — глубоко, страстно, безвозвратно, — он способен сделать все, лишь бы удержать ее, лишь бы она была довольна и ценила его выше всех.
Ага, и маэстро печётся, как Фуджи-сан, о моём самочувствии? А после этого следует ждать лукавых каверз и хитрых подножек?
Однажды принц Сиама влюбился в женщину редкой красоты. Он начал ухаживать за дамой сердца и в конце концов покорил ее. Однако за несколько дней до свадьбы, до этого всенародного пиршества танцев и веселья, принц ощутил беспокойство.
Татьяна почему-то не подходила ко мне. Стояла обособленно, у второй кулисы, прямо на пути у Нагао-сан. Выгнув спину и оттопырив зад, она явно встала в зазывную позу. Нагао-сан, идя на выход к судну «Faith», медленно обошёл Таню сзади, приостановился на несколько мгновений, осмотрев многообещающую стойку, о чём-то задумался, затем, изменившись в лице, стал входить в роль свирепого хозяина.
Он решил доказать невесте свою любовь — совершить какой-нибудь поступок, тем самым привязав ее к себе навсегда; найти что-то такое же редкое и красивое, как она сама.
* * *
После долгих раздумий принц позвал троих самых доверенных слуг.
В антракте фруктов не поступило. Наверное, кумир уже замучил Кейширо-сан, посылая его за покупками в ближайшую фруктовую лавку.
— Я много слышал про черную орхидею, которая растет в нашем королевстве высоко в горах севера. Я хочу, чтобы вы нашли ее и принесли в мой дворец. Я подарю этот сказочный цветок принцессе в день свадьбы. Того, кто первым принесет мне орхидею, я щедро награжу: он станет богачом. А те двое, кому не удастся это сделать, не доживут до моей свадьбы.
Одевшись ко второму выходу, за двадцать минут до него, я сунула в рот лечебный леденец и ушла делать упражнения для голосовых связок в танцевальную студию. А там, уткнувшись в монитор и будто бы следя за ходом пьесы, сидел Аракава. Я постеснялась при нём сосать леденец, тренируя диафрагму и мышцы горла мычанием «до-ми-соль-до-соль-ми-до», или на французский манер горланить: «Э-ле-о-но-о-ора…» Поэтому, как львица в клетке, принялась расхаживать туда-сюда по студии. Аракава удивлённо обернулся, встал и ушёл.
Сердца троих мужчин, почтительно склонившихся перед принцем, наполнились ужасом. Они понимали, что им уготована верная смерть, ведь черная орхидея — мифический цветок, всего лишь легенда, как и украшенные драгоценностями золотые драконы на носу королевских баркасов, которые отвезут принца в храм, где состоится церемония бракосочетания.
Не зная, чего ожидать на этот раз от госпожи Оцука, я отработала заодно и несколько фраз для монолога со зрителем, репетируя у зеркала сопровождающие его жесты и грациозные позы.
В тот вечер все трое разошлись по домам и попрощались со своими родными. Но один слуга оказался умнее остальных. Он не хотел умирать и, лежа в объятиях рыдающей жены, продумывал варианты дальнейших действий.
К утру в его голове сложился план. Он отправился на плавучий рынок, где торговали специями, шелками и... цветами. Там купил роскошную орхидею насыщенного пурпурного цвета с розовой окантовкой и темными бархатистыми лепестками. Затем прошелся вдоль узких каналов Бангкока и нашел писца, сидевшего среди своих свитков в темном сыром кабинете в задней части магазина.
Уже перед самым выходом на сцену бала, от стоящей рядом Татьяны я учуяла запах ацетона. Она шевелила в воздухе пальцами с ярко-красными ногтями – видимо, только что покрыла их лаком и досушивала. Интересно, зачем она их так раскрашивает? Зрителям нет дела до её ногтей… Или она использует яркий лак, как тот алый отрез шёлка из «Кровавой Мэри»? И не для Джонни – это точно…
Слуга знал этого писца: он когда-то работал во дворце, но королевским особам не понравился его почерк.
Интернет учит женщин нескольким правилам соблазнения мужчин. Одно из них звучит так: «Яркие ногти – открытый призыв к сексуальности», или: «Любая дама с ярко-красным маникюром, бесспорно, окажется в эпицентре мужского внимания». То есть мужчина, как бык, реагирует на красное и возбуждается? Тут и психоанализ не требовался для простого, как хозяйственное мыло, вывода: протягивая кумиру руку для пожатия, Татьяна пыталась завлечь его на красное. Она и перчатки на бал не надевала…
— Здравствуй, писец. — Слуга положил на стол орхидею. — У меня есть для тебя задание. Если поможешь, я щедро награжу. Тебе и не снилось столько богатства, сколько я дам.
Я нервничала перед вторым выходом, глядя на очаровательную госпожу Оцука, сидящую на изящном раскладном стульчике в закулисном пространстве. Соноэ-сан шутила с девушками из своей свиты и была в отличном расположении духа. Значит, общаться по-французски будем! Утром она то ли не выспалась, то ли встала не с той ноги. И не пожелала говорить на чужом языке…
Писец едва сводил концы с концами после того, как его выгнали из дворца, и потому взглянул на слугу с интересом.
На сцене ласковые янтарные глаза ворожили, лобзали английскую леди спереди, а когда она встала лицом к зрителям, пылкий взгляд хозяина овладел ею сзади. Обмахивая веером падающую в обморок Татьяну, я украдкой обернулась к Нагао-сан. Тот молниеносно отвёл глаза. А зрителям проказы хозяина были невдомёк, поскольку, даже в лорнет, они видели лишь его профиль.
— Чего ты хочешь? — спросил он.
По логике вещей, чтобы блестяще сыграть пик любви к служанке в концовке второго акта, кумиру требовалась чувственная «подпитка», эмоциональный детонатор. Может, таким манером он его и получал?
Слуга указал на цветок:
Я подбежала к Мичико-сан, не запутавшись в шлейфе своего платья, и голос был звучным, сильным. Всё шло хорошо… Однако находившаяся в прекрасном настроении за кулисами Оцука-сан на сцене вновь показала мне зад, бросив торопливо по-французски: «Пустяки!» А мне, вооружённой до зубов монологом со зрителем, на её каверзы уже было наплевать.
— Я хочу, чтобы ты воспользовался своим искусством писца и выкрасил лепестки этой орхидеи черными чернилами.
У рампы я о многом поведала зрительному залу французскими словами, междометиями, а также позами и жестами. В том числе и о внутренней драме англичанки, убежавшей из Лондона на край света. Уложилась в отведённое мне режиссёром время, не забыла выдержать трагическую паузу. Кроме этого успела удостовериться в собственной прозорливости, глянув мельком на Татьяну, протягивающую Нагао-сан руку для пожатия. Ногти с ярко-красным маникюром оказались аккурат под носом у хозяина. «Правда, дорогой?» – вспомнила я и о супруге, поскольку в набор супружеских обязанностей входят жалость и сострадание к надоевшему до чёртиков мужу. Моя сердобольность дала возможность Марку приблизиться к рампе и применить кое-какие приёмы отвлечения внимания зрителей от болтливой жёнушки к нему, великолепному…
Писец нахмурился, внимательно посмотрел на слугу, потом на цветок.
* * *
— Да, это можно. Но когда вырастут новые цветы, они не будут черными, и тебя разоблачат.
Сняв грим и переодевшись, я нехотя поплелась с оживлёнными, беспечными девушками и парнями праздновать премьеру. Нам пришлось сделать какой-то таинственный крюк, чтобы на глухой улочке, вдали от театра, прихватить полненькую статистку, Кумико-сан, прячущуюся за кустом азалии. Я её запомнила – это она в раздевалке как-то помогала Фуджи-сан надевать кимоно.
— Когда вырастут новые цветы, мы с тобой очутимся уже далеко отсюда и будем жить так же, как принц, которому я сейчас прислуживаю.
Писец медленно кивнул, размышляя над словами слуги.
Мой мозг замучился искать объяснение воровской конспирации Кумико. Неужели она не могла присоединиться к нам у выхода из театра? Зачем понадобилось скрываться, как злоумышленнице, в лабиринте глухих переулков? Я осторожно спросила у Агнессы, шагавшей рядом:
— Приходи ко мне ночью и получишь свою черную орхидею.
– У Кумико-сан что, какие-то дела здесь?
Слуга вернулся домой и велел жене собирать их скудные пожитки, пообещав, что скоро она сможет купить все, что только пожелает ее душа, и что в дальних краях он построит ей роскошный дворец.
– Не-а.
Ночью он вернулся в лавку писца и открыл рот от восхищения, увидев на столе черную орхидею. Он осмотрел лепестки и понял, что писец отлично справился с работой.
– А почему ж вместе с нами не вышла из театра? Мы полчаса плутали, чтобы забрать её отсюда…
— Цветок уже высох, — заметил писец. — Я пробовал тереть лепестки, пальцы не пачкаются чернилами. Попробуй сам.
– Она – протеже госпожи Фуджи… Ну, начинающая актриса, а Фуджи-сан её учит актёрскому мастерству.
Слуга попробовал и убедился в правоте писца: его пальцы остались чистыми.
– Ну и что? – мой психоанализ зашёл в ещё больший тупик.
— Но я не могу сказать, как долго чернила продержатся на цветке. Они могут постепенно смыться, ведь растение само источает влагу. И, разумеется, его ни в коем случае нельзя выставлять под дождь.
– А то, что Фуджи-сан не разрешает своим протеже общаться с нами!
— Все в порядке, — кивнул слуга, забирая орхидею. — Я сейчас пойду во дворец. Встретимся в полночь у реки, и я дам тебе твою долю.
– С нами – это с кем?
– Ну, с вами, иностранцами, и с нами. Ха-ха!
– А почему?
Все королевство гуляло на свадьбе принца. Когда веселые дневные торжества окончились, и наступила ночь, принц вошел в свои покои. Принцесса стояла на открытой террасе и смотрела на реку Чаопрайя, сверкающую отсветами салютов в честь ее бракосочетания с принцем.
– Да по кочану и по капусте! Вы – чужаки! А Кумико – фаворитка Фуджи-сан, у неё хорошая ролька в пьесе. Если сенсейша узнает о том, что та бухает с нами, то накажет.
Он встал рядом с ней.
– Накажет? Как?
— Моя дорогая, у меня для тебя что-то есть. Это что-то выражает твою уникальность и красоту. — Принц протянул ей черную орхидею в горшке из чистого золота, украшенном драгоценными камнями.
Принцесса взглянула на цветок с черными, как ночь лепестками, заметно пожухшими из-за неестественно мрачной окраски. Однако она знала, что держит в руках... и знала, что означает такой подарок.
– Ну не знаю… Заставит делать чёрную работу, стирать её трусы, мусор выносить, циновки пылесосить…
— О, мой принц, как чудесно! Где ты это нашел? — в изумлении воскликнула принцесса.
— Я обошел все королевство. Другой такой орхидеи нет, как нет другой такой девушки, как ты. — Он посмотрел на нее, и в глазах его светилась любовь.
Ого! Вот это адреналин для демократии! Мне не терпелось собрать побольше «компромата».
Принцесса увидела эту любовь и нежно погладила принца по лицу, надеясь передать в своем взгляде ответные чувства.
— Спасибо. Она такая красивая!
– А что, у японских звёзд у каждого есть «ученики»? И им всем запрещается общаться с нами?
Он оторвал ее ладонь от своей щеки и поцеловал пальцы, охваченный непреодолимым желанием.
Это была их первая брачная ночь, а он так долго ждал! Принц взял у принцессы орхидею, поставил горшок на террасу, потом обнял и поцеловал свою супругу.
— Пойдем в дом, моя принцесса, — прошептал он ей на ухо.
Она оставила черную орхидею на террасе и пошла вслед за мужем в спальню.
– У Нагао-сан своё собственное агентство и на все спектакли он берет своих актёров. Ты ж видела? У него и Кейширо-сан, и госпожа Моринага, и Макабэ-сан… У Оцука-сан агентства нет, зато есть несколько учениц. У Кунинава-сан три парня в учениках. У всех мелкие роли и на них они обучаются актёрской профессии, а также зарабатывают на жизнь. В Японии нет актёрских училищ.
Перед самым рассветом принцесса встала с постели и вышла на террасу, чтобы встретить первое утро совместной жизни с любимым. По мелким лужам она поняла, что ночью прошел дождь. Зарождался новый день. Солнце еще пряталось за деревьями на другой стороне реки.
– Ох, во Франции такого никто бы не потерпел! Ни одна начинающая актриса не захочет быть под каблуком у примы! А тем более обстирывать её в антрактах.
На террасе, в том самом горшке из чистого золота, который преподнес ей принц, цвела пурпурно-розовая орхидея. Улыбнувшись, принцесса дотронулась до ее лепестков, чистых и здоровых после дождя. Сейчас растение выглядело гораздо красивее, чем черная орхидея, подаренная принцем накануне вечером. Окружающая цветок лужица воды имела бледно-серую окраску.
Принцесса все поняла. Она сорвала цветок, поднесла его к лицу и задумалась, вдыхая божественный аромат.
– Тут тебе не Франция!
Что же делать? Рассказать обидную правду или солгать во имя спасения?