— Не будем про легенды, Хакимыч, — сказала я. — Давайте про наших баранов.

— Не обидитесь?

— Там будем посмотреть.

— Возможно, я поступаю глупо, но… Вы правы, Лизавета: мы с вами действительно не чужие. Были. И потому я не могу вас не пожалеть. Я хочу, чтобы вы использовали свой шанс. В общем-то последний…

— На что?

— На спасение.

— От вас?

— Да бросьте вы!.. Я не посланник из ада, как бы ни убеждал вас в этом ваш Кузьма Михайлович! Мы ведь сидим на одной карусели, Лиза, только я всегда был ближе к тем, кто ее крутит, а вы к тем, кто предпочитает кататься, не представляя, что за механизм и что за люди ее вращают. Мне горько и больно об этом говорить, но вы совершенно не контролируете ситуацию, Лизавета.

— Можно конкретнее?

— Ну обо всем, что меня тревожит, говорить вам, судя по вашему тону, малопродуктивно, но возьмите хотя бы компьютерный сектор. Те фактически самоделки ручной сборки, которые лет шесть назад затевала Нина Викентьевна, чуть более сложные, чем бухгалтерский калькулятор, сегодня уже никому не нужны. Во-первых, идет мощный импортный вал всяких «Хьюллет-Паккардов», во-вторых, и наши спохватились. Тот же Зеленоград собирает машины почти на мировом уровне. Под лозунгом «Вчера в Штатах, сегодня в Кукуеве!». Наши, пардон, уже ваши склады под Подольском под крышу забиты «туманскими» поделками, которые мало кто берет. Это дело надо было сворачивать еще при Нине. О чем я ей талдычил… Кстати, ваш обожаемый Семен тоже хлопал ушами. Даже представить страшно, какие деньги вбуханы и заморожены в этом компьютерном дерьме!

— А вы что, видели выход?

— Безусловно! Все зависит от связей и соответствующей смазки… Нужно цепляться к системе образования! Школы, особенно какие-нибудь провинциальные, все слопают. Внедряться надо в глубинке! Как-нибудь и к госбюджету прилипнуть!

Что-то в том, что он мне говорил, было. Но меня не покидало ощущение нелепости происходящего. Сидим, покуриваем — человек, «заказавший» моего Сим-Сима (а в этом я была уверена почти на сто процентов), и я. И что бы я ни выкинула сейчас по отношению к нему — будет бессмысленно, и он знал, что я ничего скандального не выкину, так же как понимала это и я.

Я почти явственно чувствовала, что он примеривает ко мне удавку и ждет момента, когда ему удобно будет накинуть ее на меня и затянуть.

— Включили мозги? — продолжал он. — У вас, Лиза, этого не отнимешь… Думать вы все-таки способны… Но пока не решаетесь довести все до логического конца. Кстати, та же ситуация и со строительством коттеджей, всех этих персональных замков Броуди, которое так привлекало Нину! У нас же, то есть теперь у вас, десятки контрактов со всеми этими мелкими стройфирмочками, которые на свой страх и риск городят эти кирпичные фазенды в ближнем и дальнем Подмосковье и рассчитывают их с приличной прибылью толкнуть, вернуть нам долги за кирпич, брус и стройлес, который мы им поставляем… Но весь этот стройбум уже сдыхает, нормальные люди предпочитают обзаводиться замками где-нибудь на том же Кипре, и половина всех этих коробок, которые понатыкали по полям, лесам и весям, никогда не будет достроена, тем более продана… В дальнейшее углубляться бессмысленно. По всем позициям одно и то же. Все дело, которое я строил вместе с Туманскими, — строил, строил, не возражайте! — зависло на волоске. И достаточно малейшего толчка, чтобы все рухнуло.

— Пока вроде бы все катится, — заметила я.

— Не обольщайтесь. Эффект велосипеда: педали еще вертятся, но все это — энергия разгона. Боюсь, что очень скоро вы и без моей помощи вылетите из седла, Лизанька. И сломаете себе вашу прелестную шейку. Ну а сами не сломаете, вам ее свихнут, когда поймут, что \"Система \"Т\" уже только видимость, фикция. И за все отвечать, девушка, придется лично вам. Боюсь, что вы не представляете себе возможных последствий!

— Если вы о нарах, то я знаю, что это такое, — заметила я.

— Какие там нары! Вы что, забыли, где и в какое время живете?

— А-а! Это как Сим-Сима, да? Из снайперской винтовки, спецбоеприпасом… Как в Питере?

— Не юродствуйте, Лизавета Юрьевна! Я о серьезных вещах говорю. Я вышел на вас сегодня не затем, чтобы оценить ваши реанимированные прелести, хотя должен признать, что нынче вы смотритесь на удивление эффектно! И представляю не только мои личные интересы. Есть целая команда, скажем, неких зауральских периферийных мальчиков, у которых имеется солидный финансовый фонд, деньги, которые они накопили в бессонных трудах и которые они намерены вложить в уже готовую, имеющую репутацию надежной, схему, чем пока еще является \"Система \"Т\". Работает авторитет Нины. Которую они прекрасно знали.

— «Братки», что ли?

— А какое это имеет значение? Сегодня он «браток», а завтра депутат или мэр города… Содержимое их не очень волнует. Им нужна готовая форма, мехи, в которые они могут влить свое вино… Я думаю, что меня в романтическом бескорыстии вы заподозрить не можете. От них вы получите отступные. Но мне вы вернете мое — прежде всего право управлять сие темой… Уходите, Лизавета Юрьевна! Благо пока у вас есть куда уходить.

— Обидно как-то, Тимур Хакимович, — надула я губы. — Я ведь только-только начала. Почти привыкла, что я и впрямь бизнес-леди. Портретики эти в прессе, интервью давеча толкала на «Эхе Москвы»!

Все говорят, надежда, мол, «Россия вспрянет ото сна» и все такое!

— Я вижу дальнейшее бессмысленно, — сказал он. — Жаль. Вы даже не представляете насколько…

Он встал, вежливо поклонился и пошел к лифту. Но вернулся. Он забыл на столике пачку сигарет, красную, как знамя Народно-освободительной армии Китая, с иероглифами и золотым драконом, смахивающим на знак доллара. Еще он забыл золотую зажигалку с брелоком.

Он бросил на меня оценивающий взгляд, сказал с укором:

— А ведь мы могли быть вместе, Лиза. И не только в делах! Если откровенно, я всегда завидовал Семену.

— Привет семье, дедулька! — Я чуть не рассмеялась ему в лицо. — Можно сказать, физкульт-привет всем подотчетным вам телкам! Я, конечно, спорт уважаю, но заниматься гимнастикой с вами в койке, как ваши прибалтийские девки, — увольте.

Глаза его сузились.

— Вас ждут большие неприятности, Лиза! В недалеком будущем.

— Кен, миленький, — умоляюще сказала я, — я ведь вас все-таки еще обязана уважать. Хотя бы из-за вашей археологической древности. И назвать вас просто старым свихнувшимся козлом не могу.

Он захохотал. Так хохочет дьявол. И я поняла, что перегнула палку: такого он мне никогда не простит.

Он исчез в лифте, а я сидела и прикидывала, в чем он темнил, а что из выданного им в нашем разговоре можно было отнести к правде. В существование зауральской команды, которая положила глаз на \"Систему \"Т\", я не верила. По-моему, ему, как всегда, надо было показать, что угроза исходит не от него, а от некоей не контролируемой им грубой силы, способной на все. Ко мне подошла Элга.

— Откуда он получил информацию о том, что вы будете здесь? — спросила она.

— Он знает не только это, Карловна, — вздохнула я. — По-моему, о наших делишках он знает больше, чем я и вы… Или он кому-то из нашего круга хорошо платит, или у нас в генштабе сидит его верный друг.

— Я полагаю, нужно принимать немедленные меры!

Никаких мер я принять не успела.

ОГЛОБЛЕЙ ПО МОЗГАМ…

Недели за две до этого Гришкин детский сад закрылся на лето. Где-то под Звенигородом была дача, куда можно было отдать ребенка на лето, но я, как и большинство пап и мам, от этого отказалась, решив, что придумаю для Григория что-нибудь повеселей. Всплыл вариант отправить парня вместе с Ариной и кого-нибудь из охраны на лето на Кипр, в тот самый беленький особнячок, но я подумала о Гашиной Плетенихе, правда, тоже без особой радости, потому что привыкла, что мой солдатик каждый вечер ждет меня дома.

А пока мы с ним наверстаем то, что упустили за зиму и весну. Я протащила его по всем кабинетам медцентра на Садовой и выяснила, что парень у меня беспроблемный и пока — тьфу! тьфу! тьфу! — здоров, крепенек и развивается в пределах нормы. Засим мы с ним пару раз сходили в образцовский кукольный, погоняли на автодроме в городке аттракционов на выставке, попрыгали на дутиках, навестили знаменитого дельфина-белуху в дельфинарии, а двадцатого во второй половине дня пошли в зоопарк на свидание с его любимой птицей-секретарь. На этот раз птичка не вызвала особых Тришкиных восторгов. Парень мечтал о собаке, не пропускал ни одной бродячей дворняги и крепко задружил с пуделе — и добермановладелицами с нашего двора.

Так что когда он в немом восторге уставился на какую-то шавочку, явно из местных, состоявших втихую при прочем зверье, я не удивилась. Собачка была вежливая, крохотная, похожая на лисичку, но на кривоватых таксообразных ножках, Гришка кормил ее попкорном с ладони.

Мы присматривали за ним втроем: я, Арина и Костяй-охранник с «жигуля», тот самый амбал, похожий на ходячий сейф, которого я знала еще по территории. Арина любезничала с Костяем, который ел мороженое, я сидела неподалеку и читала гороскоп на этот день в какой-то газетке, для Тельц? Гороскоп предвещал пик положительных эмоций, успех в деловых контактах и финансах и сообщал, что звезды обещают неожиданный поворот в секс-сфере. Гришка начал бегать от собачки вокруг большой клумбы с только что зацветшими маками, она с лаем гонялась за ним, им было очень весело, и никто им не был нужен. Гришка был в ярко-алой бейсболке, красных сандалиях, малиновых немецких замшевых шортиках на широких лямках и желтой футболке с динозавром на груди. Публики между моей скамьей, клумбой и дальними вольерами было немного, все больше мамаши с детьми. Было уже по-настоящему знойно. Высотное здание на площади Восстания возносилось в безоблачное небо. С Садового кольца накатывался мерный гул машин, от которого клонило в дрему. Подозрительных людей я не видела, да и не собиралась видеть Какой-то парень в синем рабочем халате, с тележкой на велосипедных колесах, поодаль подметал асфальт и бросал мусор в тележку.

Парень свистнул шавочку. Она послушно побежала к нему, за нею Гришка. Они о чем-то заговорили. Тут строем с лопатами куда-то пошли солдаты, видно стройбатовцы, в линялых гимнастерках без ремней, в кирзачах. Они заслонили от нас Гришку, а когда прошли, мальчика уже не было.

Стояла на том же месте мусорная тележка, к которой была прислонена обшарпанная метла, что-то ела с земли рыжая псина, но ни уборщика, ни Гришки мы не видели.

Костя метнулся в ту сторону, где был Гришка, Арина, еще ничего не поняв, застыла на месте… Но я поняла мгновенно — это то, чего я боялась. Непредставимое…

Я попыталась поднять себя со скамьи и — не смогла. Это был какой-то мгновенный паралич, пригвоздивший меня намертво к скамейке, удар в темечко, оглоушивший до беспамятства, и когда я закричала, то оказалось, что голоса нет и я просто сиплю что-то невнятное. Наконец приподнялась, сделала пару шагов и осела на асфальт.

Я еще слышала, как какая-то тетка сказала:

— Молодая, а так нализалась… Я ничего не видела, потому что снова, как было зимой, после смерти Сим-Сима, меня ослепили и пошли кружиться, сталкиваясь, скрежеща и звеня, осколки разбитого зеркала, замельтешили, понеслись в диком верчении… Я погрузилась в багровый сумрак. Мне захотелось заснуть. И не просыпаться.

Чичерюкин примчался с Ордынки в зоопарк минут через двадцать, когда Костяй уже поднял на ноги всех дежуривших в зоопарке ментов, по радио было объявлено, что потерялся мальчик, и Гришкины приметы, все выходы из зоопарка были взяты под контроль, но толку от этого было мало. Единственное, что выяснилось, — среди уборщиков и прочей обслуги никого похожего на парня с тележкой не находилось, а тележки, метлы и прочее держали где-то под навесом в службах, откуда их мог взять любой.

Михайлыч выматерил сквозь зубы Костяя и Арину и приказал отправить меня домой, чтобы я не путалась под ногами. Я покидать зоопарк не хотела, мне казалось, что Гришка где-то заигрался и вот-вот придет или его приведут ко мне. Но Михайлыч всунул меня в «фиатик», за баранку сел Костя, потому что вести я, конечно, не могла.

Кузьма Михайлыч всех предупредил, чтобы пропажу Гришки держали в секрете, чтобы не навредить ребенку. Если поднять шум, похититель (возможно, из психов) может испугаться и постараться от Гришки избавиться.

Я мало что соображала, но запомнила, что не успела я войти в дом, как позвонил тот самый милицейский генерал, похожий сразу на всех сыщиков мира, и сказал, что делается все возможное, успокаивал, в общем. И сказал, что они ставят мои телефоны на прослушку, поскольку, возможно, все дело в деньгах и, если мне позвонят насчет выкупа, мне следует затянуть разговор как можно дольше, чтобы они засекли, откуда звонят, и обещал прислать какого-то оперативного спеца по этому профилю, для опроса родных и близких.

Из родных и близких пока была одна Арина. Она чувствовала себя виноватой и несла, заливаясь слезами, черт знает что. Про мафию, которая продает американским миллионерам здоровых детей, которых предварительно отбирают по медицинским картам в том самом центре медицины на Тверской, про разборку детских организмов на запчасти, каковые переправляются в ту же заграницу в холодильных спецбанках с дипломатической почтой, и про другие ужасы…

Как всегда, когда Главный Кукольник дергал за свои веревочки и я влетала в очередную яму-ловушку на моем светлом жизненном пути, какая-то часть сознания у меня сохраняла относительную ясность, и я могла, сделав усилие, увидеть происходящее как бы с дистанции, как мог бы видеть его посторонний человек, отмечать нелепое, иногда смешное, иногда страшное, что неизбежно сопутствует любому горю. На этот раз полной идиоткой была не Арина, а я. Потому что аккуратно вынимала из кухонных шкафов посуду и, приказав Арине заткнуться, так же аккуратно и деловито била ее об пол. Это приносило облегчение.

Очень скоро в кухне возникли Элга и Чичерюкин. Элга погладила меня по голове, вытерла полотенцем мой подбородок в крови, потому что я даже не заметила, что прокусила губу. А Михайлыч выпил водки и сказал:

— Я думаю, все дело в этих чертовых деньгах. А раз так, с Гришей они будут носиться, как с писаной торбой… Это же в их интересах, чтобы парень был в порядке. Так что будем ждать, когда позвонят, сумму назовут. А может, писульку подкинут в почтовый ящик…

— А я без всяких ожиданий имею логичное мнение, — заявила Элга. — Это все Кен. Его почерк. Хотя, как всегда, у него будут иметься оправдания и доказательства, что он ни при чем.

Иногда истина вещает устами не младенца, а великовозрастной дуры. Арина и разродилась.

— А я все про ту железнодорожную тетку думаю.

Чего она за нами с Гришкой столько дней ходила? Возле детсадовского забора почти что каждое утро — она. В дырочку подглядывала. Я Гришке крем-брюле покупаю, и она себе эскимо берет. И тогда, во дворе, она ждала, когда мы погулять выйдем…

— О чем это она, Лизавета? — недоуменно уставился на меня Михайлыч.

— Да нет. Все нормально, — сказала я. — Когда это было! Она же в Молдавию собиралась. Замуж. Деньги взяла… Зачем ей Гришуня? Он ей никогда не был нужен. Наоборот, она просто счастлива была, что он со мной, что все так сложилось…

— Ага, — оскалился Чич. — Лизавета Юрьевна опять меня в недоумках изволят держать! Я, значит, посторонний дядя, а ты, значит, опять умнее всех? Давай выкладывай!..

И я выложила. Все. Про деньги тоже. Элга смотрела изумленно.

— И вы ей поверили, Лиз?

— Где она отиралась? Говоришь, в Лобне? — спросил Михайлыч. — Куда ты ее отвозила? Хотя бы это помнишь?

Мы поехали в Лобню. Карловне Чич ехать не позволил, сказал, чтобы сидела на телефоне и, если что, связалась с нами по мобильнику. По-моему, он ее просто берег. Он гнал свою «Волгу» как оглашенный, выставив на крышу сигнальную мигалку на присосках, впритык за нами мчался черный джип с охраной, там было четверо чичерюкинских парней с помповыми стрелялками, наручниками и дубинками.

Я сидела рядом с Кузьмой Михайлычем и молчала. Как всегда в июне, ночь пришла почти условная. Очень близко от трассы, по которой нас несло, шел на посадку «боинг», расцвеченный, как елка.

Кому-то, оказывается, было нужно в эту распроклятую Москву.

У переезда я тронула Кузьмича за плечо:

— Вот тут она тогда вышла. И пошла туда…

Мы остановились на обочине, Михайлыч, буркнув, чтобы я не двигалась, с парой парней отправился в сторону отстаивавшихся пассажирских составов.

Они вернулись быстро, и мы зачем-то поехали к вокзалу. Я хотела выйти, но Чичерюкин выругался:

— Так и растак, не рыпайся! Ты свою кашу уже заварила! Не мешай расхлебывать!

— Толку-то? Ее небось уже и след простыл…

— Да тут она. Твоя Горохова. Ее вся ментура знает. Популярная!..

— Не доходит…

— Заткнись, а?

У него скулы побелели от ярости.

На этот раз мы ждали долго, пока не подъехал милицейский «жигуль», из него вышел и заглянул к нам через опущенный боковик молодой ментовский капитан.

— Ага, — сказал он, — это вы? Из Москвы уже звонили… Моих подключать?

— Пока сами обнюхаемся. Тут… как бы сказать… ситуация непростая, — начал Чич.

. — А у нас простых не бывает. Ладно, пошли! Тут напрямую короче. А в объезд колесить и колесить.

— Мне можно? — спросила я.

— Нужно, — буркнул Чич.

Парни из джипа топали сзади. Я думаю, если бы не проводник, мы бы просто заблудились на станционных путях. На рельсах теснились пустые электрички и деповские локомотивы. С мачт светили мощные прожекторы. Время от времени что-то бормотал динамик, и грузовые вагоны, платформы с контейнерами, нефтяные цистерны сами по себе начинали двигаться, лязгая буферами. Мы подлезали под колеса, перебирались через кондукторские площадки, я сломала каблук, попав в расщелину на какой-то стрелке, сняла и отбросила туфли и дальше шла босиком.

Чичерюкин что-то негромко спросил у мента, и я услышала, как он засмеялся:

— Да мы сами ни черта не понимаем. Уже недели две гуляют… Пока без последствий.

Станция осталась позади, ржавые рельсы сворачивали в темень. В отдалении что-то светилось.

Мент и Чич зашли в заросли кустарника, и мент сказал:

— Вот тут у нее резиденция. После того как из общаги ушла…

Парни дрессированно замерли по жесту Михайлыча, но я подошла к нему, раздвинув ветки, грязные от масленистой копоти.

Это был старый железнодорожный тупик, в котором стояли две приспособленные под жилье теплушки. Стояли, видно, очень давно, потому что бурая краска на вагонке выцвела почти до серости. В стенах вагонов были прорезаны окна, из крыш торчали металлические печные трубы. В каждый из вагонов вела пристроенная деревянная лесенка. На ближний электростолб была заброшена «закидушка», по которой они тут, похоже, перли электричество. Перед вагонами был вкопан здоровенный дощатый стол, заваленный порожней посудой, грязными мисками и стаканами и остатками какой-то еды. Что меня потрясло — на краю стола стоял огромный новехонький японский телевизор, к которому тоже тянулись провода и который работал, правда при выключенном звуке. Тишину нарушало только какое-то странное цвирканье. Перед телевизором спал, положив кудлатую грязную голову на кулаки, какой-то дед в пестрой гавайской рубашке. Я с удивлением обнаружила, что в ополовиненной бутылке перед ним не пойло из поддельных, а самый настоящий джин «Сильвер Топ». Закусывал он, видимо, лежавшими тут же свежими ананасами и моллюсками-мулечками из яркой банки. Правда, была на столе и плебейская селедка, нарезанная на газетке и нечищеная, но она терялась среди всей этой импортной экзотики в коробках, банках и в россыпи. Цвиркающий звук исходил от белой комолой козы, привязанной за ногу к вагонному колесу. Возле козы сидела на корточках здоровенная тетка с необъемным задом, вбитым намертво в новые вельветовые джинсы, уже лопнувшие по швам, и в оранжевом жилете-безрукавке путейщицы на голое тело. Она доила козу. Было видно, что она под большим градусом, потому что молоко то и дело било мимо посудины. На голове тетки, как шапка, был косо надет белокурый парик.

Больше никого видно не было, но по количеству стираных мужских трусов, маек и рубах, вывешенных на бельевой веревке между двух деревьев, было понятно, что народу здесь гнездится немало.

Чичерюкин хотел меня остановить, но я уже бросилась к этим уродам.

— Послушайте, вы! — заорала я. — Где он?! Что вы с ним сделали?

Меня била дрожь. Я была готова разорвать их в куски.

Тетка вздрогнула от неожиданности и опрокинула посудину с молоком. Она выпрямилась и уставилась на меня испуганно. У нее было широкое, тестообразное, довольно добродушное лицо.

Дед за столом поднял голову, уставился на меня и обрадованно сказал:

— Ага! А вот и еще девушка!.. У нас нынче каждый — гость! Гуляем мы, значит, согласно Конституции…

Он вытряхнул из алюминиевого пистона сигару и хотел закурить.

Тут на свет вышел местный мент, за ним двинулись остальные. Дед поперхнулся, вскочил:

— Товарищ капитан! Пришли! А мы вас третью неделю дожидаючи… Обои сержанта уже были, товарищ лейтенант отметился! А вас все нету и нету…

— Вот и дождались, Ермолаев, — сказал капитан. — Где мальчик? Четырех лет, светленький.

— О господи! Какой еще мальчик? — всполошилась тетка. — У нас тут ни мальчиков, ни девочек… Если не считать меня. Мы…

— А где Горохова? — перебил ее Чичерюкин.

— Ираидка-то? — Дед почесал загривок и огляделся. — Дай вспомнить!

— А чего вспоминать? — вмешалась тетка. — В Шереметьево она всех повезла, за добавком! Там в порту круглосуточный шоп.

Чичерюкин кивнул нашим парням, и те рванули по вагончикам — проверять.

Но я уже поняла — Гришки здесь нет.

— А кого ищете-то? — спросила меня тетка.

— Сына, — ответила я. — Гришей зовут.

— Скажи какое совпадение! — удивился дед. — И у Ираиды Анатольевны тоже сын Григорий!

— Большие совпадения. — Чичерюкин осек меня взглядом, поковырял пальцем раскрошенный сыр с рокфорной зеленцой. — Важно закусываете! Что празднуете?

— А ничего, — сказал дед. — Просто от радости жизни! Вчера — ни хрена, сегодня — радуемся, завтра опять зубы на полку… Костыли в шпалы заколачивать, балласт сыпать. Это все она нам Рождество посередь лета устроила, Ираида Анатольевна. Ничего не жалеет, все расшвыривает! Лукинишне вон волосы за валюту купила! Как артистка стала! Лысеет она у нас, Лукинишна, волосы лезут, без витаминов-то.

Женщина стащила парик, на голове под волосами просвечивала кожа. Повертела парик и повесила на куст:

— Да я ее что, просила? Она сама…

Она уловила угрюмую враждебность Михайлыча и наших парней, почуяла настроение местного капитана, которого, видно, знала хорошо. Дед тоже примолк, только поглядывал на грызущего травинку капитана с покорностью, с которой люди, привыкшие к бесправности, смотрят на любого законника, и было понятно, что он готов помочь нам, но пока все еще толком не сообразил, что же произошло.

Не знаю, сколько бы мы там торчали, если бы не рявкнул неподалеку клаксон, сквозь заросли пробился свет фар и прямо на насыпь, упруго подпрыгивая на шпалах, выкатилась новенькая легковушка. Я даже глаза прикрыла — мне показалось, кто-то оседлал моего «Дон Лимона». По окрасу она от моего «фиатика» не отличалась. Но это была нормальная отечественная «восьмерка», правда, с тонированными под иномарку стеклами, дополнительными молдингами, фарами и еще какими-то никелевыми прибамбасами. В машине гремела на всю катушку мощная стереоустановка, извергая хриплый голос, приблатненно оравший про Таганку, полную огня. Разом распахнулись все дверцы, и из машины, гогоча и переговариваясь, полезли какие-то расхристанные крашеные соплячки, мужики бандитского вида… Непонятно было, как все они там втискивались, потому что было их не меньше десятка. Они стали выгружать картонные ящики с выпивкой, бумажные кули и коробки. Их вид не вызывал сомнений, что в загуле они не первый день.

На нас особенного внимания они не обращали, только какая-то мочалка, уставившись на нас, крикнула:

— Ирка-а-а… Кого ты еще зазвала?

Я разглядела в полутьме салона Горохову. Она сидела за рулем, голоплечая, в прорезных автомобильных перчаточках, и курила.

Она выбралась наружу, огляделась и, увидев меня, пьяно ткнула в меня пальцем:

— Эту-то? А чего ее звать? Она теперь куда хочет, туда и заявляется! Незваная… Это твои, что ли, мордовороты, Лизка?

Чичерюкин обалдел. Он стал приглядываться к ней, морщился, будто собирался заржать, и, кажется, первым уловил, в чем тут дело. Я смотрела на Ираиду Анатольевну Горохову, как в зеркало, отражающее меня, только искаженно и нелепо, как в горсадовской зеркальной комнате смеха. Горохова остригла свои белесые кудельки под Л. Басаргину, выкрасила их под мой естественный цвет, вороньего крыла. Низкие бровки она сбрила, и в каком-то классном салоне ей присобачили декоративные разлетистые дуги, повыше. Помада была моего любимого оттенка, матово-лиловая. Она даже очки себе купила точно такие же, квадратные, в простой металлической оправе, но явно с простыми стеклами, без диоптрий. Накинула на сдобное конопатое плечо лямку «моей» сумки типа сундучка из тисненой красноватой кожи, напялила «мое» любимое платье, из вечерних, цвета гнилой вишни, без рукавов, с приоткрытым лифом и вырезом на спине почти до копчика, купленное, видимо, в том же итальянском бутике, но никто ей не подсказал, что его нужно укоротить по росту, и она казалась какой-то сплюснутой и путалась в подоле ножонками на громадных и нелепых платформах. Я таких, правда, никогда не носила, но это было единственное отступление, которое она себе позволила. Чтобы дотянуть свой росточек до моего.

Это был какой-то чудовищный маскарад. И когда эта живая карикатура на меня похлопала перчаткой по капоту и сказала с вызовом: «Между прочим, моя… Не все тебе одной в каретах раскатывать!» — мне захотелось взять ее за шкирку и ощипать до скелета.

Я шагнула к ней. Но Чичерюкин все понял, ловко прихватил меня сзади и заломил руку за спину.

Вся эта ее стая поняла, что происходит что-то не то, примолкла и начала сдвигаться ближе к нам.

Капитан выплюнул травинку и приказал тихо:

— Разойтись! Праздник жизни кончен!.. Даю минуту. Не уберетесь, поднимаю моих и будем паковать всех.

— Идите, идите, ребятки, — проворковала Ирка. — Мы тут кое-что провентилируем! Это ненадолго. С чем пришли, с тем и смоются…

Всю эту шарашку как слизнуло. Тетка отвязала козу и потащила ее в кусты. Дед постоял, постоял, схватил бутылку со стола, полез в вагончик.

Горохова закурила (между прочим, тоже мои любимые дамские «More») и вежливо сказала:

— Я вас слушаю, господа! Об чем речь?

Я почувствовала, что не в силах сказать и слова, даже дышать стало трудно.

Кузьмич ослабил хватку, похлопал меня по плечу и сказал спокойно:

— Базара устраивать не будем, Ираида Анатольевна. Не та компания. Давай прямо — где парень? Мальчонка где?

— Чей? — ухмыльнулась она злорадно.

— Мой, сволочь, мой! — вырвалось у меня.

— Без выражений, — предостерег капитан.

— Вот именно, — кивнула Ирка. — Про твоих детей, Лизавета Юрьевна, я не в курсах… Может, ты уже и прижила чего-ничего от неизвестного мне кандидата. А вот мой сыночек, Гришечка, алмазик мой ненаглядный, лопушочек ласковый — так он жив-здоров. Ничего с ним не случилось, — Она посмотрела на свои часики. — Я так думаю, что бабулечка его как раз сейчас в теплой ванночке сполоснула и в мягкую кроватку укладывает… Вы ж сами видите, мне с коллегами по багажно-почтовой службе проститься надо. Недосуг… А бабушка соскучилась. Истосковалась, можно сказать, по единственному внуку.

— Какая еще к чертям бабулечка? — удивленно спросил капитан.

— Родная, капитан. Между прочим, она глава города. Мэр, понял? Вроде как Лужков в Москве. Город наш, конечно, домами пониже и асфальтом пожиже. Но Щеколдина Маргарита Федоровна — не слыхали? — там в авторитете. Она все ждала к себе внучонка. Томилась, бедная… Ну а теперь — полное счастье, небось там весь город вместе с ней радуется.

Вот теперь до меня все дошло. Сама украсть Гришуню Горохова бы не решилась. Но если она столковалась со Щеколдиными, значит, мне, как говорится, полные кранты. Но как ей все это удалось? Конечно, весь мой родимый городишко знал прекрасно, что Горохову брюхатил Зюнька, и как у них она ходила почти в невестах, и как они ей от ворот поворот дали. Затоптали в грязь. А она что? Опять к ним прилипла? Зачем? Только чтобы мне вонзить?

— У нее, значит, документы должны быть, капитан, — сказал Чичерюкин. — Иначе она бы тут перед нами не выдрючивалась…

— А как же! Все оформлено. Я их, можно сказать, прямо у моего израненного сердца ношу, — продолжала издеваться Горохова.

Она открыла сумочку, вынула новенький паспорт, еще какую-то гербовую бумагу книжечкой и протянула менту.

Тот посветил фонариком, я глянула через его плечо. Книжечка была свидетельством о рождении, внутри поверх всего было написано от руки «Взамен утраченного».

Дальше я смотреть не стала, ноги стали ватные, и я присела на корточки, закрыв лицо руками. Меня трясло.

Значит, достали они меня. Опять достали. Мало им, оказывается, моей трехлетней отсидки? По самому больному врезали? Я ведь их не трогала. Отсекла напрочь, уехала из города, подальше от всего, что было…

— Все в норме, — нехотя сказал капитан. — Мальчик рожден в октябре девяносто пятого… Мать вот она, Горохова, отец тоже указан — Щеколдин Зиновий Семеныч… Паспорт новый, выдан с месяц назад, на Волге. Сын в нем записан, Григорий, и все такое. Проверять будем? Может, этих Щеколдиных пощупать? Могу связаться…

— Связывайтесь, милые, связывайтесь, — захихикала Горохова. — Только я ведь мое возвращаю, не чужое. Может, раньше не было возможностей, а теперь у меня новый план жизни наметился.

— Какой там план? — сказал Чичерюкин. — Ты же его еще раз продала, ребенка своего… Гришеньку нашего. Сколько содрала-то, Ираида Анатольевна?

— Товарищ капитан, меня на ваших глазах оскорбляют!

— Да пошла ты!.. — огрызнулся тот. — Устроили тарарам… Какая ни есть, но она мать. По ксивам все правильно. Разбирайтесь сами!

— Будем разбираться, Лизок? — мягко спросил Чичерюкин, поглаживая меня по голове.

Я поднялась на ноги, оправила подол, посмотрела на босые ноги, они были сбиты в кровь и грязные от мазута.

— Простите нас, капитан… Наверное, я виновата. Но я и представить не могла, что такое может случиться. Что это именно она. Подруга детства все-таки…

Я еще что-то бормотала в этом роде. Наши ребята готовы были разнести все вокруг вдребезги, им сильно хотелось заняться Гороховой. Но все это было бессмысленно.

— Пошли отсюда, — сказала я.

Ирка не была бы Иркой, если бы на всякий случай не стала оправдываться. Она залилась слезами, заломила картинно ручонки и возопила:

— Вот теперь до тебя дойдет моя мука! Как я за ним ходила, только чтобы увидеть! Но тебе от меня за Гришеньку по гроб жизни спасибо, Лизочка! Ну выходит так… Так выходит!

Мы ушли.

Когда мы возвращались в Москву, Михайлыч связывался по мобильнику с кем-то, кого-то поднимал по тревоге, что-то отменял и кого-то тормозил.

Мне уже все было по фигу…

Часть четвертая

РОКОВЫЕ ДНИ

В ту, первую ночь без Гришки Карловна осталась у меня ночевать. Чичерюкин подсадил в дежурку к домовому охраннику кого-то из своих парней и приказал меня никуда не выпускать.

Он все понимал правильно. Он не верил в мою покорность. Зная меня, он мог предугадать мои дальнейшие действия.

Часа в три ночи я поднялась с постели и деловито начала собираться туда, на Большую Волгу, к Гришке. Элга в моем купальном халате и перепуганная Арина обнаружили меня в детской, когда я, что-то бормоча, заталкивала в сумку его любимые игрушки. Я точно знала, что он насмерть перепуган, не спит и ждет меня. Нянька и Карловна повисли на мне, пытаясь остановить, но я расшвыряла их, протащив на себе до передней. Все это совершенно молча, будто онемела, оглохла и ослепла, заведенная, как робот, и нацеленная на одно.

Когда я вышла из лифта на первом этаже, чичерюкинский парень (это был не Костя) уже ждал меня. Видно, Элга позвонила ему. Домовой мужик стоял поодаль, но пока ни во что не вмешивался. У парня было испуганное лицо. Может быть, с леди он никогда не имел до этого дела.

Он хотел что-то сказать, но я его с ходу боднула головой в лицо. Этой штуке я научилась еще в светлом детстве, когда воевала со шпаной из нашей слободы. Я ему раскровенила нос и губы, но с таким же успехом могла бодать бетонную стену. Подключился другой охранник.

Это меня не остановило. Я пробивалась к двери наружу, царапаясь, лягаясь и вырываясь из их рук. Все кончилось тем, ч го они придавили меня сверху, связали руки брючным ремнем и отнесли на наш этаж по черной лестнице. Потому что в лифт они меня впихнуть так и не смогли.

В передней я умудрилась вырваться, уселась на полу и стала материться по-черному. Тем более что в зоне мой арсенал значительно пополнился. Я никогда не позволяла себе плакать при посторонних, но в эту ночь все запреты рушились и летели к чертям.

Я выла, визжала, хрипела и даже молила просительно:

— Отпустите меня… Что я вам сделала?

И в то же время пыталась достать их ногами наподобие кикбоксерши.

Позже Элга как-то мне сказала:

— Вы вели себя как взбесившаяся сноповязалка! Она же и вызвала спешно профессора Авербаха.

Тот примчался очень быстро в сопровождении той же мужеподобной медсестры-ассистентши. Они меня обездвижили, как вырвавшуюся из зоопарка на волю гиену, ширнули два укола, в задницу и предплечье, и отключили.

Пришла в себя я поздним утром, в постели, и представляла нечто киселеобразное, будто из тела вынули все косточки и пропустили меня через мясорубку. Все болело.

Авербах держал меня за руку, психотерапевтически обволакивал меня своим бездонным цыганским взором, перекачивал свое тепло и успокоение в мою душонку, в общем, пытался обмыть меня и расслабить в своей психосауне.

Мне было себя очень жалко, и я со странным удовлетворением думала о том, что теперь меня никто не выковырнет из кровати и я имею полное право не колыхаться, а лежать в тепле, тишине и уюте. И если еще позвать Гашу, то все станет, как когда-то в детстве, когда я болела и все вокруг ходили на цыпочках и любили меня, Гаша поила травами, а Панкратыч не отходил от кровати и читал мне вслух «Волшебника Изумрудного города» или рассказывал о моих предках, среди которых был даже лейб-медик двора его императорского величества, что тоже походило на сказку.

И мне страшно хотелось рассказать Авербаху, какая я несчастная и хорошая, и попросить его, чтобы он остался со мной, если не навеки, то хотя бы на ближайшие годы. Чтобы он так же гладил меня по голове, касался сисечек, засовывая свой стетоскоп под рубашку, и поил меня из чашки теплым молоком.

Где-то подспудно гнездилась мыслишка о том, что профессор самое то, от него исходили токи мощной самцовой силы, он был как бронированная дверь, которой я могла отгородиться от всего света, и, если это будет нужно для сохранения этой двери, я могу согласиться и на воспроизводство маленьких авербахчиков, пойти на такую жертву.

Но профессор Авербах неожиданно повел себя, как последний подонок, растоптал белую лилию моих мечтаний и надежд и выбил меня пинком под зад из той избушечки, куда я спряталась.

— Что вы разлеглись тут, как корова, мадам? — осведомился он. — Устроили плач на реках вавилонских! Ваши дамы рассказали… Вам больно? Невыносимо, говорите? Когда невыносимо, не меня зовут, а молитвы читают! Чем я вам могу помочь, если вы сами себе помогать не хотите? Да бросьте вы, я вас знаю как облупленную! Удар вы держите классно… И нечего саму себя отпевать. Вы тут слюни размазываете, а между прочим, вы ведь тоже Туманская? Уж Нину Викентьевну я многие лета пас! Вот она черта лысого сама себя топить бы стала из-за того, что вы концом света вообразили! Вы хотя бы соображаете, сударыня, кто вы? Вон телефоны плавятся — десятки людей вас ждут, работа. Клин клином вышибают!..

— Как… вы… смеете?

— Ишь ты… Соображаете, значит, что мне позволено сметь, а чего не позволено?

— Это что, господин Авербах, такая новая методика обращения с больными? — психанула Карловна.

— Больных здесь нет! — отрезал он. — Здесь есть разнузданная, не очень умная истеричка, которая хочет, чтобы все прыгали вокруг нее! Мадам считает, если у нее понос, вокруг ее ночного горшка все человечество тоже должно на горшки усесться! Дабы разделить ее муки! Встать!

Самое смешное, что я действительно встала. И все мои боли куда-то пропали. Вообще, кроме злости, ничего не осталось.

— Влейте в нее кофе, Карловна, — приказал он. — Приоденьте, марафет наведите… Это в морге ей будет все равно. Когда-нибудь. Лет через семьдесят. И — на трудовой пост, мадам! К штурвалу!

Потом я поняла, что, если бы он не вонзил в меня светлое имя незабвенной Викентьевны, я бы вряд ли воскресла.

Но он ловко подцепил меня на крюк.

Через час я уже была на Ордынке.

* * *

Я до сих пор не знаю, по какой причине веселый доктор Авербах выбил меня из моей постели грубо и шоково, вернув в кабинет Туманских в офисе. Спас ли он меня от падения в новую шизу, руководствуясь клятвой Гиппократа, или это была затея Кена и его команды, которые продвинули свою комбинацию уже к финалу и которым просто нужно было, чтобы я была, присутствовала, все еще считалась Главным Лицом, ответственным за все, что деется в \"Системе \"Т\", включая и наш банк. Если иметь в виду козла отпущения (в моем случае — козу), которая будет лично отвечать за полный обвал всех дел, я их всех вполне устраивала, во всех позициях, юридических в том числе. Поскольку, ставя свою подпись на договорах, соглашениях, платежах и всей прочей мутоте, я отвечала за обязательства не только всем имуществом Туманских, но и собой персонально.

Наверное, мой срыв из-за Гришуньки мог стать прекрасным поводом для того, чтобы я отправилась в тевтонскую психушку, или как она там называется, на пару месяцев. И в этот раз я бы, наверное, согласилась. Только для того, чтобы не думать, забыться. Но они на такое не пошли.

В конце концов, несмотря на усилия Михайлыча, меня могли бы просто пристрелить, тем более что ни у кого это не вызвало бы особого удивления. Отечество уже привыкло к отстрелу персон, имеющих отношение (реально или нет — неважно) к Большой Монете. Но и это для них было бы несвоевременным и пока излишним, поскольку трагическая безвременная кончина фактической владелицы и генеральной управляющей поставила бы под сомнение безупречность репутации «Системы».

Так что мне еще давали пожить и продолжали бить в бубны и тамтамы, разрисовывая, как я делово и финансово динамична и какое неизбежно светлое будущее ждет «Систему» в грядущем.

Я напрасно грешила на Главного Кукольника. В этот раз он был ни при чем. За невидимые веревочки, к которым я была привязана, умело дергали совершенно другие, земные кукловоды, среди которых были и самые близкие мне (во всяком случае, я была в этом уверена) люди. Правда, узнала я об этом, как всегда, слишком поздно.

Если честно, с того дня, как у меня отобрали Гришку, я сломалась. Только-только начала всплывать после смерти Сим-Сима, и тут меня снова обрушили.

То, что я всерьез разбираюсь в собственном хозяйстве, было видимостью. Конечно, я торчала на всех этих оперативных летучках, очередных и внеочередных совещаниях, принимала каких-то ближних и дальних переговорщиков, но от меня осталась только оболочка, будто у меня все высосали из мозга и сердца. Я как бы отсутствовала, лишь внешне проявляя некую заинтересованность, а в действительности хотела только одного: чтобы меня оставили в покое.

Карусель вертелась, поскрипывая, но все летело как бы мимо меня. Я целиком доверилась Белле Зоркие, перегрузила кое-что на Элгу и Вадика. Более или менее я интересовалась «четверговыми» приемами, только попросила Вадима, чтобы он допускал всех, даже явных психов. В общем, любой псих по-своему интересен, нормальные типчики, тащившие проекты немедленного обогащения как себя лично, так и всей \"Системы \"Т\", были скучны. Хотя и среди них попадались еще те экземплярчики.

Среди прочих вдруг неожиданно возник наш Цой. Он вернулся из поездки к своим азиатским родичам, решил, что не имеет права козырять своей близостью к Туманским, и заявился в порядке очереди. Я его облизала, как родного, и он сказал:

— А ты еще, оказывается, черовек, Ризавета… Цой страшно переживал, что наша территория прикрылась, и сказал, что хочешь не хочешь, но придется перебираться в Москву, что его зовут в ресторан «Чингисхан» и еще куда-то, но он хочет открыть свой ресторан, на паях с сородичами. И даже помещение нашел подходящее под аренду, первый этаж небольшой чулочной фабрики, где когда-то была столовая, со всеми коммуникациями, на бойком месте, вблизи Сущевского вала. Фабричка еле дышала, отечественных носков и колготок выпускала чуть-чуть, а потому сдавала помещения, чтобы чулочницы окончательно ноги не вытянули. Репертуар предполагался, само собой, экзотический, с китайско-корейско-японским уклоном.

— Я тебя беспратно кормить буду, Ризавета, — пообещал Цой.

— А как назовешь кабачок?

— Не знаю.

— Пусть будет «Сим-Сим», — предложила я. — В память о Семеныче. Ты ж помнишь, я его так называла. Ему бы было приятно.

Он подумал и записал на бумажке «Сим-Сим».

Денег у него с сородичами не хватало, я позвала Беллу Львовну.

Та страшно сопротивлялась, орала, что это гиблое дело, потому что этих экзотических гадюшников в Москве и так видимо-невидимо и что это выброшенные деньги, но в конце концов я ее дожала.

Из остальных просителей запомнился странный человек, который приволок с собой кучу чертежей и картонных моделей пирамид и всерьез объяснял мне, что он открыл магические свойства пирамид, когда служил военным советником в Египте, что любая пирамидальная конструкция — это мост между планетой и космосом, отсасывающий белую жизнетворную энергию. И спасение россиян он видит в том, чтобы понаставить всюду пирамид-самоделок и ежедневно проводить в них сколько-то там часов. Он, оказывается, ставил опыты, и в его пирамидках картошка не гнила, вода не портилась, молоко не скисало, полежавшие в пирамиде семена давали высокие урожаи, а беременные женщины, проведя курс пирамидального облучения, рожали легко и беспроблемно исключительно здоровых и спокойных детей.

Как-то завалилась компания студентов-контактеров, им были нужны деньги на экспедицию куда-то под Пермь, в зону приземления НЛО. Они мне даже показали уфологическую кассету. Действительно, там летало что-то. Тарелочное.

Кого-то я подпитывала, кому-то приходилось отказывать, но с этими посетителями всегда было весело. Они не талдычили о том, что доллар полез вверх, или про торги фьючерсами и опционами, или про то, что доходность ГКО упала до сорока процентов годовых (скоро и это покажется сказкой). Наш рублишко, высунув язык, то и дело догонял доллар, но все они верили, что это обычные валютные игры. Вообще, по-моему, никого из нормальных людей это не волновало. По всем каналам демонстрировалось процветание тех, кто успел финансово процвести. «Четверговые» же не процветали.

Больше всего среди них было бывших киношников. Удушенное российское синема уже и не трепыхалось, а эти бедолаги все еще на что-то надеялись. Мне их было безумно жалко, и я угощала их водочкой и коньячком, но завет Сим-Сима исполняла железно: денег даже на самые заманчивые кинопроекты он никому не давал и меня предупреждал, что это дело гиблое. Что на съемки, что просто кошке под хвост. Прокат загудел в тартарары, кто-то успел урвать мощный кусман на прокрутке штатовской дешевки, но без госбюджетной и партийной подкормки все уже сдохло. Как-то меня здорово развеселил художник из подмосковного Пушкина, кажется, по фамилии Морозов. Потрясающе красивый седоватый мужик, с совершенно иконным ликом, похожий на чуть застаревшего Иисуса, благополучно избежавшего Голгофы, он притащил не какое-нибудь там полотно, а здоровенную холщовую торбу, в которой что-то звякало. И с ходу попросил, чтобы я заперла дверь в кабинет и удалила Элгу, потому что разговор будет совершенно секретный.

— Чтобы не украли, — пояснил он, подмигнув. Когда мы остались одни, он выволок из торбы двухлитровый китайский термос, в котором звякали кусочки пищевого льда, бережно нацедил мне в стакан какого-то пойла и кивнул:

— Пробуйте!

Я отпила глоток. Жидкость была коричневатая, с перламутровым отливом, чуть-чуть припахивала свежевыпеченным хлебом, с можжевеловой горчинкой, в общем, это оказалось обалденно вкусно и необычно. Ничего похожего я никогда не пробовала.

— Мое открытие, — шепотом сказал Морозов. — Рецепт еще не патентован. Нравится?

— Колоссаль!

Как все великие открытия, он сделал свое совершенно случайно.

Сидел на даче в своем Пушкине, рисовал иллюстрации для детских книжек, подхалтуривая за гроши, и как-то, изнывая от жары и жажды, обнаружил, что в холодильнике на всю творческую ночь остались только даренная кем-то бутылка голландского джина и поллитровка обычного хлебного кваса. И тогда он сделал то, что в здравом уме до него никто, наверное, не делал: смешал в кружке дорогой джин с копеечным квасом. Вкус коктейля настолько потряс художника, что он тут же стрельнул у соседей энную сумму, купил на вокзале в киоске ящик бутылочного кваса и, насколько хватило денег, разных джинов и начал экспериментировать. То есть добавлял, отливал, перемешивал и дегустировал. Со льдом и без.

От меня он потребовал полного соблюдения авторской тайны, поведав, что рецепт той же кока-колы известен только трем директорам компании, которым запрещено ездить всем вместе в автомобиле или летать самолетом, поскольку при единовременной гибели хранителей фирменной тайны рецепт будет утерян навеки. Я поклялась, что его тайна умрет только вместе со мной.

— Я назвал напиток «кваджи»! — с гордостью сообщил он. — Звучит заманчиво, почти как «Фиджи». И вряд ли до кого-нибудь дойдет, что это просто сокращения! От «ква-с» и «джи-н»… Доходит?

— Плесните еще… — попросила я.

Он плеснул. Мне и себе. И мы с ним чокнулись за успех возможного предприятия.

Помимо базового и отработанного напитка в термосе, он, оказывается, притащил в торбе составляющие компоненты — литровую бутылку семидесятиградусного джина, произведенного в Голландии, и четыре бутылки останкинского кваса.

— Я хочу продемонстрировать вам ряд вариантов, — сказал он. — От облегченного, для экваториальных стран, до крепкого, от которого обалдеют эскимосы! Их надо будет выпускать под номерами «Кваджи № 1», «Кваджи № 2» и так далее…

— Логично! — согласилась я, разглядывая свой пустой стакан, и налила себе сама.

У него было все продумано. Он вынул из торбы папку со своими рисунками. Это были возможные этикетки для «кваджи». Эскизы мне понравились тоже. Но еще больше мне понравилось то, что автор не требовал немедленных крупных капиталовложений. Сначала мы с ним должны были прощупать московский рынок, где нам, возможно, предстояло схватиться насмерть с конкурентами, со всеми этими кока, пепси, тархунами и «байкалами».

— Дальше действуем элементарно, — продолжал он тоном заговорщика. — Вы втихую закупаете вагон джина на европейском рынке…

— С вагонами морока, лучше фуру…

— Вам виднее. Все это перегоняете в Москву. Здесь закупается квас. Компоненты тщательно перемешиваются, как в шейкере… Но ни в коем случае не в заводском варианте. И разливаются вручную, без всех этих разливочных автоматов. Мы и охнуть не успеем, как секрет «кваджи» упрут… Я уже все спланировал! В Москве до черта этих желтых бочек на колесах, из которых квасом когда-то торговали или молоком. Большинство еще не порезано налом. Мы их наполняем по точной дозировке, цепляем к грузовикам и отправляем в пробег вокруг Москвы…

— По окружной?

— Нет… По проселочным дорогам! Их там будет так трясти, все перемешивая, наши бочки на наших колдобинах, что мы добьемся идеальной кон-си-стен-ции…

Слово было трудное, и он спотыкался языком. Впрочем, я это слово тоже уже вряд ли бы одолела. «Кваджи» оказался мягким и нежным, но коварным. Тем более что от варианта «Кваджи № 1», чуть-чуть крепленого, мы переходили к дегустации вариантов, предназначенных для потребления на наших северах в суровые зимы. В общем, я страшно воодушевилась. Он тоже.

Минут через сорок мы приступили к стратегической разработке рекламной кампании по внедрению «кваджи» на российский рынок. Идея была грандиозная, новый продукт должен стать олицетворением культурного моста между двумя цивилизациями: европейский джин гармонично сочетался с древним славянским квасом, британский (или голландский?) лев по-братски обнимался с нашим медведем. Синие ягоды можжевельника сплетались с алой российской рябиной и желтыми хлебными колосьями.

Через час мы с автором перевели пару стеклозаводов под штамповку фирменных бутылочек для «кваджи», открыли новый комплекс по разливу в Перове, уставили улицы в обеих столицах нашими киосками по продаже исключительно «кваджи» и размышляли над тем, какой вид спорта или искусства новая фирма «КВАДЖИ» должна спонсировать в благотворительно-рекламных целях. Морозов настаивал на футболе, я склонялась к всемирному конкурсу балета.

Всех этих так называемых гигантов, пепси, колу и прочие иноземные фанты мы уже смяли, сокрушили и напрочь выбросили не только за пределы Федерации, но и прочих стран СНГ.

Через полтора часа мы вышли на мировой рынок и приступили к освоению тех стран, где всегда жарко и хочется пить. Больше всего нам нравилась Индонезия. Но Африку мы тоже со счетов не сбрасывали.

Я не знаю, каких вершин мы бы еще достигли в своем неумолимом и прекрасном бизнес-взлете, если бы, привлеченная нашими ликующими воплями, в кабинет не вошла Элга Карловна. Ей пришлось пройти черным ходом и через комнатку отдыха, потому что дверь в приемную была заперта. Она озверела, принюхавшись к запаху несравненного «кваджи», и, точно определив причину нашего оптимизма, сказала:

— Этот господин очень пьян. Вы нетрезвы, Лиз, как рыбак из колхоза «Саркана бака», который пропивает улов салаки…

Очевидно, в глазах Карловны поддавший латышский рыбак из этой самой «Сарканы», что означало по-русски «Красный маяк», представлял крайнюю степень загула.

Короче, она нас разогнала. Художника выставила через тот же ход, чтобы не приводить в изумление коллектив, а меня с той же целью уложила отсыпаться на диванчик в комнате отдыха.

Морозов больше почему-то не появился, но его адрес я занесла в блокнот для будущего. В число других нестандартных персон. Я постепенно приходила к убеждению, что в придумке или проекте любого безумца таится рациональное зерно. В свихнувшейся стране могут преуспеть только психи. Или жулики. Но последнее было примитивно и скучно.

В общем, я занималась черт знает чем и только позже поняла, что именно в эти самые дни подписала смертный приговор всей \"Системе \"Т\" и себе лично. Дня три Белла Львовна морочила мне голову, загрузив мой стол папками с документацией, в которой мне было просто неохота разбираться, устроила два или три толковища с участием юрисконсультов и вежливых финансовых мальчиков из дружественного Туманским коммерческого банка «Пеликан», который тесно контачил с какими-то тевтонскими и скандинавскими инобанками. Речь шла о том, что близилась осенняя страда на Украине и наши украинские партнеры на этот раз потребовали предоплаты за кукурузное зерно, которое они поставят «Системе», в валюте. Так как свободных денег мы не имели, все было в работе, нам надлежало взять в «Пеликане» на три месяца кредит, под процент, конечно, но довольно пристойный. Шесть «лимонов», в общем, если в долларах, но украинцы были согласны и на немецкую марку. К большим нулям я уже относилась спокойно, к тому же меня убедили, что это рутинная комбинация. Я подмахнула пакет документов почти не глядя, тем более что Вадик Гурвич сказал мне небрежно:

— Делов-то! Викентьевна еще и не так выкручивалась…

Я безмятежно засунула башку в долговую петлю, из которой мне не суждено было выбраться.

Лето было в разгаре, и тот же Вадик как-то сказал мне, что мы можем подать пример всем на свете, поступив так, как принято, к примеру, во Франции, то есть отправить в отпуск одновременно весь ордынский персонал, оставив лишь нескольких человек, которые будут по необходимости заниматься текучкой. Возможно, таким образом подальше убирались люди, которые могли бы помочь мне, ткнуть носом в кашу, которая уже варилась, промыть глаза… Но я не врубилась и согласилась и с этим. И в середине июля офис опустел. Белла выбила из одной турфирмочки льготный круиз, почти вся шарашка отправилась на Мальорку. Частично за счет фирмы.

Меня уговаривали возглавить всю эту орду, разложиться на средиземноморском пляже, ну и так далее.

Но на это я не пошла. Может, это было предчувствие беды, может, набухала, как гнойный нарыв, и вот-вот должна была лопнуть тоска по Гришуньке, но я осталась в раскаленной каникулярной Москве.

БЕЗ БОЖЕСТВА, БЕЗ ВДОХНОВЕНЬЯ…

Добили меня две вещи, случившиеся в один и тот же день. Утром я обнаружила, что нянька Арина собрала свой чемодан и прощально хлюпает, сидя в кухне и глядя на стенку, разрисованную нашим солдатиком.

— Не могу я тут больше с вами… — сказала она мне. — Это у вас, видать, шкура, как у бегемотихи, — ничем не прошибешь. А мне Гришку жалко… Опять же посуду мыть да пылесосить, разве это для меня дело? Я ж с дипломом, мне расти надо… У меня и предложение есть, из дипкорпуса! Там у одной послихи ребеночек… Платят, конечно, поменьше. Зато живое дело.

Я на Арину наорала, не отпустила. Но под дых она дала мне здорово.

Так что я весь день и думать ни о чем не могла, кроме как о Гришке.

Все время звонил Нострик из аналитического центра, просил, чтобы я немедленно к ним приехала, но я в конце концов просто перестала снимать трубку. Тогда он зафуговал тот же самый призыв на монитор моего рабочего компьютера. «Архиважно…» — и сто восклицательных знаков. Я и «компутер» отрубила. Просто никого не могла видеть.

А дома новая история. Явилась пуделевладелица с нашего двора. У нее была семейная пара микропудельков. Оказывается, она обещала Гришке щенка, вот и принесла его. Вообще-то всем было сказано во дворе, что парень мой просто на даче. Так что они ни о чем не подозревали. Щенок был крохотный, милая такая девочка, светло-коричневого окраса, с мокрым носишкой и умными глазками, и, когда я ее приняла в ладони, она тут же описалась и лизнула меня в нос.

— Зовут Варечка, — пояснила собачница. — Учтите, это вам не какой-нибудь дебильный овчар. Умница… Англичане говорят, что пудель — это еще не человек, но уже и не собака. Рубль дайте!

— Да сколько хотите!

— Это же вашему шустрику подарок, — засмеялась она. — Только живое не дарят. Положен как бы откуп.

Монету мы, конечно, ей нашли, попили чаю, и она ушла довольная.

Гришку во дворе все любили.

Варечка обследовала всю квартиру, отыскала под шкафом плюшевого Гришкиного зайца, замусоленного, из любимых, и рыча таскала его за ухо, отскакивала и шла в атаку.

Спать она улеглась на коврике в Гришкиной спальне, и прогнать ее оттуда мы не смогли.