«ЧАО, МУТЕР!»
До выборов четырнадцать дней.
Мои штабисты полны оптимизма и пашут как лошади. На кухне у Гаши не остывают кастрюли. Она тоже весела, напихивает всю ораву своим варевом и жаревом, доит щедрую Красулю, в холодильнике свое молоко не переводится.
И только мы с Карловной знаем точно — все напрасно. Мы уже продуваем. В общем, продули…
Сели на пару с нею втихую от всех к компьютеру, просчитали варианты.
И — первые — поняли.
Нам концы.
Хоть пупки развяжи — за меня будет процентов шесть, максимум семь сомовских.
У Зиновия почти пятьдесят.
Начальник порта болтается где-то в районе трех.
Но его и так никто всерьез не принимает.
В общем, щеколдинский кукольный театр меня делает по всем параметрам.
Лохматик тоже о чем-то догадывается, спрашивает:
— Ну что, Лизонька? Пора сливать воду? Или у тебя есть, как в рейхе у незабвенного Адольфа, какое-то «вундерваффе»? Чудо-оружия вроде «фау» еще не отрыла?
Может быть, уже и нашла.
Свое чудо-оружие.
Последний шанс.
Только про это никому знать не дано.
Шлепнусь мордой в дерьмо.
Так это только моя персональная морда будет и мое полуродимое дерьмо.
Они-то при чем?
В общем, я даже к Эльвире в парикмахерский салон зарулила, почистила перышки.
Помирать надо красивой — это я по первой Туманской запомнила.
Ну, без Кыськи у меня бы ни фига не вышло.
А так она у меня десантировалась в щеколдинский штаб. На своем скутере.
Когда в своем моторизованном прикиде и каске она входит в их вестибюль, Зиновий в светлом элегантном плаще, шляпе, отложив букет цветов на стол, пьет кофе, оттопырив мизинчик. Виктория работает на компьютере, перегоняя распечатку на принтер.
Лениво-снисходительный пиарщик Петровский тщательно чистит свою трубку ершиком. Ему просто скучно.
— Зюнечка, лапочка, а я к тебе, — говорит Зюньке Кристина.
— Подождите секунду, мадемуазель. Значит, ваша встреча с птичницами прошла удачно, Зиновий Семеныч?
— Даже хлопали… Вон… Цветы всучили… Некоторые плакали…
— Плакали?
— Ну, когда я им впилил про детскую беспризорность… По вашим параграфам…
— Слезы — это более чем хорошо! Что там у нас, Виктория? По последнему опросу…
— В принципе нам здесь больше нечего делать, Юлий Леонидыч. Можем паковать чемоданы. Финишную прямую они проскочат и без нас на инерции… накатом. По последним опросам, Басаргина возьмет максимум восемь процентов, этот… из порта… полтора… Остальное Зиновия Семеныча.
— С вас шампанское, Зиновий.
— Сбегать?
— Да не сейчас. На инаугурации.
— Чего тебе, Кысь?
— Тебя папа Степа попросил к нам домой подбросить… Чего-то там обсудить… Не знаю…
— Что это он на ночь глядя?
— Давай… Давай…
А я почти рядом.
Вся такая благоухающая и прекрасная. Почти трепещущая. Словно на первую свиданку заявилась. Хотя, возможно, она для меня станет и последней.
Сижу себе на бережку у моста, на днище старой «казанки», слушаю, как на пляжном радиостолбе Москва что-то талдычит про цены на баррель российской нефти.
Мне бы их заботы…
Кыся на своем скутере, на заднем сиденье которого сидит Зиновий, лихо скатывается с берега и тормозит прямо перед моим носом.
— Ты что, обалдела? — перепуганно дергается Зюнька. — Куда ты меня приперла? Меня же Ирка ждет… Я…
— Спасибо, Кысь. Теперь это мои дела.
Кристина, газанув, уносится прочь.
— Давно не виделись, Зюнь… — поднимаюсь я. — Да ты не обмочись. Я с миром.
— Чего тебе надо? Чего?! — Он пробует закурить, но роняет пачку. Я поднимаю ее, выдергиваю сигаретку, вставляю ее ему в зубы и чиркаю зажигалкой.
Зиновий крутит головой, озираясь, до него наконец доходит, что мы одни. Только далеко от нас по пляжу вдоль Волги ходит какая-то бабка и выискивает в песке пустые бутылки.
Он немного успокаивается.
Я разглядываю его — смешно, но сейчас он похож на пуганого белокурого пацаненка, которого застукали, когда он занимался под одеялом весьма приятным, но стыдным делом.
— Ну что, Зюня, сделал ты меня?
— Ну еще неизвестно… Как повернется…
— Сделаешь… Они сделают… И меня сделают… И тебя сделают… Когда-нибудь…
— Я не хотел, Лиза. Честное слово, не хотел.
— Уходи из города, Зиновий.
Он еще ничего не понимает:
— Как это — «уходи»? Зачем? Куда? Когда?
— А вот прямо сейчас. Сейчас от них не уйдешь — никогда не сможешь.
— Ты… ты с ума сошла, Лизавета.
— Совсем нет. Ну ты на себя-то посмотри. Какой, к чертовой матери, из тебя мэр? Ну кончится эта свистопляска, смоются твои пиарщики… И дальше что? Все как было?
— Слушай… Ты их просто не знаешь… — лихорадочно бормочет он. И все озирается: — Ты ничего тут не знаешь… Ты деда не знаешь… Он не прощает… Они же… они же просто убьют меня…
— Не трусь, Зюнька. Чтобы убить, тебя еще догнать надо.
Он задумывается. И это уже хорошо.
Я даже не ожидала, что он еще хоть немного умеет думать. Без них. Сам.
Глаза его подсвечиваются сумасшедшей надеждой:
— Слушай… а давай вместе, а? Ты же тоже можешь…
— Уже нет.
Теперь он хватается за малейший предлог. Как за соломинку.
— А Гришка? Гришка как же?
— А он с Кыськой каждый день катается. Вот она мне его и завезет. Думаю, в Плетенихе покуда его никто не достанет. За него не бойся. Что бы ни случилось, я его не оставлю.
— А… Ирка?
— А ты уверен, что он ей будет нужен? Без тебя? Я — нет.
— Не знаю… Как-то… Вот так… Как в омут! С головой… Нет… Нет… Ты за себя не бойся… Я тебя в обиду никому не дам… Они тебя не тронут… Никто не посмеет… Нет… И давай так, Лиза: я тебя не видел, а ты меня.
Конечно, это подлянка.
Запрещенный прием.
Но больше мне ничего не остается.
Я снимаю с него эту дурацкую шляпу, треплю по спутанным мягким волосам и засаживаю из главного калибра. В упор, расстрельно:
— Ты меня любишь, Зиновий?
Как я теперь знаю, часа три после нашего рандеву щеколдинская команда с примкнувшими к ним персонами ничего не ведала.
Но к часу ночи все пошло срабатывать.
В люксе помощница пиарщика Виктория готовила его к поездке в область, к Кочету, собирая в его кейс отчеты, заключения и прочую труху.
— Господи! Как мне обрыдло здесь все! У одной колорадский жук сожрал картошку, у другой не сожрал… Юлик, до Москвы рукой подать, третье тысячелетие на дворе, а у них и конь не валялся… Совершенная дикость! И высшее достижение цивилизации — городская баня, которую еще купцы для себя ставили. Рай для идиотов.
— Ну и кто бы нас кормил, если бы не было идиотов? Я же Большого Захара намерен, Викочка, на дополнительный гонорарий раскрутить! Трясти так трясти… Возьми-ка трубочку… Я уже сплю…
Пиар-девица снимает трубку:
— Алло… Да, мы. Послушайте, вы можете не гундосить, Ираида Анатольевна. Ах, это вы рыдаете… Что?! Кто?! Но этого просто не может быть! Просто потому что так не бывает.
— Что там еще у этой девки?
— Это не у нее! Это у нас! С тобой! Ну, кретин! Ну, скотина! Ну, сопля! Смылся, а? Сбежал, а?!
— Кто… сбежал?..
— Кандидат, Юлий Леонидыч, кандидат. Нет, мне такое и присниться не могло!
— Едем! К ней!
— И так добежим… Рядом же… У этих питеков тут все рядом!
Злобно-заплаканная Горохова с назревающим фингалом под глазом сидит на диване, закинув голую ногу на ногу, и курит. Петровский просматривает конверт с письмом. У стола со столовым серебром и посудой к ужину сидит Максимыч. В передней виден Чуня, который обыскивает одежду Зиновия на вешалке.
— Ну и чего там, пиар? В Зюнькином послании?
— Заявление на имя Степана Иваныча… Отказное… Гражданин Щеколдин З. С. снимает себя с дистанции.
— Что будем делать, пиар?
— Пока ничего.
— Как это? Похоже, он нас всех раком поставил. Лизка всю его публику под себя подгребет. Безвыходное положение.
— У меня безвыходных положений не бывает. Пока главное, чтобы эта новость не пошла гулять по городу. Для всех — он еще здесь, понимаете? Ну мог он на пару дней отправиться на ту же рыбалку… Слушайте, Горохова! Он вам хотя бы что-то сказал?
— Да я вон только посуду к ужину ставить стала… Влетел… Глаза психовые… Гришку поцеловал, вот на эту фотографию Маргариты Федоровны глянул и сказал: «Чао, мутер!» И на лестницу. Я за ним, остановить хотела… Не остановился… Вот — мне в глазик! Я сама себе ничего объяснить не могу.
— Ну, объяснения — это ваше дело. С меня хватит факта! Фрол Максимыч, мне из гостиницы надо кое-какие звоночки выдать. Не службу же спасения нам теперь вызывать? Ибо сказано: врачу, исцелися сам…
— Ну, исцеляйся, пиар, исцеляйся… Покуда я тебя… не исцелил… — Старец больше не замечает уходящего спеца, внимательно рассматривает голоногую Ираидку. — Ах, Зиновий, Зиновий… Какую автобиографию сам себе сгубил… Да и тебе тоже… Значит, Ираидка, ты раньше ни о чем и не догадывалась?
— Мудила… Как мешком из-за угла.
— И куда его унесло — не ведаешь? Ну, может, он хоть намекал на что-то…
— Нет. Я честно, дед. Да я бы его сейчас сама по стенке размазала… Мотоцикл этот сраный из «ракушки» во дворе выкатил… И — лататы!
— Ах, поговорить бы с юношей… Поговорить…
Максимыч поднимается, собираясь уходить. Горохову как пружиной подбрасывает:
— Эй! Эй! А мне что делать, дед?
— А делать тебе тут, Ираидочка, больше совершенно нечего. Это ты совершенно справедливо понимаешь.
— Ну ты хоть деньги какие-нибудь оставь. У меня же ни черта нету. Я смотрела… Он все выгреб…
— Корыстна ты, Ираида, и сребролюбива. Какие деньги у старичка-то? Нехорошо… Ох, нехорошо… С кормильца спрашивай… Все с него… С Зюньки-то… Ты нашарился, Чунечка? Ничего, значит? Пошли, сокол мой ясный.
Когда они ушлепывают, Ираида запирает за ними двери, задирает юбку и вынимает из-за резинки чулка пачку денег.
— Ну хоть на это совести хватило… Не выгреб…
Горохова привыкла все просчитывать молниеносно. Вытаскивает из-под стола уже полузагруженную сумку, швыряет в нее деньги, выходит в переднюю, надевает плащ, косынку, возвращается за сумкой, спохватившись, загружает столовое серебро. На порог из боковой двери выходит сонный Гришка.
— Вот черт… Ты почему еще не спишь?
— Вы уезжаете, тетя?
— Выходит, что так… Так выходит… Ты пойми, куда мне с тобой, парень? Никуда мне с тобой… Вот устроюсь… и вернусь… Вы куда с Кысей завтра с утра собирались?
— В кино… На «Бэтмена»…
— Вот ей все и скажешь. Они там все Щеколдины. И ты у меня Щеколдин. А я вернусь… Я… быстро… вот увидишь… я быстро…
— В командировку, да? Как мама Лиза? Вы же мне говорили…
— Что я говорила? А, ну да… В командировку, в командировку… Погоди-ка!
Горохова хватает ручку, выдирает лист из блокнота, быстро пишет. Протягивает записку Гришке:
— Вот здесь все написано. Для дяди Степы и тети Симы. Когда Кыська придет, ты ей покажи вот это. Не забудешь?
— Нет. А что там написано?
— Они поймут. С них не убудет. И прости меня, Гришенька… Прости…
У Ираидки все-таки что-то срабатывает. В глубине души. Если, конечно, там что-то еще осталось. Она опускается на колени, целует его, обнимая.
— Вы, что ли, плачете? А зачем?
— Так выходит… Ты иди спи… Ну, иди! Пожалуйста…
Кристина торчит в сиренях на своем скутере в Зюнькином дворе. Она и видит, как сматывается из Сомова Ираида Горохова, волоча набитую сумку на колесиках и две новые шубы на плече, норковую и из чернобурки.
Успела, значит, тряхануть Зюньку и к зиме затариться.
Кыся неторопливо следует за ней до вокзала. Электрички уже не ходят. Так что Горохова подсаживается в первый же пассажирский поезд Архангельск — Москва.
А Лыков и Ленчик, патрульно прочесывая ночной город, вдруг видят из своих «Жигулей», что под картонным Зиновием сидит Гришка в ночной пижамке, но с рюкзачком за плечами и упорно борется со сном, то и дело роняя голову в коленки. Лыков выбирается и приседает на корточки перед Гришкой.
— Здорово, Григорий.
— Здорово, Лыков.
— Ты как здесь оказался?
— Я шел… шел… к папке… и дошел… Он, как выпьет и из дому уйдет, всегда с этим дядей картонным разговаривает… Придет скоро…
— Хм… И не страшно было?
— Ты что, Лыков, не знаешь, как надо? Надо не жмуриться и говорить: «А мне не страшно… А мне не страшно…» Меня мама Лиза научила…
— Выходит, папки дома нету?
— Ага… Они там ругались, ругались… И он ушел… Сказал: «Все… Я сваливаю!» И ушел…
— Хм… Как интересно… А где… Ираида? Анатольевна?
— А она в командировку уехала… Вот с такой сумкой… И вот с таким чемоданом… И свои новые шубы унесла…
— В командировку, значит. Еще интересней. А ты, значит, один в доме остался?
— Ага… Я мультик посмотрел на кассете… Про Тома и Джерри… А потом смотрю — там такой замочек, с ключиком изнутри… Я его — щелк! И все!
— Ну и куда ты направляешься?
— Не знаю, Лыков. Я сюда шел-шел и немножечко заблудился. А папа здесь всегда останавливается и говорит сам себе: «Здорово, придурок!»
Сгорающий от любопытства Ленчик прыскает в кулак:
— Ну дает пацан…
— Помолчи! Ну а куда ты еще хочешь, Григорий?
— К бабе Гаше. И чтобы мама Лиза была. Вернулась чтобы. Я все жду-жду… а ее все нету и нету. А ты меня покатаешь?
— Лезь в автомобиль!
Гришка с ходу лезет за баранку.
— Чего это у них стряслось? Разбежались, что ли? Раз пацана без присмотра бросили? — шепчет Ленчик.
— Зюнька бы его не бросил. От Ираидки чего угодно ждать можно. Но чтобы — Зиновий? Похоже, что Зиновий Семеныч у нас куда-то слинял. А с чего?
— Непонятная картина. Может, парня к Щеколдиным закинем… Тут же рядом, налево — и сама Серафима Федоровна… Дом восемь…
— А ты принюхайся, Леонид, принюхайся. Чем с ихнего направления несет?
— Да вроде ничем. Только у меня нос заложен.
— Нос, младший сержант, Митрохин Леня, для сотрудника милиции — главный инструмент службы. Поважней табельного твоего Макарова. Его всегда правильно держать надо! Дерьмом уже от Щеколдиных несет… И наша задача — не вляпаться. А сохранить честь мундира в белоснежной чистоте. Соображаешь почему?
— Не-а.
— Есть у меня такое предчувствие, что, возможно, очень скоро мы с тобой Лизавете козырять будем.
— Ну и умный же вы, Сергей Петрович.
— Предусмотрительный…
Самое смешное, что, когда они привезли на мое подворье Гришку, он насчет меня особенно и не ликовал. Ну, вернулась мама Лиза из командировки. Как ему и втолковывали.
Больше всего ему понравились Красуля и Аллилуйя. Он заполучил с ходу две живые громадные игрушки — лошадку и коровку, буквально обмер от восторга и облизал их. И заявил, что спать в дальнейшем намерен только под попоной на сене, в гараже, куда мы их запихнули. Так что брыкался, рыдал и орал он, когда мы с Гашей тащили его в кроватку, — будь здоров!
Мы, конечно, с самого раннего утра ликуем…
Только Лохматик почему-то смутен, поглядывает на меня не без жалости:
— Вы же не дура, Лизавета. Наверняка новую дохлую крысу нам подбросят. Вы что? Думаете, все это их остановит?
Гаша фыркает и тут же раскидывает карты на гадание. И злится с ходу:
— Король треф, гад… Все время под руку лезет…
— Король треф — это есть Захар Ильич Кочет? — интересуется Карловна.
— Не думаю… — в сомнениях отвечает дотторе.
А они уже поцапались — король треф и король пиара…
Кочет в крайнем раздражении скрывается в кабинете Лазарева, запершись на пару с хладнокровным Юлием Леонидычем.
— Ну не ожидал… Не ожидал, Юлий. Какого-то Петюнчика приструнить не смогли.
— Я привык иметь дело с нормальными людьми. Этого слюнтяя я квалифицировал как абсолютную медузу, которая делает то, что велят. Захар, это первый прокол в моем послужном списке.
— Ты смотри — со мной не проколись.
— И… скоро?
— Судя по всему — в начале будущего года.
— А его куда?
— По намекам, в Совет безопасности. Ну, курочка еще в гнезде… А с этим завалом нам что делать? Слушай, времени же уже нет.
— Да уж… Я в этого идиота все вложил. Разогнал телегу будь здоров… Конечно, я постараюсь придержать эту юную даму… На компромате поработать… Она же у нас уголовная… Сиделица…
— Вот-вот… Что-нибудь вроде «Остановите воровку!», «Криминал рвется во власть!».
— Но это проблемы не решит… Поздно… Все поздно…
— Что ты лепечешь?! Тебе была поставлена элементарная задача — посадить в кресло нужного человека. Ты этого не сумел. Мне нужно было, чтобы она не просто ему продула! Мне нужно было, чтобы ее раздавили, чтобы она получила такой удар по мозгам, после которого ей там просто нечего будет делать. Чтобы и духу ее в Сомове не было. Ты этого не сделал.
— Я не понимаю, что ты нашел в этой дыре. И каким медом тебе там намазано. Но остановить ее все-таки еще можно. Правда, законные сроки на выдвижение уже прошли.
— Пусть тебя это не волнует.
— Тогда найди новую фигуру! Значительнее и мощнее, чем этот дебил и эта красавица, вместе взятые! Которая смогла бы выбить любого напрочь из этой вонючей полудеревни, которая бы придавила эту писюху известностью, чином, именем, возрастом, наконец! Сейчас модно все героическое! И такая фигура мне нужна сегодня, сейчас, немедленно… Вчера она еще была нужна!
— Где же я такую найду?
— Бутылка коньяку? За наводку?
— Ящик.
— В штабе округа.
— Чернов?
— Вот именно.
— Дохлый номер. Его и танком не сдвинешь. Нет… Не уговорю…
— Но ты же не один на него пойдешь! Со мной, Захар Ильич… Со мной… Так что давай прикинем, как мы его брать будем…
Берут они его в служебном кабинете.
С задернутыми противошпионскими шторками картами на стенах, модельками стрелялок и бухалок на стеллажах и куском искореженной брони от танка, в котором генерал горел еще в Афгане.
Горел он удачно — на плотных щеках остались только почти незаметные после пластики пятна. Вообще-то он дядька еще хоть куда (когда я его увидела позже, он мне понравился). Из таких мужиков, которые себя стараются держать в форме, не плыть, больше всего любят носить неброскую полевую форму и чем-то неуловимо напоминают непаркетных генералов царской армии.
Кучер и Петровский работают слаженно, в паре, и похожи на сватов, обрабатывающих обалдевшую невесту.
Генерал напряженно сопит, вертя в здоровенных как лопата лапах карандашик.
— По-моему, вы свихнулись, мужики.
— Наоборот… У тебя же критический служебный возраст, Даниил!.. Сколько тебе до пенсии осталось? Два месяца? Ну и что потом?
— Что-то я тебя не понимаю, Захар. Мне было обещано кое-что другое.
— Это он к тому, что сейчас на каждой фирме модно иметь своего генерала, — замечает Петровскому «вице». — Я и впрямь хотел его в Москву в «Экспорт-меха» впихнуть! К сыну… Представительствовать…
— Вот чушь-то несусветная. Ну будет Данила Иваныч там очередным почетным высокооплачиваемым славянским шкафом среди прочей офисной мебели… Среди мехов и нафталина… А тут же — живое дело! А главное, Захар Ильич, ты же его не оставишь?
— Да не чужие же… О чем речь?
— Не знаю, мужики… Не знаю… Как-то неожиданно все. И потом… С кем работать? Я же там никого не знаю.
— Нашел над чем голову ломать! Ты же даже дивизией командовал, да еще какой. Подтянешь резервы из своих отставников.
— И — форсированным маршем! Вперед! Знаменитый генерал на новой службе Отечеству! — дурашливо козыряет Петровский.
— Точно, — подпевает ему Захарий. — Да мы с тобой, Данило, там такое развернем — по всей России греметь будешь!
— Вот это я гарантирую… Насчет греметь…
— Да бросьте вы… Ну я понимаю, если бы на область… В губернаторы… Или хотя бы в вице… Как ты, Захар Ильич. Это еще как-то по чину. Есть прецеденты. А то какое-то Сомово. Там же приличного подразделения не расквартируешь. Его и на карте не видно!
«Сваты» демонстрируют глубочайшее скорбное недоумение.
— Их превосходительство… не понимают, Юлий Леонидыч.
— Не понимает он, Захар Ильич… Не понимает…
— Ну так растолкуйте…
— Это же уже почти что Москва, генерал. До столицы — рукой подать. И опять же — не Москва. Рыбалка — помереть можно! А охота! А красота! Вот так вот выбежать утречком на бережок… Для разминочки… А перед тобой — родимые просторы, — воркует пиарщик.
— А на берегу… Резиденция!
— Какая еще, к чертям, резиденция?
— Которую я тебе построю! И на крыше твой личный генеральский штандарт! Нет, он просто боится, Юлий Леонидыч.
— Не может быть!
— Трусит, — убежденно замечает Кочет. — Тем более что он, видать, уже все для себя спланировал. Ему бы в Сочах кверху пузом лежать. А на то, что Россия, можно сказать, страдает, чихать он хотел. Кончился генерал Чернов!
Генерал поднимается за своим столом и нависает над гостями. Только теперь понятно, что он просто великан перед этими коротышками.
— Ну, будя… Порезвились… Слишком уж вы усиленно из себя мартышек строите. Этот кабинет кукольных спектаклей не любит, — негромко и сурово говорит он им. — Я области слишком многим обязан. А главное, тебе, Захар Ильич. Если бы не ты, у меня в гарнизонах солдатики на одной перловке сидели бы… И у костров грелись… Из-за отсутствия топлива и электроэнергии… Я добро помню… Да и вижу, что вас что-то прижало. Так что, мужики, теперь давайте всерьез. Что там у вас стряслось-то?
Кочет оборачивается на пиарщика.
— Это не у меня… Это у него… Ты-то хоть на этот раз что-то гарантируешь?
— Нужен сверхмощный, абсолютно неожиданный, эмоциональный удар! Как бы «гром победы, раздавайся!».
— Какой еще, к чертям, гром? Хватит мне тут темнить! Раскладывайтесь!
А в Сомове про то, что Зиновия уже нету в городе и он умотал по трассе не то на Москву, не то на севера на своем крутом «судзуки», с рюкзаком на багажнике, в самом неизвестном направлении — никто ни гугу.
Кроме нас, конечно.
Пущен слух, что Зюнька агитирует за себя среди браконьеров на тонях в районе Кобыльей гривы.
Уже два дня, как Ирка Горохова перестала блеять по городскому радио — как мать, и как жена тож…
Зато почему-то к микрофонам вытащили ветеранов еще той, главной войны, которые еще остались в Сомове в живых. Ветераны вспоминают про Сталинград, Курскую дугу и Берлин… Иногда плачут…
На радиостудии беспрерывно крутят военные песни, типа: «Вставай, страна огромная…» и «В прифронтовом лесу»…
И почему-то усиленно занялись маршалом Жуковым, который к нашему Сомову абсолютно не причастен. Крутятся какие-то старые пленки из архива, в которых мемуарно вспоминается, что маршалу не дали повести страну после войны на гражданке нужным путем. И всячески поминаются нынешние опогоненные главы губерний и городов.
Которые в новых условиях…
Но с армейской закалкой…
Железной рукой…
Искореняя…
Воздвигая…
Добиваясь…
И тому подобное…
По агентурным донесениям от уборщицы из нашего отеля «Большая Волга», пиарщик Петровский абсолютно невозмутим. Ест, пьет и играет сам с собой в шахматы. Его Виктория куда-то исчезла.
В воскресенье я выхожу сама и вывожу штаб в «люди». То есть на центральную площадь, примыкающую к набережной.
Каким-то чудом у нас в Сомове все еще сохранилась эта традиция — по выходным дням при хорошей погоде весь город сползается на площадь. Себя показать и людей посмотреть.
Когда-то это еще не замощенное место называлось «бережок», потом «пятачок», потом «Брод», то есть «Бродвей», откуда гоняли доморощенных стиляг, сейчас эта площадка никак не называется, просто когда говорят: «Пошли туда…» — все понимают, куда именно.
Считается просто обязательным, чтобы молодая мамочка вывезла своего первенца в коляске на обозрение. Впрочем, и пожилые сомовцы, приодевшись, тоже не оставляют площадь вниманием. Тут же не одна семья зачиналась, с хихиканья и взаимного еще дистанционного обнюхивания.
Постоянных торговых точек тут нету. Просто по выходным начинается массовое перемещение тележек и лотков с мороженым, выпечкой и прочим с вокзала и всей набережной.
В открытую торгуют только бутылочным пивом с картонными стаканчиками.
Все, что покрепче, распивается в темно-зеленых густейших кустарниках, которыми площадь обросла мощно и давно, как волжский шкипер бородою.
Дотемна по Волге ползают оба прогулочных теплоходика. Можно даже на острова за день сгонять и вернуться засветло.
Ну и конечно по таким дням Лыков стягивает всех своих ментов к месту скопления народонаселения и бдит сам, наблюдая за обстановкой с порога мэрии, обычно парадный и даже в белых перчатках, для форсу.
Обычно тут часов с четырех дня играет вальсы, полечки и даже кое-что из попсы объединенный пожарно-ментовский духовой оркестр, инструменты для которого, кстати, закупил от своих щедрот Фрол Максимыч Щеколдин, то есть все подавалось именно так, это он местный малый бизнес уговорил раскошелиться…
Но раз в месяц Артур Адамыч выводит на люди свою гордость, то есть наш народный хор. Как бы остатки некогда могучей художественной самодеятельности. Хор здоровенный, по старой памяти считается почетным постоять в нем хотя бы на подпевках. Единственная проблема — мужские голоса. Кончаются они в Сомове. По причине отсутствия нормальных мужиков. Хористки из престарелых, в дополнение к своим кокошникам и сарафано-кофтам, нашим мужикам даже косоворотных рубах нашили, из атласа цветного, с вышивкой по вороту, перламутровыми пуговочками и кушаками.
Не сработало…
В такие дни Артур Адамыч напряжен, нервен, никого не видит и ничего не слышит. К хору он относится более чем серьезно.
Кстати, длинный смокинг, скорее фрак, доставшийся мне от Сим-Сима, мы ему все-так всучили, ушив брюки с лампасиками и убрав лишнее под мышками. Крахмалку с пластроном и новой «бабочкой» просто купили. Но ни одни лакировки на его ножищи не налезли, они у него больные, в каких-то старчески разросшихся суставах, так что мы уговорили нашего Бетховена на обычные осенние боты из войлока. И удобно, и прилично.
Так что нынче наш Адамыч может по дирижерской форменке и самому Ростроповичу вставить. Носится по площади с белой косматой гривой, весь благородно-тощий и черный, как такой музыкальный ворон-воронович…
Хористы уже нагородили мостков из табуреток, досок и прочего, в два уступа.
Агриппина Ивановна шепчет мне:
— Седня за тебя петь будут, Лизавета. Адамыч объявит.
Карловна, потрясенная могучими объемами наших солисток (из каждой щедрой на телеса тетечки можно легко выкроить три таких фитюльки, как Элга), щелкает фотоаппаратом.