Содержание

Один город — Одинбург (Лесли Хиндс)

Предисловие (Джоан К. Роулинг)

Незавидная судьба Китти да Силвы (Александр Макколл Смит)

Шоу начинается (Иэн Рэнкин)

Мюррейфилд (Вы просто издеваетесь!) (Ирвин Уэлш)

Об авторах

Фонд «OneCity»

Благодарность

Примечания



Один город — Одинбург



Меня бесконечно радует тот факт, что четыре самых известных автора-эдинбуржца объединились для поддержки родного города. Этот сборник рассказов стал результатом проекта, организованного самими авторами в качестве послов Фонда «OneCity»[1] — благотворительной организации, поддерживающей инициативы по борьбе с социальной несправедливостью и неравенством в Эдинбурге.

Каждый автор был вдохновлен Эдинбургом и переносил его на страницы своих произведений. Поэтому в их рассказах, с одной стороны, отражаются личные ощущения от города и самобытный художественный стиль, а с другой — представлены различные социальные прослойки города. Дорогой читатель, приобретя эту книгу, вы прочтете и передадите дальше послание миру, которое гласит, что Эдинбург должен преодолеть социальную разрозненность и стать единым городом с единым голосом.



С благодарностью,

Лесли Хиндс,

лорд-провост[2] Эдинбурга,

президент Фонда «OneCity»



Предисловие



Когда я приехала в Эдинбург в декабре 1993 года, город был покрыт снегом и выглядел угрожающе красивым и совершенно чужим. Я не планировала остаться здесь — я собиралась провести Рождество у сестры, а затем отправиться на юг, где в то время жили многие мои друзья.

Пришел январь, снег растаял, а я осталась, сняв жилье в Эдинбурге. До парка Принсесс-стрит Гарденс было рукой подать, за вход в Музей Шотландии не брали денег, моя дочурка как раз научилась ходить и с удовольствием топала вперевалочку и по скверам, и по музейным залам. Я плелась за ней, размышляя о том, что с нами будет, пребывая в оторопи как от этого странного города, так и от простого факта: я мать-одиночка без денег и без работы.

«Вины» Эдинбурга в моем положении не было, но именно в нем, в его «декорациях» я прожила первую часть поговорки «из грязи в князи», именно в нем я узнала об одиночестве и нищете больше, чем в любом другом городе. Именно в Эдинбурге, а не в Париже, Лондоне, Манчестере или Опорто — которые я успела узнать в «кочевой» период своей жизни, между двадцатью и тридцатью годами, — я особенно остро ощутила барьеры — незримые и непоколебимые, как пуленепробиваемое стекло, — которые отделяют тех, кто плывет в мощном и полноводном течении-мейнстриме, от тех, кого выбрасывает на мель.

Почти все мои «допоттеровские» дни в Эдинбурге прошли в небольшом коттедже, в котором, кроме меня, жили еще три одинокие мамаши. Я была рада наконец-то обрести пристанище после трех лет изнурительной жизни на чемоданах: за время, проведенное здесь, моя дочь научилась ходить и говорить, а я осуществила мечту своей жизни — подписала контракт с издательством. Но в том же самом городе местные хулиганы развлекались ночами, кидая камни в окно спальни моей двухлетней дочери; мне пришлось вышвырнуть вон пьяного, который пытался вломиться в заднюю дверь; а однажды к нам влезли грабители, когда мы уже спали. Да, я знала, что с другими случаются вещи похуже, причем совсем рядом: моя соседка сверху нередко болтала со мной на лестнице, скрывая синяки под темными очками.

Насилие, преступность и наркомания были частью повседневной жизни Эдинбурга. Но менее чем в десяти минутах езды на автобусе существовал другой мир — мир кашемировых пуловеров, чая со сливками и внушительных фасадов учреждений, которые делают город четвертой финансовой столицей Европы. В те дни я чувствовала, что бездна разделяет меня и тех, кто проносился мимо с портфелями и пакетами из «Дженнерз»[3], и, сказать по правде, так оно и было.

Фонд «OneCity» определяет это разделение как культуру благосостояния, которая изолирует процветающую часть общества от полной лишений жизни малообеспеченных социальных групп и районов города. Иными словами — бедняков, инвалидов, национальных меньшинств, или, по определению «OneCity», людей, ощущающих себя оторванными от прочих жителей и от благ города. В то время это казалось мне очень точным определением.

Социальное отчуждение влияет на всех нас, признаем мы это или нет, потому что именно в маргинальных слоях общества процветают горе, отчаяние, физические и умственные отклонения и насилие над собой и окружающими. Каждый город и каждый гражданин принес бы конкретную, ощутимую пользу, участвуя в разрушении барьеров, которые не дают детям реализовывать данные им возможности, будущим рабочим — зарабатывать и вынуждают людей сидеть взаперти в собственных домах, наедине с собственными призраками.

Фонд «OneCity» позволил отдельным людям и организациям добиться, чтобы их голоса услышали, возможно впервые, город и общество, которые, казалось, забыли про них. В настоящее время Фонд анализирует полученную информацию и составляет рекомендации по развитию Эдинбурга, у которого есть все шансы стать единым городом для всех — и для каждого в отдельности.

В последние годы, с момента поразительных перемен, которые произошли в моей судьбе после выхода первой книги про Гарри Поттера, Эдинбург часто называли моим «приемным» городом. Да, в моем английском остались следы западного акцента[4], и я предпочитаю не снимать теплый джемпер, даже когда бледные, почти синюшные мужчины нежатся под скуповатым солнцем в Принсесс-стрит Гарденс: это все признаки того, что я не была рождена в «старом Симпсоне»[5]. Но так уж случилось, что ни в детстве, ни потом я нигде не жила так долго, как здесь. Эдинбург стал моим домом и частью меня, и я полюбила его еще до появления «Гарри Поттера» на прилавках. Я горжусь тем, что живу здесь, и тем, что мой родной город становится все более толерантным. Фонд «OneCity» призван объединять людей, и, на мой взгляд, это благороднейшая цель — для Эдинбурга, для Шотландии и для всего мира.



Джоан К. Роулинг



Александр Макколл Смит

Незавидная судьба Китти да Силвы



1



Джон пришел раньше агента и простоял на тротуаре минут пятнадцать, не меньше, прежде чем из-за угла появился молодой человек. Агент шел, насвистывая, что было удивительно, ведь редко услышишь, как люди свистят, в этом было что-то почти старомодное. Дома всегда пели птицы, и это воспринималось как должное. Здесь утро было тихим, воздух — обеззвученным. Прозрачным.

— Вы доктор? — спросил агент, глядя на листок бумаги, вынутый из кармана. — Вы доктор Джон? Так?

Доктор покачал головой, остановился и вспомнил, что здесь принято наоборот. В Индии люди качали головой, говоря «да», что было противоположностью здешним обычаям. Это было сродни движению воды в одну сторону, когда она уходила из ванной в Южном полушарии, и в обратную сторону — в Северном, как говорили люди. По часовой стрелке или против. Виддершинс и деазиль[6]. Это были чудесные слова — виддершинс и деазиль, и Джон записал их в своем блокноте для утонченных английских слов, как поступал с детства. Его дядя учил английский в колледже и убедил Джона в важности богатого словарного запаса.

«Британцы подарили нам большое сокровище, когда отправились домой, — говорил дядя. — Самый великий из всех языков мира. Да, я счастлив подтвердить это, хоть я и патриот. Их утонченный язык остался здесь, и ты можешь пользоваться им так же, как они. Это не антииндийский поступок — использование английского. Подобная националистская чушь лишила этого языка целое поколение. Используй его с умом! С умом!»

И Джон копировал дядину привычку записывать в блокнот интересные слова. «Уничижительный, — выводил он. — Сумерки. Видный».

Молодой человек улыбнулся.

— Вы доктор Джон Какой-то? Или док­тор Какой-то Джон? Из этой бумаги не совсем понятно, видите ли...

— Мое имя Джон, — отозвался доктор. Он чуть было не сказал: «Это мое доброе имя», потому что так говорили дома, но остановился. Здесь не говорили доброе имя».

— А, — сказал агент. — Понятно.

— Там, откуда я родом, — сказал доктор, — в моей части Индии, многих зовут Джонами. Это христианское имя. У нас много Джонов и Томасов — в честь святого Фомы. Так принято в Южной Индии. В Керале[7].

— Индия, — повторил молодой человек и засунул листок бумаги обратно в карман.

Джон ждал, что тот скажет что-то еще, но агент промолчал и жестом вежливо указал на дверь, объяснив, что квартира находится на втором этаже и им необходимо подняться и посмотреть. «После вас», — сказал он и вошел в темный коридор, в котором странно пахло то ли мелом, то ли камнем в лишенном света месте, например в пещере. Джон был чувствителен к запахам, всегда, и связывал запахи с конкретными местами и временем суток. Здесь, в этой стране, в этом прозрачном воздухе, они казались непривычно разбавленными. Дома всегда пахло людьми, и маслянисто-зеленый запах моря и порта проникал в город и уносился дальше при правильном направлении ветра. А еще были запахи угля и неочищенного мазута, пряностей и богатый, липкий запах грязи, просто грязи. Но здесь запахи были тусклыми или воздух не пах совсем ничем, только самим собой.

Наверх вела спиральная каменная лестница с железной балюстрадой и отполированным коричнево-красным поручнем. Джон постоял рядом с темно-синей дверью, пока молодой человек бренчал ключами. Потом они вошли внутрь, агент открыл ставни и вслух заметил, что отсюда можно увидеть фирт[8] реки Форт поверх крыш.

— Вон там, видите? Полоску синего? — спросил он. И, улыбнувшись, продолжил: — Людям нравится вид на воду, знаете ли. Поэтому я всегда стараюсь, чтобы из окна квартиры было видно воду. Все очень радуются.

Доктор улыбнулся в ответ.

— Я не люблю находиться в море, — сказал он. — Когда оно неспокойно, у меня начинается морская болезнь. Из меня бы получился никудышный матрос.

— А я вот никогда не ходил на судне, — заметил агент, потирая прыщик на подбородке.

Будучи доктором, Джон хотел посоветовать молодому человеку не трогать прыщик, чтобы не занести инфекцию. На пальцах полно источников заразы, но люди этого не понимают. Он вспомнил, как студентом в Дели смотрел через микроскоп на колонию живых организмов, которую лаборант демонстрировал на сделанном наугад мазке. Все эти организмы такие крошечные, но при этом целеустремленные и поглощенные собственной жизнью. Если бы он был джайнистом[9], что бы он тогда подумал? Задумывались ли джайнисты о ежедневном геноциде, который устраивали, моя руки и отправляя целые города и династии невидимых микроорганизмов в сточную трубу, насылая кару Божью, библейский потоп?

— Ну? — спросил агент. — Что скажете?

— Очень хорошо. Я беру, — ответил Джон.

Молодой человек кивнул:

— Прекрасный выбор.

Ну и ладно… Аракава в смокинге вальяжно приблизился:

Они вместе спустились вниз и расстались у входной двери, пожав друг другу руки. Доктор смотрел, как агент идет по дороге; на углу тот повернулся и помахал рукой.



2

– Слушай, в танго-бар пойдём? Ты же просила…



– Пойдём! Пойдём! – кивнула я так энергично, что мой «ананас» закачался, как маятник. – А Кен с Дзуном идут?

Вот люди, с которыми он работал: профессор, высокий мужчина, словно излучавший рассеянность, а также старший помощник профессора, женщина, которая очень мало говорила, и два исследователя. В день, когда Джон впервые примкнул к научной группе, они собрались в университетском кабинете профессора. Из окна поверх верхушек деревьев открывался вид на пустые окна лазарета и больничные палаты, в которых при правильном освещении можно было угадать расположение больничных коек. Ему не нравились больницы, они по-прежнему наводили на него страх, несмотря на годы работы в них. Джон знал, что этот страх стал причиной, по которой он строил свою карьеру именно в лабораториях, подальше от больничных палат и коридоров: здесь он был в безопасности, как офицер разведки, что уклоняется от передовой, анализируя отчеты о действиях врага. В прошлом он занимался именно этим — анализировал отчеты о «вражеской деятельности», глядя на размножающиеся клетки и поперечные разрезы опухолей. Они точь-в-точь напоминали движения войск по полю битвы.

– Не знаю.

Профессор оказал ему теплый прием и объяснил суть их работы. Джон гордился тем, что входил в эту группу, где ученые работали на передовой биологии, исследовали дифференциацию стволовых клеток, пытались всеми способами разгадать тайну биохимии, лежащую в основе человеческой жизни. Профессор однажды сказал: «Вы знаете, мы должны быть счастливы, что занимаемся этим. В других местах у людей подрезаны крылья. Они не могут этого делать. А мы вот можем». Потом он посмотрел на Джона и улыбнулся. «Ваши люди, — кивнул профессор головой в окно, возможно, в сторону Индии, — без сомнения, тоже придут к этому».

– Ну хорошо, я нашим девушкам предложу… В субботу, да?

Джон взглянул на остальных, наблюдавших за ним. Второй исследователь, его ровесник, одетый в рубашку с коротким рукавом и без галстука, во время речи профессора глядел в потолок. В какой-то момент он даже взглянул на часы, почти нарочито, чтобы намекнуть, что времени мало. Сам Джон никогда не рискнул бы поступить так дома, где профессора создавали или ломали чужие карьеры, порой по прихоти. Здесь, казалось, было иначе. Он заметил, что первый исследователь называет профессора по имени, даже сокращенно. Это было немыслимо в Дели. Он тоже называл профессора Гошала просто по имени, но никогда в его присутствии. Никогда. Ни разу. Это было невозможно!

– Ага… – кивнул Аракава, глянув на меня глазами уснувшей рыбы.

Джон снова погрузился в работу. Наблюдал за клетками, вел контроль над средой, в которой они росли. Смотрел на них в микроскоп и чувствовал то же, что всегда, — что он был свидетелем чуда, чего-то, что имело отношение к дыханию огня, трансформации воды, борьбе самой жизни. Он думал о людях, давших эти клетки, и размышлял о желаниях, которые привели их к этому, — прежде всего о желании завести ребенка. Он думал об их последней надежде — унизительной клинике лечения бесплодия. Всем этим заправляла любовь, которая в конечном счете управляла миром. Мы не хотим умножать то, что мы не любим. Биология включила в свою формулу любовь; ради нее мы идем на все, чтобы увековечить себя. Он считал, что здесь никто, кроме него, не думает об этом. Его окружали люди науки, которые свели все к особенностям биохимии клеток и научных документов. Грантов. Денег. Интеллектуальной собственности.

Кейширо-сан, ушки на макушке, протискивался к нам сквозь креолины и смокинги. Специально для прослушки, я бравурно воскликнула:

Джон выглянул в окно, перед которым стоял стол. Оно выходило на улицу, такую идеально устроенную, такую чистую, казалось, такую правильную. На углу был паб, в который он заглядывал несколько раз в предыдущие дни. Там пахло старым дымом и алкоголем, и он недоумевал, почему люди проводят так много времени в подобных местах. В Индии можно сидеть под деревом в саду в белом пластиковом кресле и разговаривать с друзьями. Здесь приходилось стоять внутри со спиртным в руке в окружении бледных людей.



– Давно я в танго-бар не ходила! Потанцуем?

3

Лица Аракавы и Кейширо-сан стали каменными. Адъютант господина Нагао нырнул в креолины, а Аракава процедил:



– Да говори же тише! Шуму наделала!

Его пригласили в дом семьи из Кералы, которая пятнадцать лет прожила в Эдинбурге. Был еще один гость, студент, высокий молодой человек, желавший говорить только о предмете своего изучения, о чем-то связанном с искусственным разумом. Старший сын в семье, лет двадцати пяти — несколько моложе Джона, — показал ему припаркованный на улице автомобиль, который недавно купил. Он чрезмерно гордился машиной и продемонстрировал Джону все ее достоинства. Джон не мог не улыбаться, его не интересовали машины, но для этого молодого человека автомобиль был подтверждением его успешности, отлитым из металла. Он готовился стать дипломированным бухгалтером.

– Не слышно ж ничего… На сцене гвалт! – притворно распахнула ресницы я.

— В этой стране можно преуспеть, — говорил молодой человек, гладя отполированный кузов машины, — если принимать помощь от своих земляков. Вообще-то обычно мы держимся замкнуто. Некоторые живут по-другому, разумеется. Но я считаю, так безопаснее.

Аракава осмотрелся по сторонам и, как крейсер в галстуке-бабочке, отдал швартовы. И у этого тоже какие-то странные топ-секреты… Как будто театр не место шумных зрелищ, а федеральное бюро расследований.

— Безопаснее?

Начиная от шеи, по обнажённой спине и до самого копчика с ложбинкой, разделяющей заднее место на две половины, у меня поползли языки пламени. Неужели менталист вернулся? Я мельком оглянулась. Нет, это был не кумир… Щуплый дядька-статист ростом с подростка мгновенно отвёл пламенный взгляд. Они что, все тут – изголодавшиеся экстрасенсы? Шли бы лучше на выставку обнажённых женщин Рубенса – она только что открылась в музее Бункамура[98] на Сибуя[99].

— Вас могут побить, — сказал старший сын, потирая невидимую царапину на двери машины. — Или просто унизить, что почти одно и то же. Не ведитесь на риторику. И в Шотландии не лучше, чем где-то еще. Они думают, что отличаются от остальной Британии, но...

Соноэ-сан, благосклонная, пряничная, решила запечатлеть своё высочество рядом со мной на фото. Девушка из её свиты щёлкнула нас, обнявшихся близких подружек.

Джону стало не по себе. Ему казалось не очень приличным обсуждать других людей. В конце концов это была их страна, так же как Индия была его родиной. Ему бы не понравилось, если бы шотландец в Индии обсуждал недостатки индийцев. Это был вопрос вежливости, так он считал.

Наш выход. Марк, кажется, простил мне по-рыцарски все мои ляпсусы и промашки, и гладил меня по предплечью, посмеиваясь. На сцене мы окружили, как положено, сладкую парочку, и я приметила, что Нагао-сан больше не лезет мне взглядом в вырез платья, не поглаживает визуально живот и бёдра. Он лишь ловит мои зрачки. Значит, всё остальное уже рассмотрел?

— Но разве они не терпимы?

Я юлила, отводя глаза. Но тёплая рука вводила мне под кожу могущественную харизму, которая растекалась внутри, волнуя кровь. Тут Татьяна принялась падать в обморок, и я невольно подхватила её под спину, выдернув у неё кружевной веер и яростно обмахивая им слабонервную дамочку.

Молодой человек улыбнулся.

Бегу к госпоже Оцука. «Мичико-сан! Простите нас за скверную ошибку!» Пряничная невеста, позабыв, видимо, на генералке, кнут, отработанным прононсом (неужели подучила французский?) милостиво перебрасывается со мной полным набором реплик, и даже Марк, импровизируя, грамотно влезает в наш диалог, а потом тянет за локоть: «Уходим!» Времени на апарте нет. А я его подготовила нарочно для Накамура-сан, в память о несостоявшейся поездке на Одайба.

— С виду. Но иногда и глубже. Это... не так просто. Единственный способ разобраться — выяснить самому. Вы поймете.



Антракт. С генералки уходить домой до окончания спектакля не положено. По жилам растеклась приятная «харизма», дающая мне мужество вернуться в гримёрную и противостоять девичьему произволу. На другом конце кулуара вырулил навстречу господин Накамура с выражением счастья на лице. Только руки не выбрасывал вверх и не кричал: «Happy! Happy!» Неужели сейчас спросит, посетила ли я, например, Йокогаму, или видела ли я, например, на берегу Токийского залива статую Свободы с игольчатым венком на голове, подаренную Японии французским правительством?

4

– Госпожа Аш, как ваши платья?

Я замешкалась… В каком смысле?

– Всё прекрасно, господин Накамура! Только вот похудела и они стали чуть великоваты… Но зато так комфортней на сцене!

– Я дал распоряжение реквизиторам отдать их в химчистку!

– Ах, вот как… Это, наверное, из-за забытого мной на крыше Осака-эмбудзё платья? Прошу прощения! Я чувствую себя неловко… И для кинокомпании дополнительные траты!

– Ну что вы! Не беспокойтесь, всё в норме!

Горячо поблагодарив продюсера, я, будто урождённая японка, принялась искать тайный смысл в речах Накамура-сан. Может, это намёк на то, что я грязнуля, и что два моих платья, надеваемые ежедневно в течение всего лишь одного месяца в Осаке и измазанные гримом, требовали стирки?

* * *

Гримёрная была в полном составе, и у моих пузырьков и спреев лежал шоколадный батончик. Агнесса с Татьяной уткнулись в дисплей айфона и хихикали. Мива распаковывала что-то похожее на большой тостер, а Каори и Рена удивлённо восклицали:

– О, Мива-сан, похорошеем, как только сделаете нам процедуры…

Какие ещё процедуры? Тостер на бормашину совсем не смахивал… Аска елейным голосом обратилась ко мне:

– Кушай батончик! Это моя дочка выбрала для всех вас!

– У вас есть дочка? – осторожно сориентировалась я на местности.

– Да, ей восемь, в третьем классе начальной школы…

– Хорошая у вас девочка, – похвалила я шлифовщицу, – передайте ей большое спасибо!

Всё в ажуре. Гримёрная – эталон филантропии…

– Татьяна, иди-ка сюда, в наш уголок красоты. Сейчас сделаем тебе распарку и чистку лица… Кожа прямо засияет к премьере в Токио… Ой, прости… – поняла свою оплошность врачиха, – она у тебя и так в отличном состоянии, но будем поддерживать лоск паром и сыворотками…

Кожа у Татьяны была далека от лоска. Не загримированная и не напудренная, она походила на серую апельсиновую корку. Таня энергично проехала по циновкам на ягодицах к тостеру, а Мива, заканчивая приготовления к процедурам, сняла целлофановую плёнку с зеркала, вделанного в чудо-аппарат. И тут энтузиазм у Тани пропал.

– Ой, нет, Мива, совсем не хочется на себя в зеркало глядеть!

Вот это неожиданность! Ни дать ни взять – образец скромности и самобичевания!

– Знаете, Аракава-сенсей организует в субботу вечером поход в бар на вечеринку. Танго с аргентинцами не желаете потанцевать? – сделала я объявление.

Никто танго танцевать не желал…

– А я в субботу не могу, – сожалела Рена.

– А мне ещё учиться и учиться… – вторила подруге Каори.

Надев наушники, я съела шоколадный батончик Аски. И никто меня не потревожил до финальной сцены спектакля.

* * *

Спустившись по команде режиссёра на поздравления и напутствия перед завтрашним открытием гастролей в Токио, я снова пряталась за спины творческих людей, стараясь не попадать в поле зрения маэстро. Но Нагао-сан менял ракурс и как бы я ни хитрила, ласковые карие глаза были на мне.

Перед выходом из театра, пока я возилась с молнией на сапогах у обувных шкафов, подошёл Абэ-сан, поэтому выходить «повезло» вместе. Театралов ни впереди, ни сзади нас не было, и агент 007 отключил высокое напряжение.

Мы беседовали о тёплом деньке, о многочисленных мелких ролях, сыгранных Абэ-сан то тут, то там, в различных городах и театрах империи. И почти всегда попадал на спектакли, где примой была Фуджи-сан. Недалеко от отеля я предложила ему посидеть в спокойном кафе. Коллега отчаянно согласился…

Помня о том, что Абэ-сан достаточно прямолинеен – если нет свидетелей или ушей, которые, как оказалось, имеются у закулисных стен, я пожаловалась на ситуацию в гримёрной и употребила слово «идзимэ», недозволенное, ущемляющее гордость японцев за свою страну и школу. Абэ-сан оставался непоколебимым:

– Госпожа Аш, вам, наверное, показалось… Никто вас не третирует – это обычная жизнь в женских гримёрных.

– Так между собой девушки-то ладят! Только на меня некоторые здорово ополчились…

– А вы не думайте! Сознание, лишённое мыслей, обретёт просветление! – изрёк коллега, сыгравший, наверное, и буддийских монахов.

– Голова вроде дана, чтобы мыслить, не так ли?

– О-хо-хо… Знаете, у нас в Японии умный мужчина с опаской относится к красивой женщине. Он и не подойдёт к ней, если не выпьет. А вот так, запросто, как у вас на Западе, сказать женщине: «Вы – красивая» – чревато… чревато… Красивая женщина может обидеться… А насчёт женского пола, конечно, не знаю… Их реакции мне непонятны… никогда не играл женские роли… Наверное, красота другой женщины мутузит у них инстинкт доминирования…

– Прошу прошения, Абэ-сан… Не поняла… Му… му… чего?

– Му… ту… зит!

– А-а! Му… ту… зит! А как это – мутузит?

– А вот так: мутузит!

– О-о, теперь ясно… – рьяно шевелила мозгами я, ища логику.

– Так что не думайте, госпожа Аш… Не думайте…

Глава 4

Весь актёрский состав и художественно-постановочный коллектив утопал в бархате зрительного зала. На сцене, у алтаря с подношениями из фруктов, репы и зелени томился на табурете синтоистский священнослужитель, пока продюсер и режиссёр толкали речь. И снова, как в Осаке, Нагао-сан, разыграв робость и конфуз, поднялся на сцену и преклонил венценосную голову перед божеством. И мы все, сложив руки лодочкой, тоже молились вместе с ним: кто божествам и духам, кто скелетам, закопанным в палисаднике, кто бабочкам в животе, а я нынче уже молила театрального бога не об актёрской славе и не об успехе в шоу-бизнесе, а о более важных вещах: чтобы мне не наступили на шлейф платья, чтобы «случайно» не пропал мой накладной хвост, и чтобы не упасть на сцене.

Маэстро так низко склонил голову, что японский мандарин размером с американский апельсин, по закону линейной перспективы, украшал не алтарь, а его авангардную стрижку с взъерошенной чёлкой.

Через полчаса мы освободили зал, уступая его зрителям, и разошлись по гримёрным.

В нашей комнате стояла райская благодать, возможная лишь тогда, когда женщина сидит перед зеркалом и пытается кардинально похорошеть. Изредка раздавались мягкие звуки откупоривания лосьонов, шуршание целлофановых пакетов, в которые летела скомканная косметическая вата. Аска приоткрыла рот, покрывая втором слоем туши второй ряд накладных ресниц. Агнесса потрясла флакон с тоником, освежила лицо и прихлопнула по щекам. Татьяна приглушённо выругалась: «Вот блин!», попав щёточкой с тушью мимо ресниц. Агнесса засуетилась, предлагая подруге помощь. Мива, естественно, без конца прикладывалась к бутыли с антисептическим гелем, и его пшиканье дезинфицировало гримёрную от вируса вражды и распрей. Но райскую благодать оборвал стук:

– Цветы для госпожи Аш! Распишитесь!

Госпожа Аш вскочила, глянула на девичник, подозревая, что данное событие вот-вот отмутузит у них инстинкт доминирования и крикнула: «Минуточку!»

Ещё одна цветочная композиция стоимостью в двести долларов! Огава-сенсей поспешил… Не положено! Я получила цветы раньше шоу-звёзд! Скульптура в золотистой плетёной корзине, сотворённая из раскидистой ветви красной камелии, нежно-розовых гвоздик, адажио белых лилий с голубыми пушистыми гортензиями и крещендо из колосьев и стебельков цвета полированного золота, зелёной дымки, серого нефрита, листьев мяты… Божественный дар раскинулся во всю ширь кулуара и я перенесла его чуть поодаль, в нишу между настенным зеркалом и вешалкой для верхней одежды.

Нет, цветочный инцидент, кажется, не произвёл пертурбаций в создании образов мальвин и дюймовочек. Лишь образ Татьяны стал похож на ножевую сталь.

Рена и Каори выпорхнули вниз, к сцене. Аска, готовая к танцу любви, тоже отбыла из гримёрной. Мне осталось только застегнуть молнию на ядовито-зелёном наряде и… От топота за дверью я испуганно оглянулась. Взбешённая Аска возвращалась…

– Убери цветы от зеркала! Они там мешают!

– Куда же мне их убрать? У двери места совсем нет, и ты же первая споткнёшься о корзинку.



– Поставишь возле туалета, там свободней! – выплеснула на меня свой инстинкт Аска и ушла творить прекрасное на подмостках.

Ох, непременно так и сделаю… Молнию придётся застёгивать на ходу в кулуаре, получив прямо по лбу шоколадным батончиком…

Джон зашел в епископальную церковь, поддавшись порыву, потому что шел мимо и увидел, что скоро начнется служба. Его воспитывали в традициях южноиндийской церкви, которая была англиканской, и он знал, что здесь ее называют епископальной. Он сел сзади, за ряд или два от остальных немногочисленных прихожан. Пожилая женщина, обернувшись, улыбнулась ему, и Джон кивнул ей в ответ. Осмотревшись, он стал читать литургию и увидел знакомые, выученные в молодости слова, которые вызвали в нем странное ощущение, что его место здесь.

Из гримёрной, что находилась напротив моего букета, выходили статистки.

Он рано потерял веру и помнил день, когда это случилось. Ему было шестнадцать, и школьный учитель богословия заговорил о всемогуществе Бога. Джон посмотрел на своего соседа и, подтолкнув его, спросил: «Но если Бог может сделать все что угодно, почему он позволяет одним людям причинять страдания другим? И почему не наказывает плохих людей?»

– Тут, у зеркала, мои цветы… Вам не помешают? – спросила я у них на всякий случай.

Мальчик приложил к губам палец, призывая замолчать. Но Джон продолжал, и его сосед в конце концов прошептал: «Разве ты не знаешь? Это все вранье. Все, чему они нас здесь учат, — вранье. Это такая же выдумка, как индуистские боги. Ганеша и остальные. Просто притворяйся на уроке, что веришь в эту ложь, а потом забудь, и все».

– Нет-нет, совсем не помешают! Даже наоборот! Красивые! – откликнулись милые девушки.

И Джон притворялся, что верил, но не более того. Позднее, стоя у анатомического стола в мединституте и глядя на тело, распростертое перед ним, — уличного торговца, как он предполагал, или подмастерья чернорабочего, тело, отмеченное трудом и невзгодами, — он знал, что принял правильное решение. Потому что в мире не могли одновременно существовать всемогущий Бог и страдания. Это не имело смысла и не несло утешения. Если кто-то искал в этой жизни утешения, думал Джон, то было бы лучше искать его в перспективе как-то облегчить страдания.

* * *

Пока занавес был закрыт, многие актёры ждали начала спектакля прямо на сцене. В занавесе имелась дырочка для подсматривания за публикой. Я глянула в неё: тысяча пятьсот зрителей, ни одного свободного места.

Тем не менее сейчас он сидел в церкви просто по причине одиночества, притворяясь верующим. Он посмотрел на знакомый символ — на крест. Теперь крест ничего не говорил ему — в религиозном смысле: это был символ его народа, символ просвещения перед лицом индуистских богов и ритуалов. И все же крест всегда казался ему жестокой вещью — инструментом казни, в конце концов. Насколько лучше смотрелся бы Ганеша, с его добродушным выражением лица, слоновьим спокойствием и ста сорока именами.

Марк с Джонни почему-то уже стояли порознь, не по-приятельски. Татьяна болтала с Гото-сан у первой кулисы. Подошёл господин Нагао, осанистый, входящий в роль. Он едва кивнул Марку, а с Джонни сыграл в камень-ножницы-бумагу. Татьяна нарочито громко хохотнула, наблюдая краем глаза за развлечением своего партнёра с маэстро. Вступительная мелодия загнала народ за кулисы и занавес открылся…

Джон сидел во время службы и думал о родине. От тоски по дому не было лекарств — ни одного. Все, что оставалось человеку, — это ждать, пока боль утихнет, и Джон знал: это случится. Он тосковал по дому в Дели, где в первый год своего медицинского обучения жил в шумном студенческом общежитии, славившемся подозрительной пищей и громкой музыкой. «Моя проблема — одиночество, — подумал он. — Мне нужна семья. Место, куда можно вернуться, место, где все знакомо».

Отыграв взбалмошную леди с картонками, журящую матроса Джуна, я обнялась с «китайцем», погладила по кителю капитана Кена и вышла в кулуар из правой кулисы. На другом конце кулуара, будто подстроив «случайное совпадение», показался Нагао-сан, идущий навстречу. Аудиенция была неизбежна. Кумир упёр в меня ласковый взор и широко заулыбался. Я разыграла так же виртуозно и счастливую улыбку, и негу во взоре. Мы с хозяином пересеклись у входа в его гримёрную, а там, в конце пути, меня ожидал рыболов. Я оглянулась. Нагао-сан уже не было и мы с господином Кунинава, мотая леску на удочки, обменялись уловом: моей килькой и его тунцом.

После службы к Джону подошла улыбнувшаяся ему женщина и прикоснулась к его рукаву.

У нас в комнате поправляли грим Каори и Рена. Обе энергично похвалили подаренную мне цветочную композицию.

— Вы должны выпить с нами чаю, — сказала она. — Там, в подвальном помещении. Мы будем вам очень рады.

– Аска требует переставить цветы к туалету. Они якобы ей мешают, – решила я найти себе союзниц. – Девушки из гримёрки напротив сказали, что им не мешает, а даже украшает…

Он готов был уже отказаться, когда она спросила:

– Ой, нет, убери! Раз Аска-сан требует! – понизила голос до шёпота Каори. – А то они погибнут!

— Вы из Южной Индии?

– Как так погибнут? Я вообще-то ухаживаю за ними, поливаю, подрезаю кончики стеблей, чтобы дольше сохранились.

Его тронуло, что она поняла. Некоторые в лаборатории считали его мусульманином, что говорило о степени их равнодушия к окружающим людям. Но эта женщина знала, и ее приглашение было искренним.

Антракт. Все в сборе. Пора надевать наушники. Брайан Адамс своим уникальным голосом с хрипотцой запел «Please forgive me», и на словах «I can’t stop…» девушки всполошились. А больше всего мы с Агнессой – у нас над зеркалами сушилось бельё, то, что с двумя чашечками плюс бикини, их срочно требовалось сдёрнуть и куда-нибудь затолкать. Мива раздвинула кружевные занавески, мешающие подглядыванию за нашими маленькими женскими секретами, и в комнату въехала коробка, а за ней Кейширо-сан.

— Да, — сказал он. — Из Коччи[10]. — Он употребил новое название, но поправил себя — она могла не знать: — Из Кочина.

– Это вам от господина Нагао! Кушайте витаминки… Для здоровья… Кхе-кхе…

— А, Коччи, — ответила женщина. — К нам приезжали оттуда несколько лет назад. Кажется, какой-то епископ. Я помню его роскошную рясу.

Витаминки были величиной с апельсинки, точно такие, что лежали на алтаре утром как дань приверженности божествам и духам. Можно было, конечно, провести аналогию с утренним обрядом и предположить, что у маэстро в нашей гримёрной завелось какое-то божество и что он щедрыми подношениями выражает своё преклонение перед ним и ищет его благосклонности. Но, по совету Абэ-сан, мне полагалось «не думать», поскольку сознание, лишённое мыслей, обретёт просветление.

Она проводила Джона вниз по лестнице в зал. Несколько человек сидели здесь за раскладным столом, на котором стоял чайник. Когда подали чашку чая, он гадал, что подумал бы о нем молодой бухгалтер, тот, с крутой машиной. Он бы, конечно, посмеялся, увидев Джона. Но, с другой стороны, почему надо смеяться над людьми, которые не хотят никого обижать?

У всех, кроме меня, испортилось настроение. Татьяна расшвыряла макияжные принадлежности, Аска налила кофе себе одной, а в мою сторону изрекла:

Он стоял с чашкой чая и говорил с женщиной, пригласившей его. Но тут ее отвлекли, и он остался в одиночестве. Джон посмотрел по сторонам. От него требовалось пробыть здесь минут десять, не больше, это было вполне вежливо. Потом он мог вернуться в свою квартиру, дождаться вечера и пойти в кино или поужинать в ресторане, если бы вдруг захотелось сорить деньгами.

– Ты переставила цветы к туалету?

На обратном пути из церкви Джон зашел в кофейню в конце своей улицы. Когда он стоял за высоким столиком, неловко дуя на горячий кофе, молодая женщина — на пару лет младше его, а может, и ровесница — спросила, будет ли он читать газету, что лежала перед ним на столике. Он отрицательно покачал головой. Женщина сказала:

– Нет, не переставила и не переставлю, – отфутболила я мальвину и надела наушники.

— Вы живете в квартире надо мной, не так ли? Я вас видела.

Но дослушать Брайана Адамса никак не удавалось. У меня к спине прилипал девичий яд, а грохот на угловом VIP-месте госпожи Аски заглушал христианский гуманизм песнопения «Please forgive me». К тому же Татьяна полоснула взглядом-лезвием по моему отражению в зеркале так, что на нем остались царапины. И потом только Адамс допел: «I can’t stop loving you»[100].

Джон раньше не встречал её. Пока он видел только одного соседа с первого этажа — мужчину средних лет, жившего с женщиной помоложе.

* * *

Соседка протянула руку для рукопожатия.

Перед сценой бала я прогулялась по кулуарам. На третьем этаже, у гримёрной господина Кунинава стояло несколько горшков с белыми орхидеями. Второй этаж поклонники Фужди-сан и госпожи Оцука превратили в тропическую оранжерею. А на первом этаже – тайские джунгли, орхидей было не счесть, и все – для короля японской поп-музыки. Среди стеблей, изогнутых под тяжестью дивных цветов, созданных из туфельки Афродиты, встал на дежурство кроткий ангел с голубым бантом и глазами грустной жучки в зоомагазине, умоляющей: «Купите меня! Я хочу быть вашей!» А мы все, креолины и смокинги, столпились у чёрных штор, ожидая, когда сцену и кулисы освободят разноцветные кимоно, черно-белые хакама[101] и деревянные сандалии гета[102].

— Человек должен быть знаком с соседями, — сказала она, улыбаясь. — Кто знает, когда приспичит у них что-то одолжить.

— Я буду счастлив одолжить вам что-нибудь, — сказал он. — В любое время. — Вспомнив все, что имелось у него в квартире, Джон улыбнулся: — Правда, мне нечего вам одолжить. То есть у меня в квартире нет никакой еды. Ни сахара, ни молока, ничего другого, что обычно одалживают. 

Из гримёрной вышел маэстро, недовольный, держащий руку в белой перчатке у лица, как будто укрывался от пощёчины. Актёры делали вид, что всё чин чином. Одна я, оторопев, не могла отвести глаз от хозяина, панически ища логику в данном курьёзе. У ангелочка участилось дыхание и белые орхидеи заколыхались. Пройдя мимо Агнессы, Нагао-сан убрал руку от лица, и моё мышление возликовало, найдя уместное объяснение: маэстро прячется от осточертевшей жучки! Тут шторы раздвинулись и мимо нас промчались пять кимоно и три хакама, топая деревянными гета. После чего наша ватага почтительно расступилась, пропуская всенародного любимца вперёд, и вслед за ним заполонила арьерсцену.

Ее рассмешило прозвучавшее признание.

Агнесса, совсем не пекущаяся о своей репутации, продолжала тактические манёвры, чтобы и за кулисами быть на виду у хозяина. А Аска прямиком направилась на «позицию» у самой сцены, поскольку изучила повадки маэстро, а тот имел привычку именно здесь задерживаться на пару минут перед выходом к зрителю. И эта пара минут была для нашей мальвины как разлюли-малина: она жеманилась, глядела в зубы идолу, вставляла банальные шутки, сама над ними хохотала и хлопала кукольными ресницами. Но на этот раз настроение у кумира было паршивое и он, не мешкая, пробился через баррикаду из голубого капрона и остервенело выбежал на подмостки играть большую любовь.

— Тогда вы должны прийти и поужинать со мной. Придете?

Я сама, хорошо усвоившая закоренелый в местном шоу-бизнесе метод кнута и пряника, или, в моём случае, режим абразивной дрели и шоколадного батончика, была уверена, что на премьере в Токио госпожа Соноэ одарит и меня, и публику изюминкой спектакля: репликами по-французски (причём долго и оживлённо). Так оно и вышло… Публика энергично зааплодировала. Госпожу Соноэ в Токио знали все. А это был звёздный миг для Марка… Пока аплодисменты не утихали, он инициативно приблизился к рампе и захлопал в ладони с криками: «Шарман! Шарман!» Теперь полутора тысячная аудитория устремила глаза на него, а дамы в партере, зачарованные английским щёголем, вторили: «Шарман!»

Он колебался. Его предупреждали, что люди в этой стране не всегда имеют в виду то, что говорят; например, приглашение не всегда означает, что тебя действительно пригласили. Это просто одна из форм вежливости. Интересно, ее приглашение зайти к ней на ужин было притворным или настоящим?

Нежно уводя меня со сцены, партнёр дрожал мелкой дрожью от ловко перехваченного триумфа: на премьере сидят шишкари шоу-бизнеса, и кто-нибудь из них непременно возьмёт на заметку фотогеничного, подходящего для театра и кино парня.

— Когда? — спросил он, выпалив вопрос, не задумавшись. Теперь, если приглашение было ненастоящим, девушка будет смущена. Она вряд ли сможет сказать «никогда».

— Сегодня, — ответила она. — Если у вас нет на вечер других планов. Приходите сегодня!

Мы молча отцепились друг от друга за кулисами, и Марк принялся расхаживать взад-вперёд, погруженный в свои мысли. Судя по всему, он был охвачен иллюзиями и мечтами о будущих продюсерских приглашениях. Но я-то уже догадывалась, что американские стереотипы успеха «А на следующий день он проснулся знаменитым» – не действуют в японском шоу-бизнесе, погрязшем в иерархии. Даже если кто-то и взял на заметку импозантного американца, то не будет действовать сам самычем, а посоветуется с начальником, а тот соберёт консилиум из начальников, все вместе взятые начальники изучат страницу Марка в Фейсбуке, просмотрят заснятую на видеодиск «Камелию на снегу», где Марк ещё не берёт быка за рога, а прилежно следует режиссуре господина Сато, ожидая партнёршу (меня) в глубине сцены, свяжутся с нашим продюсером для уточнения причин несоответствия игры статиста в версии на видеодиске и в сегодняшнем представлении и сделают вывод: «Выскочка. Непригоден. Печать наложена».

Джон принял приглашение, и они договорились встретиться внизу в семь тридцать. Он снова вспомнил, что время тут тоже не совпадает с названным. Семь тридцать может обозначать без пятнадцати восемь или даже восемь часов. Он хотел спросить, но постеснялся, поэтому кивнул, вспомнив, что в этой стране принято качать головой, говоря «нет», а не «да».

К тому же нашлось рациональное объяснение и загадке, почему не разлей вода Марк и Джонни теперь сторонились друг друга. По слухам в девичнике, наш Джонни, идеальный Ромео для Джульетты, успешно прошёл пробы на роль и с января приступает к репетициям, а затем гастроли в Токио, Хиросиме и Нагойе… заурядным статистом, без реплик. А в «Камелии» он, хоть и с репликами, но к рампе не подпущен. Марк же благодаря терпеливой «супруге» монополизирует авансцену и восхищает громогласным французским полторы тысячи зрителей, припавших к лорнетам – «Уж не Ален ли это Делон?» Но зато Джонни играет со знаменитостью в камень-ножницы-бумагу и тот, возможно, возьмёт неудавшегося Ромео под своё покровительство…



Я пощупала «ананас». С левой стороны он совсем растрепался – выпала «бриллиантовая» заколка. Наверное, отцепилась в тот момент, когда от меня отцепился размечтавшийся Марк. Надо было идти искать драгоценность – другой такой у реквизитора не было.

5

Сначала я порылась в ложбинке, разделяющей мягкое место на две половины – может, заколка скользнула по оголённой спине прямо туда? Затем покопалась в чашечках – порой инородные предметы попадают и туда. Спустилась с четвёртого этажа, тщательно осмотрев все ступеньки и лестничные пролёты, ковровую дорожку кулуара на первом этаже, потрясла чёрные шторы, проникла в закулисное пространство, шаря глазами по ковровому покрытию в полутьме арьерсцены.

У второй кулисы, взятый в блокадное кольцо мальвинами, господин Нагао рассказывал что-то весёлое. И заразительно смеялся, показывая девичнику все двадцать восемь, а то и тридцать два безупречно белых и непогрешимо ровных зуба. Увидев английскую леди, кумир растерялся, как будто на лице у дамы был начерчен иероглиф «прохвост» и стал пятиться, отрекаясь от девичьего флирта. Причём никакого лицедейства – чистый экспромт, без подготовки и репетиций. Так и хотелось верить, что оторопь маэстро являлась не махинацией актёра, а реакцией порядочного мужчины, почуявшего незаслуженный разлад с подругой.



Смятение и задний ход Кесаря не остались незамеченными в его свите, состоящей из пяти голубых бантов. И все пять дружно повернулись в мою сторону.

Девушку звали Дженифер, но она попросила называть ее Джен, как все.

– Вот… Заколку обронила… Не могу найти – дала я шлифовщицам ложное направление к размышлению.

— Никто не зовет меня Дженифер, кроме матери. Мамы всегда называют детей полным именем, даже когда весь остальной мир зовет их иначе.

Осмотрев метр за метром настил под ногами актёрской братии, я нашла две больших пуговицы, силиконовый вкладыш для бюста и обёртку от леденца чупа-чупс. Затем пошла в гримёрную, где сидела Татьяна, одна, поскольку в отряд мальвин она не входила.

Джен работала в крупной страховой компании, два года назад закончила университет. Купила квартиру и в течение года сдавала одну комнату, но устала от своей жилицы, которая курила и никогда не прибиралась в кухне.

Антракт. Вернувшиеся голубые создания кто порхал, а кто и хмурился. Агнесса пошепталась с Татьяной и деловито предложила:

— Это было самое трудное решение в моей жизни, — сказала Джен. — Когда я попросила ее съехать, она посмотрела на меня очень укоризненным взглядом и спросила, всегда ли я так к ней относилась. «Тяжело думать, что делишь жилье с кем-то, кто тебя ненавидит», — сказала она. Так и сказала. Это было ужасно.

– Ну что, идём?

Подружки принялись с воодушевлением пудриться.

Джон рассказал ей о квартире, в которой жил в Дели, будучи доктором. По соседству обитал трансвестит-панджабец, который распевал на балконе болливудские любовные песни.

Мива вытащила из сумки большую тетрадь в переплёте, похожую на канцелярскую книгу, сунула её подмышку, разворачиваясь к выходу. Голос Кейширо-сан спутал все их планы. Девичник замер, подозревая, что это опять осточертевшая доставка фруктов.

— Он пел фальцетом женские партии и низким голосом — мужские. Но от души он пел именно женские. Это чувствовалось.

– Кто потерял заколку? – вопросил за дверью адъютант его превосходительства.

Джен рассмеялась:

– Я потеряла… Заходите, Кейширо-сан!

— Могу себе представить!

Уф-ф, это всего лишь заколка, не фрукты… У девичника отлегло от сердца, и все раскованно задвигались.

Он спросил, знает ли она Индию.

– Большое спасибо! А где вы её нашли? – отлегло от сердца и у меня по той же причине: слава богу, не фрукты.

— Я была там однажды, — ответила она. — Ездила с подругой в Таиланд, и по пути мы остановились на пять дней в Бомбее. Мы не знали, что делать. Вокруг нас был огромный город, и мы не понимали, как из него выбраться.

– Там, прямо на границе поворотного круга и первой кулисы, – носком кроссовки «пограничник» провёл черту от левой створки двери к правой и забавно подвигал коленями, будто танцевал «буги-вуги». Реквизит на вешалках закачался от развязанного хохота и восклицаний соседок: «Кейширо-сан! Кавайи! Прелесть!»

— Не хотел бы я застрять в Бомбее, — согласился Джон.

– Подождите… Это ещё не всё… – промолвил кавайка[103] и вытащил из-за двери пузатый целлофановый кулёк с яблоками от Нагао-сан, видимо, только что наспех купленный.

Ему показалось, что она колеблется по поводу следующей фразы, словно взвешивает, стоит или нет говорить ему про свои впечатления об Индии. Так было всегда. Никто не хотел говорить, что думает на самом деле, но он прекрасно знал.

Девичий смех внезапно утих, а посему Кейширо-сан экстренно свернул знамёна и исчез. А кулёк с фруктами одиноко лежал на циновках, нетронутый…

— Можешь мне сказать, что ты думаешь, — произнес Джон. — Индия шокировала тебя, не так ли?

Мне бы тоже не лишне было экстренно схватить сиди-плейер с наушниками и улетучиться как можно скорей. Согласно частоте и количеству доставляемых фруктов мозговитые шлифовщицы, функционирующие на женской интуиции и инстинктах, уже затачивали свои шлифовальные станки. А у меня, вместо того, чтобы дать дёру, расшалился логос, толкающий к домысливанию того, что скрыто от глаз, красноречиво недосказано и явно вдалбливается мне в голову: «Соседки любят калорийный шоколад, пончики от \"Мистера Доната\" и гамбургеры из Макдональдса, а я прошу у тебя прощения за давешнее веселье за кулисами с твоими соседками посредством одних лишь низкокалорийных фруктов, для фигуры… так сказать…»

Она отпила вина из бокала. Они сидели в гостиной, прежде чем приступить к ужину на кухне.

Похоже, те три шага назад, вырвавшие хозяина из блокадного кольца капрона и сюсюканья, здорово отмутузили весь набор инстинктов у наших девушек, а в особенности звезданули по их инстинкту продолжения рода со звёздами. И больше мне их ничем не задобрить. Ни перестановкой цветочной композиции Огава-сенсея к туалету, ни частой уборкой гримёрной пылесосом с всасывающей турбощёткой, ни смачными кукисами, ни даже заменой грозного оружия с чашечкой D на миротворческий, как Гринпис, нулевой размер. У многих здесь был синдром Мэрилин Монро. Красотка из джаза, с очень объёмной грудью, устраивала истерики на съёмках, если у второй ведущей актрисы по какому-то недоразумению грудь оказывалась больше.

— Да, — сказала она. — Я была в шоке.

Напудренные Татьяна и Агнесса ушли, запнувшись о кулёк с яблоками. Мива с канцелярской книгой подмышкой и с канцелярской рачительностью перешагнула через угощение от Нагао-сан. Смех Каори и Рены растаял на лестничной клетке. Одна Аска сидела в гримёрной, и явно чувствовалось, что она ищет повод придраться ко мне.

— Расскажи мне, — попросил он.

Чтобы положить конец её мукам происков, я поместила яблоки в укромное место под реквизитом, затем с Брайаном Адамсом в ушах и Борисом Гребенщиковым в сердце спустилась к своим сапогам.

— В общем я никак не могла привыкнуть к явной нищете стольких людей. Не просто нескольких людей, а миллионов. Людей, у которых нет ничего. Людей, которые нашли приют у обочины дороги или на краю железнодорожной станции, на шестах у них висят какие-то жалкие тряпки, их окружают кучи вонючего мусора, в котором роются собаки.

Неподалёку от служебного входа в театр кроме фруктовой лавки находилось и кафе «Старбакс», где я решила пересидеть бурю с чашкой капучино. Почти застегнув молнию, я обернулась на звук шагов в кулуаре. Это был господин Кунинава.

— Такого не увидишь на юге, — сказал он и быстро добавил: — Но я знаю, что ты имеешь в виду. Мы, индийцы, стараемся не замечать этого. Или замечаем, но не считаем чем-то исключительным, потому что так было всегда. Мы видим этих бедняков и знаем, что они были всегда, как деревья, камни или облака на небе. Просто часть пейзажа.

– Привет! Куда идём? Скоро третий акт…

Он следил за ней, когда говорил. Было трудно объяснить людям, которые не понимали, которые считали, что вся Земля должна быть такой же, как их маленький мирок. Им тяжело было понять, что где-то все по-другому, просто потому, что так сложилось, так распорядилась история.

– Да вот, сбегаю за крепким кофе… что-то в сон клонит, – отчиталась я земляку, сняв наушники.

— ...Просто часть пейзажа?

– А что слушаем?

Он кивнул.

– Брайан Адамс… Вы наверняка слышали его хиты? Ну, например, «Please forgive me», или «Straight from the heart»? Певец – супер, и тексты у него богемные… похожи на поэзию Артюра Рембо[104].

— Не стоит думать, что я бесчувственный. Я за то, чтобы исправить ситуацию. Дома я голосую за тех, кто хочет что-то исправить. Но порой думаю, а можно ли что-то изменить. Иногда мне кажется, что невозможно. Слишком много людей. На место в спасательной лодке чересчур много претендентов.

– Ох, заинтригован! Я ведь чуть не поступил на мастер-класс по Артюру Рембо в университете…

— Ты так думаешь?

– В самом деле? Значит, вы, Кунинава-сан, не только блестящий актёр, но и эрудит! Лирику Рембо читать трудно… Вот, возьмите, хоть и без бокса! – открыла я крышку плейера и двумя пальцами передала компакт-диск рыболову.

Тот тоже протянул большой и указательный палец, готовясь аккуратно его взять, и в тот самый момент за его спиной возникла крошка-статистка в бедняцком кимоно. Она отвесила поклон звезде телесериалов и прошептала: «Прошу любить и жаловать», – глядя на мой диск.

— Да, думаю. В Индии слишком много людей, которым нужна помощь. Все очень просто. Индия — богатая страна по многим признакам. Мы запустили спутник. У нас много больших предприятий. И не только. Но большинство жителей все еще борются за выживание. Поэтому, если кто-то хочет чего-то добиться в жизни, он старается уехать. Посмотри на компьютерщиков, врачей, на тех, кто эмигрировал в Соединенные Штаты. Они уезжают и уже не возвращаются. Дают брачное объявление в «Таймз оф Индия»[11] и заводят семью за рубежом. И каждый, все до одного, думает: хвала Господу, что я вырвался из Индии. — Он посмотрел на свой бокал. — Хочешь знать кое-что? — сказал он. — Я не уверен, что люди здесь понимают, что чувствуем мы там, в Индии. Мы видим вашу жизнь — жизнь, которую вы ведете на Западе, где все чисто, хорошо отлажено и у всех есть деньги, и говорим себе: «И я! Я тоже хочу так. Я хочу жить там». — Он замолк ненадолго. — А разве ты думала бы иначе? Если была бы жительницей Бомбея, скажем учительницей, которая может работать за восемь тысяч рупий в месяц, и знала бы, что кто-то в Сиднее, или Париже, или где-то еще получает в десять, пятнадцать раз больше за ту же работу, а может, и за более легкую. А чего бы захотела ты?

– А ещё, Кунинава-сан, там есть одна обалденная песня…

Она улыбнулась.

Я не договорила, увидев, как из закулисного пространства прямо на нас выходит господин Кейширо. Он прошёл за спиной рыболова, перехватив мой взгляд, полный обожания и любви к хитам Брайана Адамса, но устремлённый на Кунинава-сан. Затем обозрел мою пустую, уже без диска, руку, отдаляющуюся от звезды. И погрустнел, сделав наверняка ложные выводы и жалея хозяйские деньги, потраченные впустую на килограммы фруктов.