Немой гнев распирал старосту нашей комнаты. Да так, что не выдержав, она вскричала:

– Сколько раз тебе повторять?! Реквизит – имущество театра! И тебе его скоро сдавать! А ты превратила дорогое платье в тряпьё! До чего же у вас (!) там (!) все (!)неопрятные!

Ну что ж… Момент дать ей отпор, пожалуй, наступил.

Татьяна так и не поднесла к лицу косметическую вату, смоченную лосьоном для снятия грима, дабы не смыть вместе с ним ликующее выражение лица: «Вот тебе! Получила японским по французскому? И поделом!»

Аска в ярости выскочила из гримёрной. Я пошла за ней, чтобы в кулуаре, без свидетелей, отвадить её раз и навсегда от ксенофобской травли.

– А-а-а-сука! – приглушённо произнесла я её имя. – Да будет тебе известно, у нас(!) там(!) все(!) стирают платья из синтетики ежедневно! По какому праву ты без конца делаешь мне замечания, поучаешь, жалишь как ядовитое насекомое и устраиваешь травлю? Предупреждаю, если не прекратишь меня терроризировать (упираю указательный палец ей в грудь), то моему терпению придёт конец и тебе не поможет даже стукачество продюсеру, поняла?

Та, оттолкнув мою руку, грозно потопала обратно в гримёрную.

Пришлось строго повторить этот же вопрос и в гримёрной:

– Асука, ты меня хорошо поняла?

В ответ раздался крик из глубин души:

– Прекрати! Хватит уже! Поняла!

Вот так-то лучше… В дверь робко постучали. Мива выглянула и ей вручили два конверта, из которых один предназначался мне. Внутри лежали шесть рождественских фотографий с оленьими рогами. Мива не стала их комментировать. Видимо, для утайки того факта, что мы с ней побывали в гримёрной Кунинавы.

И снова не смыв грим, чтобы поскорей уйти на воздух, я обмоталась шарфом, прихватила накладной хвост, а также Думку, и спустилась к обувным шкафам. Внизу, на карауле, стоял Макабэ-сан, из свиты господина Нагао.

– Для вас есть приглашение в ресторан на завтра, после вечернего спектакля. Возьмите подругу… К восьми освободитесь?

– Завтра вечером я вообще-то занята, – схитрила я. – Но попробую перенести дела на послезавтра.

– Вот визитка ресторана… тут неподалёку… – оглядываясь по сторонам, дядька сунул мне в руку бумажку и направился к гримёрной хозяина.

Неужели маэстро набрался смелости подрулить ко мне? Перед сном гляну-ка в гороскоп онлайн. К созвездию разумной Девы, по всей видимости, движется транзитная Венера в мутабельном квадрате с Марсом.

* * *

К шести вечера, в бордовом платье с длинными разрезами по бокам, с гладко зачёсанными волосами и с пышным шиньоном на затылке, что придавало мне роковую загадочность аргентинской танцовщицы, я вошла в метро. В «Tango del Sol» проехать нужно было три остановки с одной пересадкой. Два раза сев не в ту сторону, намотавшись по переходам, в 19:10 я наконец-то вышла на узкую улочку, ведущую к бару. Кен, Джун и Аракава, наверное, уже вовсю танцуют!

На входной двери висело объявление о танго-вечеринке и (крупно) цена: три тысячи йен. Поднимаясь по кручёной лестнице, я копалась в сумке, ища кошелёк, нервничая и пытаясь настроиться на волну танго с Кеном.

Бар обволакивал чувственный шёпот «Argentina… Buenos Aires…», переходящий в стонущий голос певца и скольжение бальных туфель по паркету. Аракава выжидательно оглядывался из зала на входную дверь. Увидев меня с зажатыми в руке тремя тысячами йен, он сообщил о невиданной для токийских парней щедрости:

– Я уже за тебя заплатил.

Других наших парней нигде не было видно.

– А где Кен и Джун? – беспокойно спросила я, переобуваясь в туфли для танго – ручной работы аргентинского мастера, прихоть с пайетками, купленная в специализированном магазинчике Буэнос-Айреса.

– Не знаю, – разочаровал меня лаконичный учитель танго.

– Что, не придут?

– Не знаю!

Было что-то подозрительное в его тоне. Неужто Джун с Кеном, как чуткие друзья, устроили нам с Аракавой танго тет-а-тет?

Мой партнёр стоял пень пнём, на танцполе не приглашал.

– Ну что, потанцуем? – пришлось мне стать лидером, раз уж пришли.

Танец не клеился из-за угрюмого настроения мэтра. Равнодушно и отстранённо мы станцевали не кабалистический танец кроваво-красных роз и чёрных чулок в крупную сетку, а танго колючего репейника. Мой партнёр, как живодёр, насиловал мои движения, барабанил по лопаткам, силком заставлял делать фигуры («очо», «хиро») и махи ногой под его колено («ганчо»), применял силу, усаживая перед собой на полушпагат.

За моим набыченным партнёром следовало поухаживать, как делают японские женщины, когда мужчина не в настроении или его начальник – зверь.

– Хочешь вина? Белого? Красного? – подавляя раздражение, приступила я к ухаживанию.

– Мне всё равно какого… Давай белого… Ну или красного…

В баре я одна была из заморских и весь местный мужской состав, в большинстве те, кому за шестьдесят, украдкой рассматривал меня, пока я шла через танцполе к стойке бара. За стойкой мыл стаканы зрелый латиноамериканский мачо, танцор и, по всем признакам, хозяин заведения. Из подсобки послышался капризный женский голос:

– Fernando-o-o… Un poco tarde?[114]

– Si, si, un poco tarde, Maya![115] – отозвался бармен, грациозно разливая мне белое вино в два пузатых бокала.

– Вы живёте в Токио? – заговорил со мной по-английски Фернандо, всем своим благородным видом показывая, что почитает меня и не клеится.

– Да, временно…

– Работаете?

– В театре на Гинзе.

– А как зовут актрису?

– Актриса Лариса, – засмеялась я, зная, что он удивится и переспросит моё имя.

– La risa?!

– Ага, Лярриса, как слово «смех» по-испански.

– О-о, какое чудное имя! Лярриса… Вы, наверное, всегда смеётесь?

Я тут же сменила тему:

– Gracias[116], Фернандо, сколько я вам должна за вино?

– О нет, ничего не должны! Вино для царицы смеха – за счёт заведения!

Два бокала вина стоили тысячу йен. Но я бы заплатила вдвое больше, чтобы станцевать настоящее аргентинское танго с Фернандо.

Из подсобки опять послышался придирчивый и томный голос Майи:

– Fernando-o-o, trentas minutos más?[117]

Понятно… О танго с Фернандо и мечтать не стоит… Партнёрша по танцполу, бизнесу и интиму этого не допустит…

Аракава уже устроился в углу на стуле. Я пригубила вино. Пить мне было нельзя, поскольку я не знала, есть ли в аргентинских туалетах журчатели для тех, кто любит пугать унитаз…

Аракава опорожнил свой бокал, не поблагодарив. Однако полюбопытствовал:

– А сама-то чего не пьёшь?

– Пью… Пью… Пошли танцевать?

И в этот раз наше танго было не в розах, а в сорняках. Аракава с яростью вертел меня по танцполу и, как полевой командир, принуждал к «ганчо» так дерзко, что моя голень полосовала соседние танцующие пары. Во мне начала бунтовать феминистка.

– Аракава, что с тобой?

– Ничего. А что?

– Ничего!

– Понятно! – подытожил ухажёр.

Я сменила стратегию. В груди, ближе к лопаткам, трясло от негодования, но голоском Майи, тешащим нёбо как сладкая бобовая паста «анко», я засахарилась:

– Слышь, Аракава, ты ничего не сказал о моём танцевальном наряде. Правда, красивый? Смотри! – согнув колено, я подняла его вверх, и струящаяся ткань заскользила по верхней части бедра, оголив мне всю ногу.

– Мм… у-у-у… – промычал ухажёр.

– Нравится?

– Да сядь ты! На место! – как собаке отдал мне приказ друг.

– Ох, кажется, тебе ещё нужно выпить вина! Сейчас обслужу!

Два бокала вина вновь щедро и с рыцарской учтивостью были сервированы мне Фернандо за счёт заведения.

– Ля… рриса, – с восхищением произнёс аргентинец моей мечты.

Но поскольку мне уже пятый месяц было не до смеха, я поправила его:

– Лара… Зовите меня лучше так…

– О, Лара? Beautiful![118] Прямо как…(щёлкнул в раздумье большим и средним пальцами) …как Лара доктора Живаго?

– Фернандо! Вы не только красавец, способный околдовать любую женщину, но и эрудит! В наше время редко кто знает, тем более в Латинской Америке, о «Докторе Живаго» Пастернака!

Фернандо, загорелый и белозубый, польщённо рассмеялся. Занавеска в подсобке зашевелилась и к нам вышла знойная аргентинка в платье, едва прикрывающем чашечки и косточки. Просверлив во мне дыру блестящими чёрными очами, она ревниво сверкнула ими и на Фернандо. Тот засуетился:

– Да-да, Майя, сейчас начнём! Зови Лукаса!

Едва только я добралась до скуксившегося Аракавы, как Фернандо объявил публике о показательном танце.

Мой сумрачный партнёр и не думал благодарить за дорогостоящее вино, доставшееся мне, конечно, бесплатно, за счёт великодушия и политес хозяина заведения, но Аракава об этом не знал. Вероятно, он считал вполне нормальным, что дама покупает кавалеру напитки, несёт их любовно, скользя в бальных туфлях на высоком каблуке по паркету, и почти заливает ему в рот.

Фернандо обнял Майю, и бережно, как древнегреческую амфору, развернул задом к зрителям. Сзади у танцовщицы как-то странно топорщились мягкие части, слишком круглые и стоячие, как булки для бургеров. У худенькой Майи, с тонкими конечностями, это место было подозрительно выдающимся. И тут я замерла…

Пара закружилась в танце, похожем на любовную прелюдию.

Фернандо и Майя сплетались в единое целое, обдавали друг друга горячим дыханием, проводили кончиками пальцев по доступным (в общественном месте) чувствительным зонам, заводились от предварительных ласк. Ритм аргентинского танго ускорялся и их страсть набирала обороты. Танцоры скользили по паркету всё легче и легче, будто собирались взлететь над землёй, невесомые от счастья, как услаждённые любовники с картины Марка Шагала «Над городом».

Аракава, непроницаемый и равнодушный, допивал вино. Меня затошнило.

– Смотри! – с пульсирующим в висках раздражением, но с ванилью в тоне я подняла бокал с вином, указывая на Майю. – На ней трусики со вставками Пуш Ап[119]… накладная, так сказать, попа, как у Дженнифер Лопес в фильме «Давай потанцуем», знаешь, да? Задняя часть у танцовщиц должна быть аппетитной! Это их рабочий инструмент!

Аракава, полностью согласный, промолвил:

– Да замолчишь ты наконец? У тебя язык как помело!

Рука моя с бокалом вина так и зависла в воздухе… Несомненно, у ухажёра были проблемы с чувством юмора…

Миниатюрная Майя с попой, на которую можно поставить чашку кофе, прильнула в экстазе к Фернандо и сползла по своему сеньору, застыв у него в ногах. Шоу завершилось.

Аракава поднялся со стула и в разгаре танцевального вечера дёрнул к выходу со словами:

– Ну бывай… Я пошёл…

Как Майя, растёкшаяся по Фернандо от взрывной страсти, я растеклась по стулу от взрывной обиды на Аракаву. Только бы никто из шестидесятников, ввиду отсутствия у меня партнёра, не вздумал приглашать на танцполе! Я воззвала к золотому правилу Буэнос-Айреса: потенциальный партнёр подойдёт лишь в том случае, если перехватит взгляд дамы. Поэтому взгляд я упёрла в паркет из светлого дуба, весь в бликах от светильников и лакированной обуви танцующих. Правило безупречно подействовало. Ни один из токийских танцоров старой закалки не посмел идти обниматься с заморской партнёршей, вдыхая запах ландыша в её волосах и пользуясь всеми удовольствиями от данного вида физической близости.

Выпрямив спину и уставившись невидящим оком на мельтешащие ноги, за двадцать минут я собралась с силами, чтобы, как Лара Антипова, бросить вызов «бездне унижений» и покинуть зал. А там будь что будет…

Очередной танец закончился и я наконец подняла глаза на стойку бара. Фернандо там не было. Его сменил щуплый Лукас, скорее похожий на бармена, чем на танцора. Так что попрощаться с аргентинцем моей мечты не удалось.

Спешно, пока не начался следующий танец, я вышла на лестничный пролёт и долго возилась с переобуванием, пытаясь сохранить равновесие и не упасть. После полутора выпитых бокалов хорошего вина в этот раз меня лишь подташнивало, без рвотных позывов, однако мотало из стороны в сторону, как забулдыгу с красным фейсом[120]. Такси можно было поймать лишь вон там, на бульваре… А к нему идти по узкой улочке, чертовски длинной, растянувшейся почему-то, будто эластик, пока я была в баре. Кругом пустота… Всего лишь парочка прохожих шарахнулась от заморского существа в уже рваных (на кручёной лестнице) чулках в крупную сетку, выписывающего вавилоны на мощёном танцполе улочки и двигающегося аргентинскими восьмёрками «очо», которые в танго вообще-то подчёркивают изящность женской щиколотки. Высшая и низшая точки восьмёрки упирались в глухие стены каких-то строений, и икающее существо с всклокоченным шиньоном на затылке цеплялось за бетон, делая передышку перед исполнением следующей фигуры «очо».

Танго «Кукурузный початок», услышанное перед уходом из бара? Нет, я его не пела… Разговаривала ли сама с собой по-испански? Не-а, не разговаривала… Мозг у меня был абсолютно трезв и ясен, не заторможен белым вином. И он взрывался от бунта, не находя объяснения необъяснимому, пытаясь постичь непостижимое, ища логику в абсурдном, – в этом сложнейшем иероглифе с сотней загогулин – складе ума Аракавы. Мой умственный коэффициент, вычисляющий математически чёткую версию неприязни Аракавы, попадал в порочный круг, а женская интуиция вязла в потёмках души учителя танго. Что же так взбесило уравновешенного Аракаву? Были ли это боковые разрезы на бордовом платье, оголяющие мне ляжки? Или нижнее бельё Майи «попа Пуш Ап»? А что если поразмыслить иероглифами? Может, Аракава вздумал отомстить мне за испепелившую его давеча лазерную вспышку из глаз господина Нагао? Ведь я навлекла гнев Кесаря на статного молодца и, наверное, подпортила ему артистическую карьеру. Или же Майина попа Пуш Ап напомнила Аракаве о «попе великолепной», изречённой высочайшими устами?

Мои извилины распрямились… А посреди них кишмя кишели китайские чёрточки и загогулины, заходящие друг за друга, как шарики за ролики.

Глава 7

Перед утренним спуском с трапа судна «Faith» Нагао-сан, один, без адъютанта, вальяжно направлялся к кулисе. Волосы на парике имперской знаменитости встали колом над висками и маэстро вот-вот предстал бы перед сотнями фанатов самодуром и деспотом, но с «рожками». Я оглянулась вокруг, ища господина Кейширо. И куда, спрашивается, подевался?

Татьяна жалась к чёрному занавесу метрах в пятнадцати от меня. Марк с Джонни порознь тусовались в глубинке.

Всегда готовая помочь ближнему, я бессознательно потянулась к голове Кесаря с возгласом:

– Ваш парик!

– А что с париком?

– Торчит! Нет-нет, не здесь… У висков… Дайте-ка поправлю…

Кумир повиновался, облобызав мечтательным взглядом лицо леди, и в особенности её губы, пока та гладила его по голове. Татьяна засуетилась и вспыхнула от охвативших её гипотез и догадок. Вспыхнул и маэстро – очевидно, английские фанатки с ананасами впервые были на столь близком от него расстоянии. От этих двух вспышек железная лестница и трап, видимо, раскалились, поскольку Гото-сан, только что подошедший, взялся за поручень и отдёрнул руку, будто обжёгся: «Ай!»

Перед самым выходом на сцену кумир, светящийся как диодная лампа, обернулся ко мне и, переполненный счастьем, испустил возглас «Yea-а-ah!», сопроводив его лицевой экспрессией и пластической выразительностью. Из глубинки подбежал Джонни и, подражая маэстро, тоже крикнул: «Yea-а-ah!» Татьяна, красная, со сжатыми зубами и твёрдой решимостью (испоганить мне жизнь ещё больше) потопала на сцену.

Если бы я не была в гриме, то шлёпнула бы себя по щекам за спонтанность, истолкованную, как водится, шиворот-навыворот и марающую мою и так уже донельзя подмоченную соседками по гримёрной репутацию вертихвостки, ищущей высокопоставленного папика.

Как мне показалось, и матрос Джун непривычно дерзко огрызнулся на английскую леди, бранящую его на трапе за небрежное отношение к бесценным картонкам. Капитан Кен был, как и прежде, приветлив. Что касается Аракавы, с которым я столкнулась нос к носу у выхода в кулуар, то тот, не пожелав мне доброго утра, вмиг зарыл глаза в орхидеи. С другого конца кулуара, дивным светом озарён, нёсся навстречу маэстро, впивая мою улыбку, как в сцене признания девушке с камелиями в жарких чувствах.

В антракте всё шло по тому же сценарию: доставка фруктов, секретные переговоры Татьяны с Агнессой у двери в гримёрную, с отлично слышимым упоминанием (не без издёвки, знамо дело) моего имени, и моё секретничанье с Мивой по поводу приглашения в ресторан, полученного от Макабэ-сан, плюс колючая неприязнь госпожи Аски.

* * *

Итак, вечером у нас с маэстро ужин… Хотелось ли мне этого? Мне жизненно важно было с кем-то общаться, по-человечески, без кривляний, на простом языке, без кодировки, без намёков и недосказанностей… Нагао-сан благоволил ко мне и, как человек, достигший высшей ступени иерархии, наверняка мог позволить себе, вне театра, не кривить душой и не нести элегантной закулисной ахинеи, а говорить то, что думает. Таким был прямодушный Огава-сенсей, сотворивший в родильном отделении за всю свою практику акушера-гинеколога целую цитадель из младенцев, и благодаря великим достижениям попавший на верхушку иерархии, в избранные.

Маэстро, глубокий, отзывчивый, задаривший меня яблоками, мандаринами и клубникой, знающий о моей душевной травме… да, я очень хотела с ним поужинать! К тому же янтарный магический взгляд весь вечер будет ласкать не ту, другую, бутафорскую англичанку, а меня, не выдуманную, подлинную…

Закололо в правом боку, до боли, до сильных резей… А-а… Это Татьяна вернулась на своё место с бутылкой минеральной воды 500 мл, которую любит Нагао-сан. Подружки проводили много времени с господином Кейширо на цокольном этаже и уж непременно плели интриги на мой счёт. Не потому ли секретарь господина Нагао так сильно изменился ко мне? Не предлагает больше услуг по охране моего кардигана перед сценой бала и едва отвечает на мои расшаркивания… Рена подала голос:

– Ну как вчера потанцевали танго?

– Да так… Был один Аракава, да и тот вёл себя странно, быстро смотал удочки…

– А ты?!

– А я посидела чуть-чуть, и тоже домой отправилась. Жаль, что Кен не пришёл… Так хотелось потанцевать с ним…

Агнесса ни с того ни с сего вспылила:

– У Кена есть девушка!

– Ну и что? – растерялась я. – Танцевать – не целовать! Я ведь к нему не клеюсь…

Наконец-то у Татьяны нашлась зацепка ощетиниться, показать клыки и зарычать в мою сторону: «Идиотка!», – а затем нервно выскочить из гримёрной… Я строго обратилась к Агнессе:

– Пожалуйста, вы, обе, перестаньте в моём присутствии судачить обо мне. Выйдите в коридор и там промывайте мне косточки. Только не здесь! У меня и без ваших сплетен слишком много стрессов!

Агнесса (святая послушница!) покорно внимала моей речи, а потом кротко пообещала: «Прости! Больше не повторится!»

Татьяна в кулуаре не смогла в одиночку укротить свой гнев, поэтому вызвала подружку из гримёрной, чтобы было с кем разделить эмоции. Однако Агнесса, сдержав обещание, громко укорила её оттуда:

– Да будет тебе, Таня! Хватит уже!

– Ну что… пойдём вниз? – утихомирилась бутафорская лиса.

Гримёрка превратилась во взрывоопасную зону, а огнетушителя, на случай обжигающего содействия и пламенной взаимовыручки, киноконцерн не предусмотрел. Поэтому в быстром темпе следовало залезть в пирамиду и надеть наушники.

* * *

Нагао-сан весь день был в приподнятом настроении и перед сценой бала даже не гаркнул на боготворящую его Агнессу. А взгляд его, заманчивый, как подарок на день рождения, подстерегал меня где бы я ни была.

По окончании спектаклей мы с Мивой вышли из театра вместе. Она хорошо знала район Гинза, и мне, провинциалке, путающей север и юг, было с ней спокойно.

Ресторанчик, спрятанный в зарослях молодого бамбука, трудно было заметить с улицы. Ширма из дерева и бумаги открыла нам путь в уютный садик, освещённый красными фонарями. Мама-сан[121] (похоже, измученная климаксом) в тёмно-синем кимоно с пушистыми белыми зверушками по подолу, многозначительно промурлыкала: «Вас уже ждут». Она провела нас в отдельную трапезную по циновкам, под потайным светом бумажных шаров и вдоль стен, уставленных дорогими фарфоровыми вазами с изображением птиц и затуманенных вершин гор. А-а, это, наверное, VIP-комната? А то как же! Маэстро в общем зале кушать не станет!

Нагао-сан в VIP-комнате не было…

За низким столом из антикварной древесины уже устроились на подушках Макабэ-сан с пятью малогабаритными (в смысле телосложения) и мелководными (в смысле статуса в шоу-иерархии) ветеранами сцены, которых я видела всего два раза: на синтоистской службе перед премьерой в Осаке и на синтоистской службе перед премьерой здесь, в Токио.

Контакт с папашами налаживался с трудом… А точней, вообще не налаживался. Ни лингвистического, ни душевного взаимопонимания не происходило даже после выпитого ими саке и пива, Мивой – сливового вина «умешу», и мной – апельсинового сока. Оказалось, что Макабэ-сан не кто иной, как шеф-повар в свите маэстро и между короткими выходами на сцену готовит для него обеды и ужины. Мива с мельчайшими подробностями выпытывала у шефа, какие блюда он готовит для Нагао-сан и обсуждение кулинарных рецептов растянулось на полчаса. Врачиха всё это время делала какие-то пометки в записной книжке, будто интервью с Макабэ-сан сулило ей накатанную дорогу в шоу-бизнес. А мне что оставалось? Лишь поддакивать и глупо улыбаться…

Затем ватага ветеранов со сдержанным любопытством забросала меня неудобными вопросами: почему я не ем мяса, почему не люблю крабов, не пью ни саке, ни пиво, ни «умешу», а один сок. «Может, вам французского вина заказать, госпожа Аш?» «Нет-нет, у меня болит желудок… мне только сока!» «А коктейльчика не желаете?» «Благодарю вас, сама, может быть, закажу чуть позже!»

Нагао-сан не появлялся… Тьфу ты! Да ведь я опять наступаю на те же грабли. Кесарь-то, с генеалогией, ведущей к самим богам, не опустится до пьянки с челядью!

Макабэ-сан в порыве великодушия предложил нам с Мивой отведать блюда, которые он приготовит назавтра для хозяйской трапезы и которые его парнишка-посыльный доставит нам в гримёрную во втором, обеденном, антракте. Тут Мива ахнула и, пока она подбирала слова самой глубокой признательности господину Макабэ, я извинилась и без надобности дала тягу в дамскую комнату. А оттуда метнулась к выходу, в бамбуковые заросли.

Итак, сколько времени я тут уже веду пустые разговоры с ветеранами? Чуть больше часа? Мне ли, потерявшей вкус не только к изысканным блюдам, но и вообще к любой пище, смаковать тему о гастрономии? Мне ли, обессилевшей от притворства, вести вздорную болтовню ни о чём? Бедные бойцы, убелённые сединой или награждённые, как медалью, лысиной! Чужестранка-то не компанейская! Сидит тут – ни рыба, ни мясо, ни саке, ни пиво, один апельсиновый сок хлебает… И к Нагао-сан у меня претензий не имелось. Как говорится, кесарю – кесарево… Просто в который раз увеселительные мероприятия оборачивались для меня пыткой… Переливать из пустого в порожнее мне больше невмоготу!

Вернувшись к подвыпившим ветеранам и розовощёкой Миве, я шепнула ей, что ухожу. Та, положив записную книжку рядом с кружкой пива, шепнула в ответ, что останется ещё немного, а насчёт оплаты сочтёмся завтра. Ну спасибочки… Я присела на подушки, допила сок, всё ближе и ближе, деликатно, подходя к вопросу о преждевременном уходе из честной компании.

Уф-ф-ф… Ушла. На улице моросил дождь. Размазывая пальцами по щекам кисель из дождя и грима, я поняла одно: кесарю-то кесарево, а простофилям – грабли в лоб.

Глава 8

В кулуарах и за кулисами Аракава при встречах больше не желал мне доброго утра и, тем более, не просил любить его и жаловать. Более того, при виде меня фейс у танцора делался гранитным, а из-под бровей сверкал «тигровый глаз». Вот и я, вопреки закулисному этикету, чуть завидев ухажёра, бесцеремонно разворачивалась к нему «попой Пуш Ап».

В гримёрной послышался звук брошенной на пол дамской сумки. Я вздрогнула. О-о, это Татьяна… Наспиртовалась, что ль, прошлым вечером? Кожа на лице у неё разбухла, как верба в марте, и покрылась фиолетовыми пятнами. А глаза у бывшей приятельницы были заштукатурены тоской (зелёной).

Перед нанесением грима я удвоила плотность стен своей пирамиды, защищая ауру от насилия.

– Вторую ночь уже мучаюсь от бессонницы! Потеряла к чёрту весь сон! – уведомила Татьяна Миву.

– Снотворное пей, – выписала ей рецепт медработник нашей гримёрки.

* * *

Применив немудрёные хитрости, мне удалось избежать закулисных и кулуарных брифингов с маэстро. Лишь спускаясь по трапу корабля на сцену, я улицезрела его превосходительство.

Возвращаясь на свой этаж по новому пути, то есть не мимо гримёрки Нагао-сан, а шмыгнув на ближайший лестничный пролёт, я мельком заметила, как хозяин на другом конце хладнокровно расчленяет высматривающего меня рыболова.

В следующем выходе английская леди вновь схитрила, не попадая в поле зрения бомонда. Но как ни крутись, на сцене избежать ласковых янтарных глаз невозможно… А те вопрошали: «Куда вы пропали, мэм?» И ластились, и обвивали её стан блаженством, и въедались любовным томлением в знатную лондонскую мистрис… А мистрис потворствовала шалостям кесаря, играла в прятки с его взором, щеголяла в роковом дезабилье, затем в восхищении залюбовалась плиссированным, с гулькин нос, задом госпожи Соноэ и наконец, один на один с нагасакской публикой, заблестела как новенькая копейка, изуверски смакуя благополучие и счастье.

* * *

В начале второго антракта парнишка, стоявший за дверью, вызвал Миву и вручил ей ланч-боксы, завёрнутые в фольгу – деликатесы от Макабэ-сан. Поскольку ланч-боксов было только два, лепет, сюсюканье и развязанный смех мигом смолкли, но никто не полюбопытствовал: «От кого?» Мива свой обед от шеф-повара отодвинула за бутыль с антисептиком, с целью замять тему. Так же поступила и я.

Следующей доставкой стала корзина с фруктами: отменные киви, мандарины (размером с апельсины) с острова Кюсю и красные яблоки. На этот раз лепет, сюсюканье и развязанный смех опять смолкли, поскольку все знали, от кого корзинка, и давно уже догадались – для кого.

После начала третьего акта на какое-то время я осталась одна. Посмотрим, чем питаются кесари… Ланч-бокс был разделён на три секции. В одной из них – якитори, шашлычки из куриных потрошков (печень, сердце, почки). Рядом – салат из латука, орехов, сельдерея и брокколи. И третья, самая большая секция, была доверху заполнена рисом с каштанами, приправленным саке и посыпанным чёрным кунжутом. Рис и салат я съела. Остальное с горечью завернула в фольгу и не поленилась спуститься на первый этаж, чтобы выбросить многострадальное куриное сердечко, а с ним печень и почки подальше в мусорный бак.

Поднимаясь наверх, я услышала поросячий визг из нашей гримёрной. Никак доставка от хозяина пончиков или гамбургеров? Голоса Рены и Каори наперебой закричали: «Аи-чан, каваи! Лапочка!» А-а, наверное, Аска показывает фотографии дочки… Ни Мивы, ни её ланч-бокса в комнате не было. Зато у каждой из нас на гримировальном столе лежало по шоколадке «Милки Вэй», а рядом с Аской на подушках сидела девочка с меховым ободком «заячьи ушки», не позволяющем чёлке падать на глаза. Она что-то усердно рисовала, высунув кончик языка.

Я глянула на подаренный «Милки Вэй» и, хочешь-не хочешь, вклинилась в детский лепет веселушек:

– Чей тут у нас зайчик рисует?

– Мой… – голосом кошечки Кити-чан отозвалась Аска.

– А что ты рисуешь?

Девочка откинула тёмные пряди волос с плеча и повернулась ко мне:

– Маму рисую… Когда вырасту, тоже буду актрисой!

– Конечно! Ты – умница! Рисуй, рисуй, зайчик…

– Каваи! Каваи! – заверещала группа поддержки.

– Кушай шоколадку, это от дочки… Правда, Аи-чан? – благодушно кудахтала Аска, будто не била меня турбощёткой и не истязала абразивной дрелью каждый гастрольный день. Аи-чан, согласная с мамой, не отрываясь от рисунка, произнесла: «Угу».

Сегодня только утренний спектакль. Выходов у меня больше нет. Схожу-ка я на Гинзу, проверю, висит ли ещё мамино кашемировое пальто…

На лестничной клетке я встретилась с вахтёршей Кобаяси-сан, худой замкнутой дамой за шестьдесят. Она безвылазно сидела в вахтерной уже второй месяц, и вдруг решила прогуляться по этажам. Вахтерше, кажется, чем-то не понравилась моя юбка (чуть выше колена) и, вместо «доброго утра», едва кивнув мне, она пошла напролом:

– Вам лет-то сколько?

Я опешила. Это как понимать? Вопрос крайне неприличный…

Ни с того ни с сего, будто глухонемая, Кобаяси-сан перешла на дактильную азбуку. А именно: приложила подушечки четырёх выпрямленных пальцев левой руки к правой ладони: лет сорок? Брови у вахтерши выгнулись вопросительным знаком: «Не так ли?» Не дав мне очухаться, она предъявила ладонь с пятью растопыренными пальцами: лет пятьдесят?

Ладно… Раз у нас невербальное общение, то отвечу тоже жестомимическим[122] языком. Как и она, я растопырила пять пальцев, а к основанию ладони прижала указательный палец другой руки: лет шестьдесят!

Кобаяси-сан недоверчиво прозондировала мне взглядом кожу под глазами, носогубную линию, овал лица: интересно… чужестранка говорит, что ей шестьдесят, а мордозём не рыхлый, оползней нет… Она что, ёрничает?

Прощаясь с Кобаяси-сан, я в приказном тоне попросила её любить себя и жаловать… Ну вот, на одну особь с явно выраженной зоной турбулентности больше… И то правда, Кобаяси-сан, мордозём-то у тех, кому слегка за тридцать, не рыхлый…

Снизу шла Мива, обняв канцелярскую книгу и прижимая её к груди.

– Уф-ф-ф… Мива, а я тебя искала! – облегчённо, с тёплыми чувствами (после глухонемого общения с вахтёршей) бросилась я к докторше.

– А что так? – пастеризованным голосом ответила соседка. – Тебе, наверное, не терпится обсудить виртуозность Макабэ-сан в приготовлении блюд?

– Ага, точно! А как ты догадалась? Прямо не терпится!.. Слушай, Мива, теперь-то мне надо идти… Может, обсудим уже завтра? – отбрыкалась я от виртуозности.

Мива пожала плечами и, будто аршин проглотив, зашаркала по ступеням наверх. Странная какая-то… Тоже с лёгкими отклонениями… О-о, аврал! А может, я ей деньги не отдала за вчерашний корпоратив с ветеранами? На лбу у меня выступил пот… Святые коврижки! Вернула я врачихе деньги или нет? Я не могла вспомнить!

Моя прекрасная маркиза, с королевской осанкой Букингема и гордо поднятой головой, привыкшая со сцены глядеть в дальние дали, чуть выйдя через служебную дверь на улицу, тут же превращалась в ссутуленную нищенку. Она не замечала не только окружающей действительности, но и своих собственных ног, находясь в другом измерении, в развалинах своего внутреннего мира, увязала в топи израненной эмоционально-информационной субстанции. Мозги у маркизы застилал густой туман, по которому её сознание вяло гребло брассом… Объятая мировой скорбью, задыхающаяся от адских, чудовищных внешних раздражителей, таких как звонкий смех школьниц, радость и ликование прохожих в преддверии новогодних праздников, она лишь под софитами дышала полной грудью и обретала покой… Голова её до такой степени была задрапирована сокрушением и болью, что тысячи действий и телодвижений, вся ежедневная моторика рук, ног и иной жизнедеятельности просто не регистрировались мозговыми долями, маркиза их исполняла как маркизоподобный робот.

Шагая по Гинзе, в универмаг с маминым пальто, я мрачно думала о своей жизни, превратившейся в моторику. А рассчитался мой робот с Мивой за вечеринку или нет, это всё были мелочи, спрошу завтра – теперь уж не забуду, и верну если что…

Слух уловил обрывки разговора пожилой супружеской пары, идущей под руку впереди меня. Супруг успокаивал супругу:

– Ничего-ничего, Норико, найдутся! Куда денутся… Из дома же не выносили?

– А может, под стол закатились? – озарило госпожу Норико.

Стоп! И меня озарило! Вспомнила! Купюры по тысяче йен выскользнули из рук, когда я их вытаскивала из кошелька… Одна купюра улетела под стол, другая приземлилась прямиком на передник Мивы, а маркизоробот в это время был сосредоточен на возведении двойной защитной стены между собой и госпожой Рохлецовой. Значит, лёгкое отклонение у Мивы случилось не из-за не выплаченных за ужин с папашами денег? Может, из-за той самой виртуозности?

Когда подходила к универмагу, меня уже знобило. А стоит ли сыпать кашемир на рану?! Но пальто манило, звало родным голосом, словно это была моя мама. Оно ещё висело на стойке для товаров со скидками. Подешевело немного перед рождеством… на десять процентов… Я погладила окат и пройму изделия, будто любимые мамины руки. Потом наклонила голову к горловине, отделанной мехом, собираясь обнять маму…

– Не хотите примерить, высокочтимая покупательница? – радушно обратилась ко мне продавщица, подойдя совсем неслышно. – Хотя пальто, кажется, для вашей мамы, не так ли?

Она меня узнала! В прошлый раз… когда я сюда заходила… мама была… ещё…

– Конечно, лучше будет, если мама сама приме… – продавщица застыла на полуслове.

Трясущиеся руки я резким движением преступницы спрятала за спину.

– Извините… Простите… Я только посмотреть…

Оставив даму в замешательстве, я ушла, поспешно, съёжившись, с ознобом, гуляющим по спине, будто только что села в лужу.

Оторопь продавщицы преследовала меня всю дорогу по праздничной пьяной Гинзе. Нелепо и бестолково я выставила напоказ в универмаге то, что так долго, уже третий месяц, прятала под стоицизмом. Продавщица, пожалуй, интуитивно и почувствовала, что у меня что-то неладно, но не привыкшая к таким неформальным манерам покупателей, приняла все на свой счёт, на какую-то совершённую ею профессиональную ошибку. Эта пожилая дама, наверняка хлебнувшая горя и уже понёсшая тяжёлые утраты, всю жизнь следовала мазохистским шаблонам своей страны: не обнажать физической и душевной боли, удары судьбы принимать в совершенном одиночестве, пить горькую чашу скорби без свидетелей, беды и муки не разделять ни с кем. А тут бабахнутая европейка: со слезами на глазах гладит уценённое меховое пальто, смотрит на него, будто это статуя Будды с тысячью рук…

За панорамными стёклами «Café de Ginza» сладкие парочки ели французские пирожные, стайки разгорячённых домохозяек, вырвавшихся из семейного гнёта, пили кофе и блаженно смеялись… Смех – кладезь позитивных эмоций, абсолютная ценность, не разрушаемая временем. В хорошей компании происходит таинство благотворного энергообмена, терапия смехом. Там отсутствует психическое давление, витает дух безусловной любви и жизнь приобретает смысл. Я как-то спросила у Огава-сенсея, несущего за плечами тяжёлый рюкзак выживальщика с полным набором тягот, потерь, потрясений, включая войну и атомную бомбу, что для него в жизни главное, не считая цитадели из ста тысяч младенцев, а также хорошей жены и сына – гениального нейрохирурга. Сенсей долго не размышлял и ответил лаконично:

– До недавнего времени любовь… Ну а теперь, друзья, общение с душевными людьми.

Общение с душевными людьми… Без него я превратилась в биоробота с импульсами вместо чувств и моторикой вместо памяти. Третий месяц общаюсь лишь с Думкой, шлифовщицами и виртуозами по эпиляции мозгов… Значит, остаётся Кадзума… Не попробовать ли душевно пообщаться в кафе с этим застенчивым парнишкой? Застенчивые и робкие ещё не научились выщипывать мозги ближнему.

К вечеру я ему отправила СМС-сообщение, предложив сходить в кафе «Tully’s» после спектакля. Кадзума прислал мне ответ минут через пятнадцать.

* * *

Он: Кафе «Tully’s»? Это возле станции метро Мицукосимае? Ага, знаю…

Я: Завтра после вечернего спектакля не поздно будет? Часок посидим, поговорим…

Он: Угу, но моя линия метро – Хандзомон. До дома пятнадцать минут езды.

Я: Так близко? Вот и славно… Вернёшься домой к половине десятого, долго не задержу.

Он: Ты же знаешь, я в команде Кунинавы.

Я: Ага, я в курсе. Ну и что?

Он: Ну, я протеже господина Кунинава…

Я: Здорово! Значит, станешь, как и он, звездой криминальных телесериалов! Так в кафе идём?

Он: Кунинава мой педагог и наставник.

Я (начинаю сердиться): Да, да, ясно, но речь-то не о нём?

Он: Ну да, но ведь Кунинава мне покровительствует…

Я (остервенело нажимаю на буквы-клавиши): Listen[123]… ты и я… together[124]… чёрный кофе… буль-буль… drink, speak[125]… понял?

Он: Ага, понял! Ну и ты ж понимаешь, что я – ставленник Кунинавы?

* * *

«О-о-о! – взвыла я мысленно. – Ещё один виртуоз по расчленению логики!»

* * *

Я: Слушай, ладно… Судя по твоим сообщениям, я понимаю, что завтра ты занят. Ну пошли послезавтра?

Он: Ничего не меняется… Из-за Кунинавы.

Я: Так отпросись у него, блин!

Он: Не могу, я его протеже.

Я: Он тебя от меня, что ли, протеже… предохраняет?

Он: Чего?! Как это?!

Я (написала, но не отправила): Ёлки-палки! Твой Кунинава на меня, что ли, виды имеет? Поэтому тебе нельзя?! Так не юли, скажи прямо!

Я (отправила): Ну тогда ничего ему не говори! Он нас не увидит! В кафе «Tully’s» он не заходит из-за своей популярности!

Он: Не могу. У нас транспарентность.

Я: Транспарентность? В смысле расчленение и размежевание?

Он: Нет. Транспарентность.

Я (в ярости): Слушай, Кадзума, идём в кафе или нет?!

Он: Я ж говорю – Кунинава меня продвигает…

* * *

Всё! Терпение лопнуло! (Соседи в номере справа, слева и этажом ниже услышали сильный грохот, но не поняли, что в моём номере кто-то умышленно грохнул стулом.)

* * *

Я: Я ведь просто хотела поговорить! У меня недавно, в начале репетиций, мамы не стало…

* * *

Рухнув в изнеможении на кровать, я мгновенно уснула. Без успокоительного. Без снотворного. В мёртвой тишине звук входящего СМС-сообщения прозвучал как сигнал «Воздушная тревога!»

* * *

Он: Слушай, я согласен, давай сходим в кафе, а? Завтра… Где тебя ждать?

Я: Да нигде! У меня больше нет желания идти в кафе! Бывай…

* * *

И лихорадочно отключила мобильный, решив навсегда покончить во время гастролей с мечтой о душевном общении.

Глава 9

Утром, едва проникнув через служебный вход в театр, я зажмурилась. Перед глазами маячили два флюоресцирующих, до боли ярких попугая какаду. О-о, чур меня! Один из попугаев голосом вахтёрши Кобаяси-сан прокричал другому:

– Накамура-сан! Что за варварство! Кто оставил это жирное пятно на коврике?

Продюсер выглянул из окошка вахтерной и, увидев меня, урегулировал ситуацию:

– Проходите… Проходите, госпожа Аш… Переобувайтесь! Сейчас Кобаяси-сан снимет коврик!

Вахтёрша, согнувшись в три погибели над жирным пятном на половике, в леггинсах с разноцветными попугаями какаду, разбросанными то тут, то там на штанинах и раскрывшими клювы прямо на её худосочных ягодицах, едва мне кивнула ввиду чрезвычайной занятости (или по иной причине).

Впервые видя эту чёрную вдову в яркой попугайской одёжке, меня так и подмывало задать ей её же вопрос: «А вам-то сколько лет?» Но если бы Накамура-сан даже и не находился в вахтерной, то всё равно я не осмелилась бы задать этот крайне неприличный вопрос, так же как и просто сделать вахтёрше любезный комплимент: «Вам очень идут эти симпатичные леггинсы в обтяжку с попугаями!» Опять же на своём горьком опыте я была научена: здесь нужно быть очень осторожной с искренними комплиментами. Чтобы не расстроить человека и не испортить ему настроение на весь день…

Пока я снимала сапоги, дверь скрипнула. Вошла Татьяна с надвинутыми на глаза полями меховой шляпы. Ух ты! Что это творится с её внешностью? Татьяна, что называется, сошла с лица… А может, права моя сестра, у которой всё просто? Накануне она объяснила этот феномен однозначно: «Я ж тебе говорила? Психолог у меня супер! Система виртуальной защиты, выстроенная тобой в гримёрной, возвращает Рохлецовой весь её негатив, а тот в свою очередь пагубно влияет на её внешний вид и самочувствие. Вот увидишь, она будет болеть от своего же яда и злонравия!»

Ох… Так ли… Не так ли… Мой опасливый рационализм заставил переключить мысли на что-то другое, ну, например, на попугаев какаду. Несмотря на токсичность Татьяны, я не желала ей ни зла, ни болезней.

Прибыв в гримёрную, первым делом она умирающим голосом обратилась к моей соседке:

– Спасибо, Мива, что пришла вчера после обеда в кафе… Мне вроде чуть-чуть полегче.

Вот оно что! А я-то недоумевала, почему врач Мива с утра разлучила моего Думку со своей плюшевой обезьяной… Очевидно, консультируясь в кафе о своём состоянии, Татьяна между делом наплела интриг и обо мне, чтобы поссорить нас с Мивой, отлучить меня от бутыли с антисептиком, а особенно от виртуозности блюд, приготовленных шеф-поваром Макабэ-сан для маэстро.

* * *

Перед началом утреннего спектакля Татьяна, поникшая, прячущая воспалённое лицо от закулисной братии, стояла обособленно, не общаясь ни с американцами, ни со своим закадычным другом Гото-сан.

Маэстро, благоухающий, дарящий имперские кивки даже мелкоте, прибыл довольно рано, минут за пять до вступительной мелодии. Проходя мимо меня, он, как и вахтёрша, воспользовался дактильным языком, скрутив мне пальцами «ОК».

Пришло время встать позади кумира в очередь на сцену. Кейширо-сан любовно поправил хозяину лацкан пальто, затем по-свойски поприветствовал Татьяну и… остановил на ней пристальный взгляд:

– Не выспалась, что ли? Или самочувствие не ахти?

Реплика секретаря, естественно, привлекла внимание босса, и тот, обернувшись к Татьяне, предложил свою версию:

– Вирус, наверное, подхватила…

Татьяна вспыхнула:

– Ну что вы, Нагао-сан, я абсолютно здорова! Просто совершила утреннюю пробежку к театру, чтобы не опоздать…

– А бежать зачем?

– Проснулась поздно… Будильник не услышала…

– Ночью не спишь, что ли? Раз будильник не слышишь?

Бутафорская лиса смутилась и покраснела.

– А живёшь где? – разговорился маэстро.

– В пригороде… час езды отсюда на поезде JR[126].

– Час езды? А пригород как называется?

– Кавасаки… – обрадовалась вопросу Татьяна.

– Угу… знаю…

Непринуждённо, легко, без колебаний хозяин вступал в диалог с Татьяной. А мне доставалось лишь притяжение глаз, магнетизм, внушение черти чего по гравитационной волне, телепатия, мутящая моё рациональное мышление и угощающая тумаками европейский прагматизм. Истинно то, что полезно. А какая мне польза от недомолвок, намёков, побуждений к домысливанию и сомнительных признаний в глубине янтарных глаз? Что, у кумира кишка тонка подойти к леди из Букингема и без обиняков заговорить с ней?

Леди это заело… Итак, пора расквитаться за магнетизм! До окончания гастролей чуть больше недели. Истори… нет, истерический момент наступил!

Я покидала закулисное пространство справа от сцены, а слева, за поворотным кругом, маэстро, бросив в мою сторону молниеносный взгляд, прибавил газу, чтобы синхронно со мной попасть в кулуар.

Рыболова на том конце кулуара не было. Зато Нагао-сан парил орлом, впившись в меня зорким оком. Кропотливо, с напускным усердием я задрапировала за собой маскировочный занавес, повернулась спиной к широкой улыбке маэстро и вырулила на развилку своей новой дороги, в ближайший лестничный пролёт.

* * *

Оставив кумира домысливать, расшифровывать кодировку размежевания в кулуаре и шевелить мозгами над намёками, леди преспокойно расчёсывала свой накладной хвост в гримёрной у зеркала. Из коридора послышался раскатистый смех Татьяны и Агнессы: