– Хорошо. Идем.

Мы устроились на диване в моей комнате, укрылись покрывалом и включили телевизор. Открыли коробку спасательных шоколадных конфет, оставленных на экстренный случай. Я чувствую тепло руки Авы и, ощущая ее рядом, дышу свободнее, головная боль проходит.

Снова и снова повторяют пресс-конференцию, которую мы только что посмотрели. Корреспонденты обращаются к экспертам, простым людям, разным политикам – они рассуждают на тему того, что все это значит. Не все реагируют спокойно.

А на этом фоне разворачиваются беспорядки.

17. Ава

На следующее утро, когда в дверь постучали, я подумала, что пришла Сэм, но это оказалась Пенни.

– Здравствуй, Ава.

– Доброе утро.

– Как ты? Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, спасибо.

– Ты сейчас не занята? Миссис Грегори хочет поговорить с тобой.

Мама Сэм хочет поговорить со мной? Именно сейчас, когда хватает и других забот.

– Конечно. Секунду.

– Я подожду, – говорит Пенни и закрывает дверь.

Я догадываюсь, о чем пойдет речь, и отчасти жду этого разговора, но, с другой стороны, опасаюсь его – совершенная бессмыслица. Кажется, способность мыслить рационально меня подвела. Вместо этого я причесалась, оправила рубашку – ее, среди прочих вещей, оставили для меня в комнате, когда я только приехала, вероятно, раньше ее носила мама Сэм. Я делаю пару глубоких вдохов и выхожу из комнаты.

Мы проходим по коридору, спускаемся по лестнице, минуем другой коридор и входим в гостиную. Пенни уходит.

– Ава, дорогая. – Миссис Грегори поднимается и целует меня, не касаясь щеки, и усаживает возле себя. – Как ты поживаешь?

Ей правда интересно или она просто проявляет любезность. Скорее, второе.

– Хорошо, спасибо. А вы?

– Немного устала после всех вчерашних восторгов. Подумала, нам следует поболтать.

Я попыталась расслабиться, но не вышло.

– Мы рады, что ты с нами, Ава.

– Спасибо. Очень мило с вашей стороны.

– Теперь нам нужно подумать, как лучше поступить в твоих интересах. У тебя есть семья или близкие друзья, у которых ты могла бы остановиться?

– У моего отца был брат, но они не общались. Я не знаю, где он живет. А моя мама родом из Швеции. Там наверняка осталась семья, но я их не знаю.

– Ах да, Мертон упоминал. Печальные новости, учитывая остальные события. Мне так жаль, что тебе пришлось узнать об этом после случившегося с отцом. – Она коснулась моей руки. – Разумеется, ты можешь остаться у нас, но есть и другой вариант. Мы поддерживаем связь с твоим классным руководителем, и она сообщила, что школа готова выплачивать тебе повышенную стипендию, чтобы покрыть расходы на пансион до конца учебы. Что скажешь?

Я удивлена.

– Но ведь стипендия покрывает только оплачу обучения.

– Обычно так и есть. Но, полагаю, они решили выделить средства из бюджета в сложившихся обстоятельствах. Что думаешь?

Ясно, какого решения от меня ждут. Выбора нет.

Здесь я оставаться не могу. Хороший выход.

– Замечательно. Спасибо, – говорю я, но не чувствую ни охоты, ни радости, что приходится покидать этот дом и Сэм. Он ведь стал для меня убежищем.

В пансионе меня ожидает такой же теплый и дружеский прием, как на вечеринке у Шарлиз. Раньше я могла хотя бы уйти после занятий, но смогу ли я постоянно с ними жить?

– Школа, вероятно, откроется уже на следующей неделе. Вещи перевезешь на машине. Но прежде следует еще кое-что обсудить.

– Конечно. Что?

– Жаль, что приходится напоминать тебе об этом, Ава, это все наверняка очень непросто. Мы узнали у полиции о теле твоего отца.

О теле. Тут же в памяти всплывает, как папу упаковывали в пластиковый пакет. Потом его увезли на «Скорой», но куда? Я постаралась взять себя в руки. Мне следовало подумать об этом раньше.

– Возможно, у него были пожелания по поводу похорон? Есть ли какой-нибудь семейный участок на кладбище?

Я качаю головой, голос меня не слушается.

– Мы с Мертоном обсудили это и решили тебе помочь. Пенни расскажет подробнее.

– Я… спасибо.

И, будто по сигналу, входит Пенни с папкой в руках.

Мама Сэм тут же прощается, сославшись на дела, и я понимаю, что разговоры о смерти или организации похорон не укладываются в ее уютный мирок, что она едва способна думать об этом и с трудом выдерживает подобные разговоры.

Мы возвращаемся в мою комнату. И Пенни принимается рассказывать о погребении и кремации, о том, что делать с пеплом, и расспрашивает, какие похороны я предпочитаю. Я пытаюсь слушать, но мыслями то и дело возвращаюсь к вопросу, о котором раньше не задумывалась.

Что стало с моей мамой? Ее закопали? Или кремировали? Но границы закрыты. И я никогда не смогу навестить ее могилу.

Не уверена, что хочу навещать и папину могилу.

Кремация. Ничего религиозного – папа был атеистом. Очень простая церемония. Пенни узнает, где и когда ее можно провести, и даст мне знать. А позже я разбросаю пепел – пока не решила где.

– Ты в порядке? – искренне интересуется Пенни.

– Конечно, нет. Но спасибо, что спросили.

Она сочувственно кивает, касается моей руки. Просит не стесняться и говорить, если нужна какая-то помощь.

Мы прощаемся на пороге, и я застываю, глядя на дверь Сэм через коридор. Я так хочу обсудить с ней все случившееся, но она наверняка еще спит: вчера мы легли поздно.

Подожду. Я закрываю дверь и возвращаюсь в кровать. Как долго я буду называть ее своей? Интересно, когда все наконец уладится и я смогу вернуться в школу?

Я включаю новости и понимаю: очень не скоро.

18. Сэм

Утром, еще не до конца проснувшись, я в замешательстве забываю о случившемся. Я одновременно думаю: «Пора бы будильнику прозвонить» и совершенно не волнуюсь об этом, потому что хочу спать дальше.

Но воспоминания тут же затапливают сознание. Сегодня снова не будет занятий, а я уже тоскую по скучной, нормальной жизни.

Я шарю в поисках телефона. Еще точно рано, будильник бы только прозвенел. Наверное, я сбила себе биологические часы, и теперь они разбудили меня.

От Лукаса пришло сообщение несколько минут назад.

Лукас: Угадай, что я сегодня видел под окном?

Я: Не знаю. Что?

Лукас: Угадай.

Я: Летающую кастрюлю. Большого говорящего кролика, белого и пушистого. Хм… своего брата-близнеца, о котором раньше не знал.

Лукас: Нет, нет и нет. Я видел это…

Чуть позже приходит фотография.

Я в ужасе смотрю на экран. Огромная металлическая штука, которой точно не место на обычной лондонской улице. То есть раньше было не место. Теперь же через дорогу видны сожженные магазины, всюду руины и скелеты машин. Приходится моргнуть пару раз, чтобы понять – мне не чудится.

Это танк. Обычный военный танк, который стоит на улице у Лукаса под окном.

Я: Мне не кажется?

Лукас: Ты видишь танк?

Я: Да.

Лукас: Если у нас не групповая галлюцинация, то это правда танк.

Я: Что он делает?

Лукас: Сейчас? Подожди, проверю… Ничего. Просто стоит с угрожающим видом. А поблизости бродит парочка военных – кажется, они заняли магазин вниз по улице и теперь просто слоняются вокруг. Когда он тут появился прошлой ночью, с улицы все разбежались. С тех пор очень тихо.

Я качаю головой. Думаю, в городе он не один. Что делает армия на улицах Лондона?

Я уже печатала ответ, когда телефон в руке зазвонил, и я вздрогнула. Мама. Еще и восьми нет. С ума сойти.

Я нажала «ответить».

– Привет. Что случилось?

– Прости, дорогая, я знаю, что еще рано. Нам нужно подготовиться ко встрече с прессой – выезжаем через пару часов. Совместное заявление премьер-министра и твоего папы, команде Грегори быть обязательно, как и семье Армстронга. Поднимайся, Пенни скоро принесет тебе новое платье, если, конечно, его сумеют доставить. Если нет, придется придумать запасной план, – в голосе появляются панические нотки. – Ну же, поторопись, Саманта.

– Хорошо. Пока.

Пришло еще одно сообщение от Лукаса.

«Ты тут или испугалась размеров моего танка и грохнулась в обморок?»

Я: Не грохнулась. Но дела зовут: нужно подготовиться к дурацкой пресс-конференции. Следи за танком.

Лукас: Обязательно. Повеселись.

19. Ава

– Кажется, ты куда-то собираешься.

– От скуки я бы точно так наряжаться не стала, – буркнула Сэм и поправила подол платья, бледно-голубого и блестящего, подходящего к глазам. Она выглядит изумительно и в то же время так непривычно.

Сэм пристально на меня посмотрела:

– Что-то не так?

– Мы говорили с Пенни об организации похорон для папы.

Она касается моей руки.

– Наверное, очень тяжело с этим сейчас разбираться.

– Никуда не денешься. Мне здорово помогают твои родители, что очень щедро с их стороны.

– Послушай знатока. Деньги для них ничего не значат. Вот сочувствие и поддержка – куда сложнее. Они выбрали простой путь.

– Сэм! – воскликнула я пораженно.

– Просто не нужно лишней признательности. Я рада, что они помогают, но деньги для них – пустяк.

– Ты так и не сказала, куда собираешься.

– Новое правительство, – она вскидывает брови, затем прищуривается, – выступает с заявлением. А на фоне должны стоять обожающие семьи.

– Интересно, что они скажут.

– Понятия не имею. Я училась ни на что не реагировать. Давай попробуем.

Во взгляде появилась уверенность. Сэм пригладила волосы, выпрямилась и, сцепив впереди руки и чуть подавшись вперед, будто с жадным вниманием, надела искусственную улыбку.

– Отлично. Хм-м, что ж, посмотрим… Вводится обязательная военная служба. – Она даже не дрогнула. – А как насчет призыва в армию в пятнадцать? – Никакой реакции. – Хорошо, у тебя получилось. Надеюсь, тебя это не слишком измотает.

Сэм погасила улыбку и привалилась к дверному косяку.

– О, будет точно не просто. Но я больше волнуюсь о том, что скажут.

Я кивнула.

– И я.

Она взглянула на меня.

Даже на каблуках Сэм все равно ниже меня. Она склоняет голову набок.

– Спасибо, Ава.

– За что?

– Тебе пришлось столько пережить, а ты стоишь здесь и слушаешь меня. Ты не представляешь, как важно иногда говорить то, что думаешь. – Она коротко меня обняла, коснулась мягкими волосами щеки. И я вдруг осознала.

Она ведь не знает. Что я уезжаю. Не стала бы молчать, если бы знала. Но сейчас не время рассказывать.

Она ушла, а я осталась сожалеть, что не решилась: что, если она узнает от своей мамы?

20. Сэм

Мама бегло оглядывает меня с ног до головы. Затем чуть одергивает рукав, поправляет украшение на шее. И, наконец, взяв меня под руку, поворачивает к большому резному зеркалу в коридоре верхнего этажа.

Она очень серьезно рассматривает наше отражение, и я спешу сказать то, что ей приятно услышать.

– Как сестры.

И это правда. Ни за что не подумаешь, что это моя мама. Мы очень похожи, только я ниже ростом, и особенно заметно сходство в таких нарядах – на ней костюм того же оттенка, что и мое платье, и сшитый из того же материала. Кому-то пришлось потрудиться ночью, чтобы сшить эту одежду.

Она улыбается.

– Пожалуй.

Папа уже уехал. Мы спускаемся по лестнице в холл, где нас встречает новая спецгруппа охраны. Я волнуюсь, но боюсь не того, что нас ждет на конференции, а дороги. Во всяком случае, пока. И я не расстаюсь с камерой, как с талисманом. Я подвесила ее за маленькое колечко к браслету – можно и в рукаве спрятать, и в руке держать. Мама не заметила маленькое и тонкое устройство, когда осматривала наряд.

Внизу нас ожидает человек пять мужчин и женщин. Среди них помощник папы, которого я уже встречала. Он спешит к нам.

– Лейтон, рада встрече, – говорит мама.

– Честь для меня сопровождать двух юных дам, – говорит он, и я подавляю желание закатить глаза. – Позвольте представить вам новую охрану.

Звучат имена, и я улыбаюсь и киваю каждому человеку вслед за мамой, но вдруг узнаю одного из них – это агент Коулсон, который утащил меня подальше, когда начался кошмар во время протестов. Сначала я злилась, что он привел меня к отцу, но, не сделай он этого, вряд ли бы я выбралась невредимой из такой давки. Интересно, это повышение? Так папа решил отплатить долг?

Я взглянула на маму – стоит ли признаться, что мы встречались? Нет. Папа бы вряд ли рассказал ей. Стоило ей отвернуться, Коулсон коротко подмигнул, будто понял то же самое.

Нас с мамой провожают к новой машине – это лимузин с двумя рядами сидений, обращенных друг к другу, в задней части салона. Автомобиль бронированный, а стекла в нем – пуленепробиваемые, так что можно почти ничего не опасаться, но вместо того, чтобы успокоиться, я лишь еще больше разволновалась: неужели чего-то все-таки стоит опасаться?

Мы выехали из дома и скоро подъехали к охраняемому выезду из района. И я увидела за воротами его – танк. Я бы пришла в ужас, если бы уже не видела один на фотографии Лукаса, но все же трудно поверить глазам.

На лице мамы изумление.

– Это действительно необходимо? В этом районе?

– Это устрашающий фактор для защиты района, – отвечает Лейтон.

Я торопливо делаю снимок танка, усиленной охраны на воротах и дополнительной охраны на въезде в Вестминстер.

Двери открыты. Пора.

21. Ава

– А теперь совместное заявление из Вестминстера от нового премьер-министра Уильяма Адама Армстронга и его заместителя Мертона Грегори.

Камеру наводят на собравшихся. Справа – жена Армстронга с сыном и дочерями и Сэм с мамой, слева – советники, а сами Армстронг и Грегори – по центру. Армстронг ступает вперед.

– Трудности, с которыми столкнулась наша страна, стали для нас испытанием. Но в единстве наша сила, и поэтому наша задача – преодолеть разногласия в обществе. Долгое время богатствами нашей страны пользовались лишь избранные в ущерб народу. Это должно измениться. И это изменится.

Он обрисовал смелый план: перераспределить богатства. Отнять лишнюю частную собственность и отдать бездомным. Обеспечить рабочими местами при поддержке государства. Ввести строгие законы против дискриминации на основании пола, сексуальных предпочтений, страны происхождения или языка. Значит ли это, что пришел конец закону о запрете всего «неанглийского»?

Неужели они правда пойдут на такое? Смогут ли они так вернуть недовольных, примкнувших к А2, обратно в лоно общества?

Я смотрю на этого человека, слушаю его речи и удивляюсь, как ему удалось обойти соперников и обставить все так, чтобы ни перед кем не отвечать. Он не лишен обаяния, но в характере чувствуется твердость. Сможет ли он действительно выступить против банкиров и потомственных богачей и отнять их собственность?

А что станет с такими людьми, как семья Сэм, где деньги пришли со стороны жены? Ведь они поддерживают Армстронга? Сделают ли для них исключение, чтобы сохранить их поддержку?

Сэм не меняет ни улыбки, ни живой заинтересованности в позе. Но тут Армстронг прерывает свою речь.

– Разумеется, этим наши действия не ограничатся. В первую очередь мы должны принести безопасность на улицы ради наших детей. – Он бросает взгляд налево, где стоят семьи. – Военное прошлое, служба в полиции и в антитеррористических подразделениях делают Мертона Грегори лучшей кандидатурой, чтобы воплотить жесткие меры.

Теперь вперед выступает отец Сэм и произносит:

– Последние дни и недели стали для нас серьезным испытанием. Пришло время для решительных мер – те, кто учит наших детей жестокости, не уважают ценностей, принятых в нашем обществе. Пришло время для верховенства закона, чтобы вернуть порядок на улицы. Будут применены следующие чрезвычайные меры: со вчерашнего дня к подавлению беспорядков, бунтов или незаконных собраний привлекается армия. С настоящего момента по всей стране в девять часов вечера объявляется комендантский час. Нарушение комендантского часа ведет к незамедлительному аресту. Уже создано новое элитное подразделение для выявления и уничтожения террористических организаций в нашей стране. Вербовка сотрудников, а также усиление армии и полиции начинается немедленно. И наконец, вводится смертная казнь за террористическую деятельность и измену родине.

Я изумленно распахиваю глаза. Смертная казнь? Смертную казнь в Великобритании отменили… десятки лет назад.

Слово вновь берет Армстронг и подводит итог всему выступлению. А дальше – улыбки, рукопожатия, похлопывания по спине, и все это время я таращусь на экран, а в голове кружатся мысли.

Собственность и богатства перераспределят: чью собственность и кто будет это решать?

Смертная казнь за преступления, абстрактно названные «терроризмом и изменой», но что сюда относится? И кто решает?

Элитный отряд – с какими полномочиями?

И комендантский час: нарушение ведет к аресту, но с каким наказанием?

Сэм держится молодцом все время, но, видимо, я настолько хорошо ее изучила, что замечаю напряжение вокруг глаз. Руки, которые она сцепила перед собой, будто одеревенели – или мне кажется? Может, это мне все только чудится.

Отлично, Армстронг. Ты подстроил все так, что при поддержке Грегори станешь любимцем людей. Но если что-то пойдет не так, то винить будут не тебя.

22. Сэм

Когда гаснет красный огонек новостных камер, я валюсь с ног. Я ищу взглядом папу, но он беседует с Армстронгом, а потом один из секретарей уводит меня и детей Армстронга.

– Ты как, Сэм? – шепчет Сэнди, старшая из троих, и я напоминаю себе, что не следует расслабляться.

Пожимаю плечами.

– Ноги болят, – говорю частичную правду.

– А у меня – лицо. Слишком долго улыбалась, – говорит Сэнди и морщится. Ей не больше одиннадцати – учится в первом классе моей школы и уже отлично справляется с тем, чтобы стоять неподвижно и улыбаться. А это не так-то просто.

Нам принесли газировку и кексы, но я бы убила за чашку чаю.

– Раздражает, что приходится торчать тут с детьми, – буркнула Сэнди, и я едва не рассмеялась: в точности мои мысли, хотя я рада была сбежать от давящего внимания общественности. Ее брат с сестрой – близнецы, им лет по восемь, и они вскоре затевают спор о том, кто получит последний шоколадный кекс. Их жизни уже не будут прежними. Сплошные бронированные лимузины и охрана – команда Армстронга и команда Грегори, а шоколадных кексов на всех не хватит.

Всю пресс-конференцию я не выпускала крошечную камеру из рук. Вряд ли кто-то заметил – я не делала снимков во время прямого репортажа, зато делала до и после. Фотографировала ничего не подозревающих людей, чтобы знать, кто с кем стоял под взглядами всей страны, даже то, как они стояли – язык тел: кто расслаблен, а кто напряжен.

Теперь я фотографируюсь с Сэнди, а на фоне дерутся близнецы.

Дети устали и стали капризничать, Сэнди принялась зевать, а мой желудок потребовал горячей еды. Наконец про нас вспомнили. Лейтон? А с ним Коулсон и еще один агент.

– У меня чудесные новости! – воскликнул Лейтон.

Я изогнула бровь. Это все сон?

– Вы летите домой на вертолете! А сопровождать вас будут эти джентльмены.

– На вертолете? – Близнецы и Сэнди пришли в восторг и принялись одеваться, а я посмотрела на Коулсона и увидела в его лице напряжение. Он стоит у двери, и я подхожу к нему, чтобы не пугать детей.

– Что происходит? – спрашиваю тихо.

Он оборачивается, смотрит на меня, и на мгновение на его лице проступает нерешительность – он сомневается, сказать правду или поскорее отделаться от ребенка. Первое побеждает.

– В районе собираются большие группы протестующих, – говорит он. – Мы должны вас увезти.

– Спасибо, что сказали правду.

– Вам она по зубам.

К нам присоединяются мама и миссис Армстронг, и мы спешим по коридору. На лице Сэнди проступает неуверенность, будто она смутно осознает – что-то не в порядке. Мы подходим к двери и слышим: звук разъяренной толпы. Смутные, отдаленные стоны и хрипы заполняют воздух.

Нас окружают агенты вместе с Коулсоном и ведут к парковке, которую каким-то чудом очистили для нашего транспорта.

Это большой военный вертолет, чтобы всех вместить. Над нашими головами вращаются лопасти, и близнецы со всех ног бегут под ними. Нам помогают взойти на борт.

– Где папа? – спрашиваю я маму, когда мы садимся рядом.

Коулсон помогает нам пристегнуться и слышит вопрос.

– Он с премьер-министром уже улетел на другом вертолете, – говорит он.

– Женщины и дети не вперед, – ворчит миссис Армстронг.

– Им не дают выбора в вопросах безопасности, – говорит другой агент, который всеми руководит. – Этим занимаемся мы.

– Превосходно, – говорит миссис Армстронг, и в голосе ее звучит многослойный сарказм.

Теперь я внимательно ее разглядываю. Пожалуй, мы можем поладить. Она ведь когда-то боролась за гражданские права. Что она думает обо всем происходящем и о роли ее мужа в этом? Мне любопытно.

Мы взлетели, и мой желудок ухнул вниз. Странное чувство, когда взлетаешь и слышишь, как вращаются лопасти над головой. Я специально села поближе к окну и сейчас смотрела, как вертолет пересекает небо.

Я прижалась к стеклу, не выпуская из рук камеры, и снимала всю дорогу. Надеюсь, я выбрала правильный угол, чтобы снимать землю под нами. Проверять я не решилась: вдруг кто-то заметит, возмутится и отнимет камеру.

Под нами Вестминстер, Темза. Толпа бурлит и вопит, окружает нас, но мы поднимаемся все выше. Вокруг протестующих сжимается кольцо – военные. Полиция.

Что случится потом? Можно ли арестовать стольких людей разом?

Папа сказал, что отныне снимается запрет на смертную казнь: ничего не обсуждали, не проводили референдум или голосование.

Можно ли всех этих людей обвинить в терроризме и измене родине?

23. Ава

– Кажется, я видела в саду вертолет, – говорю я.

– О, представляешь, мы на нем только что прилетели.

– Что ты видела?

– Все то же. Толпы людей. Полиция. Солдаты. Пара танков.

– Ты в порядке, Сэм?

Она пожимает плечами, но искусственная улыбка и напускное равнодушие сходят, и остается лишь усталость. Она смотрит на меня.

– Я просто… знаешь…

В дверь стучат, и заглядывает Пенни.

– Простите, что прерываю, девочки. Саманта, родители хотят тебя видеть через десять минут – семейный обед, только вы трое. Ава, тебе что-нибудь пришлют.

Сэм пытается возражать, что меня не пригласили, но я качаю головой.

– Уверена, вам надо поговорить. Все хорошо.

С моей точки зрения так и есть, но плечи Сэм поникли – я знаю, что сейчас она хочет вовсе не этого.

– Спасибо, Пенни, – говори она. – Я приду через минуту, не нужно меня провожать.

И мы обе смотрим, как Пенни уходит.

– О боже! – стонет Сэм. – Опять «команда Грегори»?

– Команда Грегори?

Она качает головой.

– Раньше папа любил эту фразу, сейчас стал ее повторять. Прости, что приходится оставлять тебя одну.

– Не важно, честно.

– Мне нужно переодеться. Эти туфли – просто пытка.

– Пока ты не ушла, хочу сказать кое-что.

Она оборачивается и внимательно ждет.

– Что-то случилось?

– Нет, пока ничего. По правде говоря, мне повезло. – Я немного нервничаю. – Что ж, школа предложила мне повышенную стипендию. Поэтому я переезжаю в пансион.

Она нахмурилась, чуть сдвинув брови. Покачала головой.

– Ты что, правда хочешь целыми днями проводить в школе – не только учиться, но и жить там?

– Думаю, так лучше.

– О.

– Когда школу снова откроют, я перееду.

Она уткнулась взглядом в пол. Потом вновь посмотрела на меня.

– Ты точно этого хочешь?

– Нет, конечно. Я хочу снова жить с папой. И, черт возьми, с мамой тоже.

В глазах Сэм сочувствие, но не такие чувства я хочу в ней вызывать. Я качаю головой.

– Теперь этого не будет. Ты опоздаешь к ужину, если сейчас не пойдешь переодеваться.

– Точно. Ладно. – Она не сдвинулась с места.

– Иди, Сэм.

Она отвела взгляд и вышла. Хлопнула дверь напротив.

Я привалилась к стене. Отчего-то кажется, что я поступаю неправильно.

Стоило обсудить подробнее? Не знаю. Я обязана была рассказать раньше, чем она узнает об этом от своей мамы.

Но к чему такая спешка с ужином? Они ведь только приехали, могли бы сначала отдышаться.

Я нахмурилась, внутри поселилось беспокойство. Они хотят оградить Сэм от общения с людьми вне «команды Грегори»?

Вот почему мне вдруг повезло получить повышенную стипендию – они хотят избавиться от меня, устранить.

Но если бы стипендия была делом рук родителей Сэм, они бы об этом наверняка сказали. Если только не хотели, чтобы Сэм узнала.

Я покачала головой: ну и глупости приходят в голову. Они столько сделали для меня, зачем станут теперь избавляться?

24. Сэм

Стоит поторопиться. Я опаздываю, вот только ноги не слушаются и идут медленно. Преодолев первый пролет, я столкнулась с мамой – она как раз выходила из комнаты. Она останавливается и ждет, когда я спущусь.

– Ну и денек, – произносит она.

– Ага.

Мы входим в столовую.

– Вот и две мои красавицы, – говорит папа, поднимаясь.

Мы садимся, вносят ужин. Кажется, привычное домашнее правило говорить за едой о пустяках никто не отменял. Родители обсуждают всякую ерунду: погоду, меню, но сегодня я не в настроении, чтобы играть в эти игры.

– Почему притихла? – наконец замечает папа.

– Устала.

И это правда. Мне хотелось есть, но аппетит пропал. Кажется, я еще… до конца не переварила все, что видела и слышала сегодня. Не покидает чувство, будто я сплю и вижу сон и завтра над этим всем просто посмеюсь.

Потом я вспомнила о камере и о фотографиях – я еще не успела их просмотреть. Я сунула ее в карман джинсов, когда спускалась, и теперь, коснувшись, почувствовала странную уверенность. То, что удалось заснять, поможет мне увидеть, что это не сон, что я не теряю разум.

– Сэм?

– А?

– Я только что говорил, что тебе нужно возвращаться к занятиям. Мы надеемся, что школа скоро откроется, тебе следует готовиться.

– Правда? Мы сейчас об этом будем говорим?

– Не думаю, что Ава сейчас сможет тебе помочь. Мы узнаем, может ли школа предложить другого репетитора.

– Нет! Мне кажется, она не откажется. Хотя она сказала, что съезжает, уезжает в пансион. Ей повысили стипендию.

– Ты будешь по ней скучать, – утверждает папа.

– Да. Буду. Больше, чем думаю. Я привыкла, что она рядом.

Внесли чай. И мы снова остались одни.

– Я хотел, чтобы сегодня ужинали только мы втроем – насладились моментом, – говорит папа. – Некоторое время я буду занят, но, полагаю, сегодня все сложилось удачно.

– Как всегда, – улыбается мама. Мне становится неуютно от этого семейного счастья, когда Лондон и всю страну охватила разруха.

– Пап. Зачем нас везли вертолетом? Что за толпа была внизу?

– Как видишь, нам ничего не угрожало. Не о чем беспокоиться.

– Я не об этом. Откуда взялось столько людей, да еще сразу после твоего выступления? Как будто ждали. Или люди собрались спонтанно, когда поняли, что им не нравится услышанное?

– Ведется расследование. Скоро мы выявим виновников и наведем в городе и стране порядок.

– Я удивилась, когда услышала про смертную казнь, – сказала мама, чем удивила меня.

– Это наказание для самых тяжелых преступлений, – ответил папа.

– Ты же всегда официально выступал против, – заметила я.

– Времена меняются, Саманта. А теперь послушайте: завтра мы проведем краткое совещание по вопросам безопасности. Решено установить дополнительные камеры, усилить охрану и повысить уровни защиты. Следить за выполнением решения будет агент Коулсон. А мы тем временем пару дней погостим в Чекерзе.

– Замечательно! – обрадовалась мама.

– Однако разглашать не стоит в целях безопасности, – говорит папа. – Никому не рассказывайте, куда мы собираемся.

– Разумеется, – маму это явно задело.

– Саманта?

– А? Да, никому не скажу. Доволен?

– Буду доволен, если так и поступишь.

– С тобой все в порядке, дорогая? – волнуется мама.

– Голова разболелась. Я правда устала.