– Полезные навыки, – одобрил я, вот только девушка явно осталась этим недовольна:

– Навыки… Далеко бы ушел пещерный человек, если бы пользовался только навыками, полученными в своей пещере и пригодными лишь внутри этой пещеры?

– А ты, значит, за цивилизацию и прогресс?

– Ну не тупи, Кир! Прогресс нам пока не светит, это воробышку понятно. Но кто-то ведь должен хотя бы сохранить знания? Мама – пыталась, пока была жива, потому и учила меня английскому. Оскар тоже по-своему пытается. А кто-то сказочками про Чистилище довольствуется!

Сказано это было с таким презрением, что Матвей наверняка бы оскорбился, услышав подобное в свой адрес. Впрочем, если ему окончательно снесло башку на религиозной почве, то… Но не это было сейчас важным.

– И чем же таким занимается Оскар, что ты его уважаешь больше, чем членов нынешней своей семьи?

Мара сперва возмущенно полыхнула глазищами и явно собиралась выпалить что-то эдакое, сенсационное, но потом одумалась, помрачнела и ядовито произнесла:

– Оскар занимается всяким. Придем – сам у него и спросишь.

Я был уверен, что девушка поведет к дыре у железнодорожного полотна, однако она уверенно шла к пролому в стене, окружавшей комбинат, – точке, откуда в несчастливый день мы с братом перешли Рубикон в поисках продуктового бункера.

– Нет смысла туда соваться, – сказал я Маре, – после сегодняшнего побоища там все заперли.

– Коли заперли, в дыру полезем, – без эмоций отозвалась она, – проверить же все равно надо.

Посреди дороги, совсем недалеко от иномарки с борщевиком-антенной, темнела невнятная куча. Подойдя ближе, я разглядел окровавленные куски мяса на частично обглоданных костях. Над останками жужжали жирные мухи. Рядом валялись клочья одежды и клетчатый шарф, пропитанный кровью, но вполне узнаваемый. Вот куда подевался плюгавенький Петрович! Значит, и на него волки напали посреди бела дня, в черте города?! То есть, пока мы лезли в подвал, а Петрович, сдрейфив, притормозил, стая прямо за нашими спинами устроила трапезу? Или это волкопоклонники похитили мужичка и скормили «друзьям», а останки кинули на видное место в качестве предупреждения или акции устрашения?

– Его что, в жертву принесли? – спросил я у Мары.

– Почему в жертву? Просто сожрали.

Я тупо пялился на останки. Нет, я не видел, чтобы на мосту волки жрали серых. Там была драка, массовое убийство агрессивных чужаков, посягнувших на территорию, охраняемую стаей. Защищали ли волки тех, кто прибыл на машинах? Вряд ли. Защищали ли они город, который считали своим? Да, безусловно. Но убитыми монстрами они не питались, а труп Петровича был изрядно обглодан. Может, серые просто несъедобные, как воробышки?

– А чего тогда не доели? Мяса же полно осталось.

Она пожала плечами:

– Спроси чего попроще.

Дверь в подвал оказалась открыта, но меня это не обрадовало, скорее, наоборот, насторожило. Слишком яркими были воспоминания об утренних припарках, которые последовали аккурат после того, как мы во главе с Харитоном вот так же вошли в открытую подвальную дверку. Хотя сейчас я иду туда уже не в качестве вора или налетчика, а вроде как на официальную аудиенцию.

Коридоров в подземелье оказалось даже больше, чем я мог себе представить после вчерашних блужданий по лабиринту. Зачем их спроектировали под этим несчастным меланжевым комбинатом, который уже и не работал последние лет дцать? Перед Катастрофой его помещения арендовали у города какие-то барыги, насколько я помню.

В отличие от первых моих посещений подземелья теперь оно явно было населено. В смысле, теперь появились все признаки присутствия жильцов. Помимо явственно ощутимого рокота работающего агрегата, то тут, то там слышались голоса и прочие звуки, присущие человеческому обиталищу. Пару раз нам навстречу попались парни в камуфляжах – правда, без оружия и даже без дубинок. И все равно мне при их приближении захотелось куда-нибудь спрятаться, однако Мара не делала ни малейших попыток юркнуть в боковые проходы или хотя бы прижаться к стене. Да и парни не обращали на нас ни малейшего внимания. Еще разок прошла баба с тазиком стираного белья, подросток пробежал, коротко поприветствовав Мару… Надо же! Выходит, здесь не только армия Босса расквартирована, но и обычные некомбатанты!

Наконец мы добрались до тупика с единственной дверью. Мара уверенно дернула за ручку. Оказалось заперто. Она подергала еще. Низкий мужской голос что-то буркнул с той стороны в ответ, и опять все затихло. Мне показалось, прошло уже минут пять, правда, под землей время воспринимается иначе. Девушка спокойно стояла рядом и смотрела куда-то сквозь стену. А я чувствовал, как ладони становятся влажными от волнения. Вопреки моим сомнениям в двери со скрипом повернулся ключ, приоткрылась щель. Изнутри бил сильный свет, из-за чего лица открывшего разглядеть не удалось.

– Жди, – изрек некто конкретно осипшим баритоном, и створка снова захлопнулась.

После яркого света коридор показался темнее, Мара по-прежнему спокойно стояла.

– Почему нас не пускают? – встревожился я.

– Просто жди. Босс только сегодня вернулся из дальней поездки. Говорят, в переплет попал на въезде в город. Может, накопившиеся вопросы сейчас решает, может, у него другие посетители. А может, просто отдыхает. Хочешь еще пастилку?

Я не ответил, отошел от нее на пару шагов. Надо как-то сбросить напряжение, оно помешает при важном разговоре. Ноги были тяжелыми и плохо слушались, мысли – еще тяжелее и непослушнее. Больше всего я боялся, что это опять какая-нибудь ловушка. Мара вполне могла затащить меня сюда по просьбе Босса, чтобы… чтобы что? Подставить меня она, конечно, может – знать бы, ради чего.

Зато кое-что прояснилось: Оскар был в дальней поездке. Возможно, отсутствие «гуманитарной помощи» в последние две недели связано именно с этим. Не его ли возвращение я наблюдал сегодня с крыши «хрущевки»? Да уж, переплет так переплет. Всем переплетам переплет, я бы сказал. Меня до сих пор потряхивало от воспоминаний о драке волков с серыми. Еще больше – от кошмарного месива, оставшегося после драки на мосту.

А может, ничего этого и не было в реальности? Может, это чертовы мультики, которые были инициированы проклятым нарисованным покемоном и которые видел только я? Вероятно, стоило бы сходить и проверить, убедиться, что бойня мне не пригрезилась. Но одна мысль о том, чтобы приблизиться к мосту, вызывала рвотный рефлекс. К тому же многое будет зависеть от результатов аудиенции у Босса. Может статься, мне в ближайшее время вообще будет не до собственных глюков.

Дверь снова заскрежетала и открылась на ширину, в которую человек уже мог бы пройти.

– Давай быстрей, – сказал все тот же неприятный голос.

Я шагнул внутрь, и сразу за мной створка с грохотом захлопнулась, повернулся ключ.

– А Мара? Ее что, не пустите?

– Незачем. – К возражениям обладатель сиплого голоса явно не привык. Я наконец разглядел его и узнал. Один из тех двоих «чистеньких», от которых мы с Марой прятались недавно. Тот, про кого она говорила, что это «страшный человек», встречи с которым лучше не искать. Я присмотрелся. Плотненький, крепкий, от голода явно не страдает, лицо спокойное, движения уверенные. Он тоже поглядел оценивающе, буравчики серьезных глаз прошлись по каждому синяку, по каждой ссадине на моей расписанной под хохлому физиономии, руки характерно дернулись в мою сторону. Понятно, обыскивать будет, вдруг у гостя радиоактивная кочерга за пазухой припасена для их ненаглядного Босса. Но сперва он заставил снять резиновое облачение, и только потом довольно умело обхлопал меня всего. Брезгливо протер ладони гелем-антисептиком и небрежным кивком показал, куда идти. Я очутился в некоем коридорчике-предбаннике с шершавыми стенами. Впереди виднелась еще одна железная дверь с изящной фигурной ручкой и узорчатой ковкой по краю.

– Мне туда?

Он снова кивнул. Я постучал. Ответа не последовало. Навалился на ручку, она подалась неожиданно легко.

Внутри оказалось даже уютно. Стены не облупленные, покрашены в кремовый цвет. Вдоль стен – полки с разной мелочевкой и книгами. В дальнем углу диван. Под абажуром, больше похожим на перевернутую миску, – овальный стол и два деревянных стула. Фигуру, стоявшую в тени, я заметил не сразу.

– Присядь. – Букву «р» мужчина выговаривал не очень хорошо, зато тембром обладал приятным. Или это по контрасту со своим любезным сотрудником?

Я сел. Он медленно вошел в круг света, но стулом не воспользовался, стоял, внимательно разглядывая меня. Я почувствовал себя букашкой под микроскопом, захотелось немедленно вскочить, чтоб хоть не нависали над тобой. Еще и голова – абсолютно лысая; казалось, она светилась сама по себе, взгляд холодных голубых глаз не выражал абсолютно ничего.

– Ты наверняка знаешь, кто я, и, пожалуй, теперь это взаимно.

Произнеся такую нелепую фразу, он надолго замолчал. Я не представлял, что делать с образовавшейся дурацкой паузой. Кивнуть? Сказать «ага» или «рад знакомству»? В итоге я ринулся напролом:

– Мой брат Георгий вчера был похищен в этом самом подвале…

Голубые глаза уставились на меня в упор:

– Я не планировал учить тебя хорошим манерам. – Ровный голос даже не дрогнул. – Еще раз перебьешь – разговор закончится.

Перебьешь?! Он с дуба рухнул?! Кого это я перебил, если мы все время молчали?! Дать бы этому лысому в жбан за такие наезды, вот только от него слишком многое зависит. Я уже боялся пошевелиться, лишь искоса наблюдал за ним. А он снял с полки фарфоровую вазу и неторопливо повертел ее в руках. Потом вернул на место и снова вспомнил про меня:

– Ты у себя в Барнауле с братом работал?

– Ну… еще в школе мы как-то вместе курьерами пробовались.

– Я про работу спрашиваю, а не про занятие для пятиклассников или неудачников.

– Э-ээ… Ну, так-то я в девятом классе веб-дизайном зарабатывал. И вообще дизайном занимался – мне нравилось делать проекты всяких красивых штуковин…

– Поставим вопрос проще: ты в биологии понимаешь что-нибудь?

В биологии я понимал исключительно в рамках школьной программы… если еще вспомню хоть что-то… Говорить ли об этом Боссу? Вопрос на миллион, что называется.

Лысый улыбнулся уголком рта.

– И на старуху бывает проруха. – Он развел руками, изобразив смущение и раскаяние. – Когда-то давным-давно мои рекрутеры нашли блестящего молодого аспиранта – Георгия Белецкого. Связались с ним, предложили контракт. Он перебрался в Подмосковье, поближе к моему исследовательскому центру. Снял квартиру, вступил в должность… Помнится, он месяца еще не проработал, пришел просить за родственника: дескать, надежный ответственный парень, пригодится, и вообще вдвоем с братом ему сподручнее будет. Я не вдавался в подробности, отправил Георгия в службу персонала, чтобы подыскали для его протеже вакансию на первое время. И забыл про это. А потом грянуло… Стало не до исследований, не до сотрудников. Правда, позднее я произвел перепись выживших. Георгия Белецкого не оказалось ни среди жителей первого Могильника, ни среди крысоедов, ни среди дикарей, обосновавшихся в окрестностях монастыря. Жаль, конечно, но… Столько народу погибло – чему удивляться? Пришлось восстанавливать подобие жизни с теми, кто был под рукой. Мне трижды повезло: во-первых, аккурат перед войной я арендовал несколько помещений на комбинате – наверху и в подвале. Здесь была всего одна научная лаборатория. Но именно в ней в час икс оказался и Миша, и я сам – и это во-вторых. В-третьих, по соседству с лабораторией оптовики арендовали целое крыло под продуктовые склады, и в самый ответственный момент те оказались забиты провизией. Когда ты контролируешь еду – ты контролируешь людей. Даже оружие в твоих руках не производит такого впечатления на голодного индивидуума, как банка тушенки. Под прицелом автомата задор работников быстренько угасает, но помани их куском мяса – и они сделают для тебя все. Мне удалось создать вокруг себя подобие кондоминиума: это когда на изолированном объекте есть полный набор самостоятельных служб, предоставляющих все условия для того, чтобы община нормально функционировала и не стремилась расползтись, выбраться за пределы контролируемой территории без нужды или без приказа. Поэтапно мы перетащили сюда уцелевшее оборудование из центра. Сложнее оказалось электрифицировать подвал в должной степени – агрегатам требуется слишком много энергии. Разумеется, мы перепрофилировались: приоритеты сменились, а вместе с ними изменилось и направление исследований. Так или иначе, работа наладилась. – Он прошелся по кабинету, вернулся к столу и сел; теперь его лицо было четко напротив. – Года три или четыре назад мне доложили, что в большой Могильник пришли из Давыдове два брата – Жора и Кир. Старший себе на уме, младший – недоумок. Наверняка мне назвали вашу фамилию, но что поделаешь? За давностью лет я совсем забыл про Георгия Белецкого, не сопоставил зрелого давыдовского мужика по имени Жора с блестящим молодым ученым из прошлого. За вами присматривали первое время. Рапортовали, что Жора занимается отварами и прочими зельями, что он добился роста куриного поголовья за счет какой-то особой кормовой смеси семян и сушеных трав. Пару раз он пытался на меня выйти, предлагал свои услуги. Но мне не нужен был ботаник, понимаешь? Даже биолог широкого профиля не требовался. Мне бы не помешал узкий специалист, однако Миша убедил меня, что обойдется без помощника. И я допустил очередную ошибку, отказавшись от встречи с Жорой. Я решил, что в Могильнике, занимаясь народной медициной и улучшением пищевой базы, он будет более полезен. – Оскар снова поднялся на ноги, шагнул к полке, провел кончиками пальцев по широкому горлышку вазы – сначала по часовой стрелке, затем против часовой. – Сегодня днем я вернулся… не суть важно, откуда именно вернулся. А тут такие новости! Чуть ли не все дееспособное население большого Могильника ищет Белецкого-старшего! – Интересно, это сарказм? Или Босс склонен к преувеличениям? Семеро доходяг – это, по его мнению, все дееспособное население? – Но ищет не где-нибудь, а на моей территории. Оказывается, у Жоры из Давыдове была связка ключей от некоторых помещений, потому что до войны он здесь работал. На меня. И только тогда у меня в голове все сложилось, только тогда я вспомнил про братьев из Барнаула! Я понятия не имею, почему вы оказались в Давыдове, но вы выжили – и это большая удача! Потому что как раз сейчас, после смерти Миши, мне жизненно необходим миколог или вирусолог. Я привез сегодня специалиста, но… меня одолевают смутные сомнения. Он привык работать совсем в других условиях, по другому профилю и под неусыпным руководством более опытных коллег. Он – подмастерье, а не мастер. – Оскар оперся кулаками на столешницу, пристально посмотрел на меня. Я отвел взгляд, потому что терпеть не могу, когда глаза в глаза… – И вот теперь, когда я выложил перед тобой все карты, мне хотелось бы повторить свой вопрос: работал ли ты в Барнауле вместе с братом? Понимаешь ли ты в биологии в достаточной степени, чтобы поработать здесь и сейчас? Или знаний, полученных в глухой дыре, все-таки недостаточно?

Барнаул вовсе не был дырой, уж точно лучше этого гребаного Куровского, кишащего средневековыми фанатиками. Но это не тот ответ, которого ждет Босс. Мысли завертелись, наскакивая одна на другую. Если я честно расскажу, что окончил всего девять классов и не имею никакого профильного образования, если признаюсь, что в биологии ни в зуб ногой, – как это скажется на дальнейшей судьбе брата? А на моей судьбе? Соображай, Кир, соображай! Допустим, ты скажешь, что кой-чего смыслишь в вирусологии. Оскар решит, что одного вирусолога ему достаточно, и не станет искать Жорку. К тому же твой обман рано или поздно раскроется, а время будет упущено. Но если ты ответишь честно, тебя вот прямо сейчас отправят назад, в Могильник, куда тебе дорога вообще-то заказана, а брата, возможно, разыщут и оставят здесь, при лаборатории, и больше вы с ним, вероятно, не увидитесь. А если не разыщут? У Оскара появился специалист, которого привезли неведомо откуда и на которого возлагали определенные надежды. Ведь если бы Босс нынче не вспомнил Георгия Белецкого, этот ученый-варяг продолжил бы исследования какого-то Миши – и Оскара это, вполне возможно, устроило бы. Ну, не обнаружится Жора – и шут с ним, двадцать лет обходились без него – и еще двадцать обойдутся. И как же быть? Ведь я же без брата с ума сойду с тоски, сдохну! А как найти его самостоятельно – даже не представляю. Ясно только одно: Мара была права, когда говорила, что в подвальных коридорах Жорку искать бесполезно, его тут нет, иначе Оскар был бы в курсе. Но Оскар – единственный, кто может инициировать настоящую поисковую операцию, единственный, кого безропотно послушаются. Значит, я должен быть здесь, внутри, чтобы контролировать эту операцию, чтобы регулярно капать на мозги Боссу, чтобы тот ни на секунду не засомневался в необходимости заполучить Жорку в свой штат… или хотя бы вернуть его родным и близким, то есть мне.

– Так твой брат слукавил насчет тебя? – Какой же ровный тон у этого лысого, будто с электронным приложением говоришь! – Ну, хорошо: чем отличается N-конец от С-конца?

Черт… он что, издевается?

– N-конец? – тупо повторил я. – Чего конец-то?

Оскар снова неспешно подошел к полке.

– Так называется свободная аминокислота, находящаяся на одном из концов пептида. Школьный курс биологии.

Похоже, мне теперь действительно конец. И Жорке… А Босс как ни в чем не бывало продолжал:

– Говорят, будто фон сильно снизился вокруг монастыря?

– Ну да, говорят. Я не ходил туда с дозиметром.

– А что люди думают про монастырь, почему там такое происходит?

Неужели удастся все-таки сгладить фиаско с биологией? Из монолога Оскара я понял, что у него везде есть слухачи, осведомители, шпионы. Он и про наше четырехлетней давности появление в Могильнике знал, и про то, чем Жорка в последнее время зарабатывал на пропитание… И про связку ключей ему кто-то доложил, хотя я только с Харитоном этой информацией поделился! Значит, Боссу нужны доверенные лица, которые регулярно поставляли бы ему важные сведения об общине. Ну и что, что это откровенное стукачество? Доложить, о чем шепчутся Серега с Васьком или чем занимаются Игорек с Алиской, – это не предательство. Предательство – это если я упущу шанс вернуть единственного близкого человека. Как показаться в Могильнике и при этом остаться в живых – об этом я подумаю позже. Поэтому на фиг щепетильность! Опишу версии аборигенов по поводу монастыря – может, заработаю пару баллов?

– По-разному все думают, – начал я, стараясь говорить рассудительно. – Одни считают, что есть какой-то древний разлом в излучине Нерской, и оттуда идет исцеляющая сила земли. – Я увидел, как сморщился Оскар, и заторопился: – На самом деле, конечно, не в исцеляющей силе причина. Вы ведь наверняка знаете, отчего в небе возникает северное сияние? Магнитное поле Земли не пропускает к поверхности солнечную радиацию, и в районе полюсов при определенных условиях возникает люминесценция верхних слоев атмосферы из-за взаимодействия поля и заряженных частиц солнечного ветра. Вот и Нерский разлом может являться своеобразной магнитной аномалией и обладать свойствами, сходными со свойствами магнитосферы планеты. Ну, то есть это такая чисто природная аномалия, которая образует защитный купол над ограниченным пространством. Во время ядерного удара купол не сумел поглотить весь поток излучения, местность оказалась зараженной, но гораздо меньше, чем окрестности. Потому и в норму там фон пришел быстрее, чем в округе. Другие жители считают, будто влияет склад удобрений, который располагается там же, неподалеку, возле бывшего скотного двора. Типа, удобрения испаряются, и эти испарения нейтрализуют заряженные частички – в пылинках, в микроскопических капельках воды. Этакая химобработка получается. Ну, как сталкеры обрабатывают после выхода на поверхность свои костюмы и принесенные снаружи предметы. А потом, когда уже «обеззараженная» пыль вместе с дождем выпадает на землю, нейтрализуется и почва, и зараженные объекты… «Свидетели Чистилища» утверждают, что радиацию заземляет колокольня, но это совсем бредовая идея… Ну и еще есть версия о Чуде Божьем. Вроде кто-то из стариков говорил, что икона Николая Чудотворца в этом монастыре хранится. Типа, если иконы исцеляют людей, почему бы им не исцелить землю? Хотя бы ее небольшую часть?

– Интересная мысль, – без малейших эмоций, прежним тоном отозвался Оскар. – Только ведь иконы помогают тем, кто верит в их чудодейственную силу. Сложно представить себе верующую природу. – Он помолчал. – А напомни-ка мне, Кир, почему в общине все считают тебя недоумком? Вроде излагаешь ты складно, при этом явно понимаешь, о чем ведешь речь. Вон, про магнитные полюса знаешь, про химическую нейтрализацию заряда в частицах. И пусть эти теории не менее фантастичны, чем версия с колокольней, однако ты… Ну не производишь ты впечатления умственно отсталого. Но ведь дыма без огня не бывает? Что же с тобой не так?

Кажется, сработало. Он мною заинтересовался! Вот только как вести беседу дальше на том же уровне? Да и будет ли это «дальше»?

– Не хочешь отвечать? Понимаю. Люди странные, им свойственно навешивать подчас нелепые ярлыки на тех, кто хоть сколь-нибудь отличается от них самих. Ну что ж, раз уж у меня появилась возможность пообщаться с новым здравомыслящим собеседником, я задам тебе еще один вопрос. Куда менее конкретный и более, я бы сказал, философский. Как ты думаешь… Лично ты, а не брат и не соседи по пещере! Вот случилась беда, на долю человечества выпали кошмарные испытания – и я сейчас говорю о вполне реальных испытаниях, а не в метафизическом смысле, не с точки зрения религиозных конфессий. Каким станет человек после всего этого ужаса? Выживет ли человеческая цивилизация, социум как таковой? Или нам на смену должны прийти другие существа? Более приспособленные к текущим условиям?

В голове крутилось словосочетание «мыслящий тростник». Наверное, потому что Жорка неоднократно при мне это произносил, когда его выбешивал своей тупостью кто-нибудь из нашего Могильника. «Господь, – говорил тогда Жорка, возводя очи к каменному потолку, – жги! Эти обормоты неисправимы! В следующий раз попробуй мыслящий тростник!»

Оскар ждал. И только мне вроде бы удалось сформулировать фразу, как сквозняком принесло вытягивающий всю душу запах колбасы. И хрен с ней, что «синтетическая»! Жрать от этого знания меньше не хочется!

– Мыслящая колбаса, – непроизвольно вырвалось у меня. Я испуганно посмотрел на Босса.

Тот пару секунд таращил на меня свои зенки и вид при этом имел натурально ошалелый, а затем расхохотался. Хохотал он долго, с удовольствием, с подвываниями и брызжущими из глаз слезами.

– Как это точно подмечено, – отсмеявшись, проговорил Оскар, и голос его все еще подрагивал от мощного выплеска эмоций, – как тонко! Ладно, Кир, ступай, у меня еще куча дел. Было очень приятно с тобой пообщаться. Надеюсь, это не в последний раз.

Вот и все? «Ступай»?

– Простите, Оскар, но как же все-таки быть с Жорой?

– За это не переживай. Полагаю, он может быть лишь в одном месте. И я уверен, что с ним все в порядке. Но чтобы вернуть его, мне необходимо кое-что проверить. Я сообщу тебе… скажем, завтра утром. Нет, скорее, днем. Илья! – крикнул он в сторону закрытой двери и, едва помощник возник на пороге, распорядился: – Проводи гостя.

Когда Илья вывел меня в коридор, Мары там не оказалось. Зато в полумраке с ноги на ногу переминались два дюжих молодца. Помощник Босса молча мотнул головой, парни очень вежливо взяли меня с двух сторон под локотки и повели по проходу.

– Э, что за дела? – возмутился я. – Куда вы меня тащите?

– А тебе какая разница? – равнодушно прокомментировал один из них. – По своей вонючей яме, что ли, соскучился?

Я прикусил язык. Если он имеет в виду Могильник, то нет, совершенно не соскучился. Но означает ли это, что меня не выпроваживают наружу, а ведут куда-то еще?

– Я в плену? – хмуро предположил я.

Парни переглянулись и в унисон хмыкнули.

– Ты в раю, б…! – наконец, сформулировал второй.

Опять унылые коридоры, увитые сомнительными трубами и проводами. В какой-то момент освещение стало более ярким и количество дверей по обеим сторонам увеличилось. Мы свернули на лестницу, но не на ту, знакомую и уже трижды проклятую, а на другую, ведущую вниз. Один пролет, второй… Когда открылась дверь, я будто с разбегу ударился о запах. Йод, дезинфицирующие средства, спирт… Елки-палки, да ведь я уже вдыхал этот концентрированный аромат! Только находился я тогда в узком коридоре с кирпичными стенами. Так вот откуда шли вентиляционные отдушины!

Помещение отдаленно напоминало больницу в Барнауле, где мне довелось лежать когда-то в прошлой жизни. Практически стерильная чистота, каталки вдоль стены, столик дежурной медсестры… Медсестры ли? Или тюремщика? Вон там, в конце коридора, уж точно не девицы в беленьких халатиках маячат, а вполне себе коммандос, только без маскирующей раскраски на рожах.

Конвоиры открыли ключом одну из палат (камер?). Похоже, мне сюда.

Внутри действительно оказалось похоже на больничную палату. Посередине кровать с каркасом из металлических трубочек, рядом тумбочка. На тумбочке свечка, фитиль которой тут же подпалил кто-то из моих конвоиров. Голо, уныло, но чисто. Как же давно я не лежал в обычной кровати с нормальным постельным бельем!

– Тут переночуешь, – пояснил один из парней.

– Надеюсь, в этом прекрасном отеле кормят? – мрачно поинтересовался я. – В противном случае ваш Босс рискует получить труп куда быстрее, чем запланировал.

– Не преувеличивай, а то накаркаешь, б…! – хихикнул второй охранник.

– Да ладно! Будет еда, не истери, – успокоил первый.

…Мир еще никогда не был столь совершенен, как в тот миг, когда передо мной поставили тарелку с нарезкой сервелата. Там еще какие-то сушеные хлебцы лежали, и в кружке что-то вкусное плескалось, но КОЛБАСА! Мучившая своим запахом столько времени, мешавшая думать и жить! Я еле дождался, пока меня оставят одного.

Нарезка кончилась максимум в минуту. Остались сухари и невеселые мысли. Да нет, зачем врать, сухари тоже прожили недолго.

Итак, беседа с Оскаром привела меня в клетку. Ну и что, что дверь не заперта на ключ? Наверняка за пределами палат выставлена охрана, чтобы подопытные никуда не делись. В том, что я теперь тоже подопытный, сомневаться не приходилось. Об экспериментах Босса над людьми и в Могильнике слухи ходили, и Мара о них упоминала: «Я просто живу здесь, а они меня обследуют…»

Ну что ж, декорации и условия сменились – а воз и ныне там. Вот ты уже и до самого Босса добрался, а с Жорой так ничего и не прояснилось. Есть лишь слова Оскара, его обещание назавтра сообщить о результатах проверки какой-то версии о местонахождении брата.

Как же стать полезным Оскару без знания биологии? Пропадающие люди, куриная эпидемия и еще эти жертвы лучевой болезни – доложил ли уже об этом Боссу кто-то из местных стукачей? Может ли это быть ему интересно? И будет ли у меня хоть один шанс рассказать ему об этом?

Глава шестая

Меня словно выбросило из сна. В холодном поту я пытался понять: что не так? Запах чисто постиранных простынь. Вчера он спрятался за колбасным духом, а сейчас выплыл, окрутил совершенно ненужными воспоминаниями. Где-то там, за тысячи километров, разрушенный дом, безымянные могилы родителей, или… может, тоже им повезло, как нам… впрочем, каким «нам»? И можно ли назвать подобное существование везением?

Чтобы выпутаться из липкой паутины неприятных мыслей, пришлось встать и нащупать свечу на тумбочке. Прежде чем вырубиться ночью, я ее задул, причем совершенно автоматически: с годами выработалась привычка экономить даже в полубессознательном состоянии. Огарок-то я нащупал, а вот спичечный коробок нашарить так и не смог – мой-то остался в защитном костюме, в «предбаннике» подле кабинета Босса. Прикола ради дошаркал в полной темноте до двери, поводил ладонью по стене на той высоте, где обычно располагаются выключатели – и о чудо! Здесь был настоящий свет, хоть и крайне тусклый. Электрическая лампочка, такая крохотная, что вполне сгодилась бы для моего фонарика, болталась под потолком копеечным солнышком. В коридорах освещение было куда лучше, чем в палатах. По крайней мере лучше, чем в этой каморке. Я застелил постель, нацепил ботинки. Ждать или выйти на разведку?

За дверью уже в который раз протопали. Видимо, ночь миновала. Наконец приперся охранник с корзинкой, где лежали свежий багет, вареное яйцо и бутылка с водой. Небрежно поставил свою ношу на край тумбочки.

– Давай ешь. – Это он вместо «здрасьте», наверное. – Через пятнадцать минут обход.

– Мне бы умыться для начала. Ну, и все такое.

– А. Это тебе направо по коридору. Увидишь.

– Что, одному идти?

– А тебе пара нужна? – удивился охранник.

Ну что ж, может, я и пленник, но передвигаться мне не мешают, уже хорошо.

Когда я вернулся в палату, на краешке койки сидела женщина неопределенного возраста и что-то строчила в блокноте. Подняла голову:

– Доброе утро, Кирилл. Кир – это ведь сокращенное от Кирилла, верно? Меня зовут Елена Викторовна, я врач. Вам предстоит небольшое обследование. Но прежде я должна заполнить вашу амбулаторную карту. Хронические заболевания есть?

Смешной какой вопрос. Как будто и впрямь в поликлинику пришел. Я оглядел ее лицо – без особого выражения, бледное, в темных веснушках. И глаза потухшие и ничего не выражающие.

– Приятно, что мое здоровье кого-то еще интересует, но вряд ли могу сильно обрадовать. Сейчас как-то здоровяков… эмм… поубавилось.

– Ошибаетесь. Я бы сказала, наоборот, – возразила она, правда, довольно равнодушно. – Больные и слабые в условиях, возникших после Катастрофы, попросту не выжили, вытаскивать их было некому и не на чем – не осталось ни нормальных больниц, ни нормального оборудования, ни нормальных препаратов. При прочих равных выжили молодые и сильные. Иммунитет, конечно, ослаблен у всех, побочка разная вылезает там, где не ждали. Но я уже пару раз встречалась здесь с диагнозами, которые… В общем, двадцать лет назад я бы таких больных не вытянула, я бы сказала – не жильцы, потому что так утверждала статистика. Они бы умерли в течение месяца-двух, несмотря на современную для тех лет аппаратуру. А здесь и сейчас люди годами живут даже с подобными диагнозами, не замечая симптомов, разве что в крайне запущенных случаях. И это свойство, эта повышенная сопротивляемость – не приобретенная, а врожденная. И если раньше в ходу была поговорка «И тебя вылечат!», то теперь в тренде «И на это тоже можно наплевать».

– Вот он, здоровый врачебный цинизм! – Я почтительно покивал, пытаясь выразить свое одобрение.

Еще минут пять она с моих слов заполняла карту. Я с усердием первоклассника отвечал на каждый вопрос, тайком почесывая начавшие подживать ссадины на лице.

– От вида крови в обморок не падаем? – в завершение деловито спросила она.

Чудесный вопрос. Если учесть, сколько истекающих кровью каждому из нас пришлось повидать. Я попытался жестами выразить недоумение.

– Мне ответ нужен, а не ужимки, – холодно сказала врач. – Всяких героев повидала, стоит шприц достать – и поднимай вас потом с пола с помощью нашатыря. Ну, пойдемте в процедурную, Кирилл.

– Я еще не завтракал. Или у вас анализы натощак нужно сдавать?

– Ешьте, – пожала она плечами. – Как закончите, приходите. Налево, до конца, еще раз налево.

Она порывисто встала и вышла. Бедная. Работка-то не сахар, как я погляжу. Зашивается.

С детства терпеть не могу все эти процедуры. Очень хорошо помню, как еще совсем маленькому делали прививки в медицинском кабинете при школе. Все стоят себе смирно и ждут, когда большая медсестра со шприцем наперевес назовет фамилию и приложит ватку после болезненного укола. Мне всегда под любым предлогом необходимо было покинуть комнату, а вот втащить обратно меня можно было только силой. Что обычно и делали, несмотря на мощь детской истерики. С возрастом, конечно, я научился немного владеть собой, но приятнее все эти медицинские штучки не стали. До и после Катастрофы какой только тошниловки я не видел: и отрезанные трамваем ноги, и фонтанирующие раны, и гниющие язвы, но до сих пор, оказывается, при упоминании шприца все поджилки трясутся и в ногах какая-то слабость.

Я покопался в оставленной охранником корзинке. Действительно яйцо, не померещилось. Глаза сами собой закатились к потолку: они это серьезно?! Они приносят вареное куриное яйцо на завтрак человеку, который яйцами и курицей последние четыре года питается?! Как тут не вспомнить старое советское кино: «Утром – яичница, днем – яичница, вечером – яичница. А ночью – омлет! Скоро я буду кудахтать, как цыпленок!» Вы колбасы мне дайте, изверги! Тушенки говяжьей! Нет, я помню, что в больницах идущих на поправку пациентов всегда кормили куриным бульоном с яйцом – типа, полезно. Но речь же сейчас не о пользе! Я ж не после операции! Я ж не на специальной диете! Конечно, еще вчера я готов был жрать разваренные косточки, потому что ничего другого не осталось. Однако здесь наверняка должно быть что-то более вкусное, чем опостылевшие яйца, которые, скорее всего, наш Могильник сюда и поставил в обмен на какие-то другие продукты. Тьфу на вас!

Умяв багет, я вышел из палаты. Как она сказала? Налево, до конца, потом направо? Ну, даже если она как-то по-другому сказала, не грех и осмотреться. Я блуждал по коридорам с дебильным видом, а сам пытался найти вентиляционные отдушины.

– Потерял что-то, дружище? – остановил меня очередной охранник, когда я попытался заглянуть в закрытый кабинет, из-за дверей которого вроде бы доносился детский плач.

– Процедурную. Там уколы делают. Елена Викторовна объяснила, как пройти, да не туда, видно, свернул.

– Не туда, это точно. Пойдем, провожу.

* * *

Посреди собрания горела лучина. Шершавые холодные камни лоснились вездесущей влагой конденсата, где-то равномерно падали звонкие капли. Божена, отмаливавшая в углу больную девочку, в своих белых одеждах казалась привидением.

– Выбираться надо, мужики, – говорил Павло. – Договариваться с Харитоном, со сталкерами нашими – пусть выводят людей в безопасное место.

– На поверхность – и в безопасное? Ты сам-то веришь, что там такое может быть?

– Верю. Если в монастыре фон до нормы упал, то почему бы ему не упасть где-нибудь еще? Пока лето – успеем и более-менее крепкие дома подлатать, и переселиться, и кой-чего вырастить, урожай собрать. Опять же – может, кур зараза косит именно потому, что здесь вентиляции нет, нельзя наши пещеры нормально проветрить. Тут за двадцать лет какой только гадости не скопилось! Дышим миазмами, а не нормальным воздухом, едрить туды налево, потому и живность дохнет, и сами заболеваем.

– Грехи велики, – вплыл в беседу певучий голос Божены, – оттого и болеют люди. Успокоилась Настенька, заснула, к утру поправится, – пояснила она в ответ на настороженные взгляды. – А наружу выходить нельзя! Земля-матушка все грехи наши на себя должна взять – только тогда все отсюда выберемся, чистые, безгрешные, готовые к…

Николай Захарыч, бывший школьный учитель, вдруг гневно швырнул железную кружку. Насыпной пол поглотил звук; это, кажется, еще больше разозлило бросившего:

– И как же земля-матушка нас об этом уведомит, а?! Какой сигнал она должна подать, чтобы всем стало понятно: выходите, уже можно?! А может, она давно уже намекает – вылезайте из нор, бегите отсюда прочь, иначе все скопытитесь?! Может, и куры, и грибы, и язвы, – он мотнул головой в сторону лежанки, где спала больная девочка, – это как раз и есть намек!

– Верно говоришь, Захарыч, – кивнул Павло. – Задолбали уже с вашими грехами и очищением, фанатики чертовы! Я и так сдохну не сегодня завтра, еще и под землей сидеть!

– Вован погулял уже, вон кровью блюет, – попытался кто-то охладить его пыл, но Павло не унимался:

– Вован на пару часов поднимался, а Серега вообще весь день наверху провел! И в полном порядке! А Настена? Она же Могильник не покидала ни разу! Где же она могла облучиться в таком случае? Получается, только тут и могла!

Все зашумели, перебивая друг друга:

– Это от сопротивляемости организма зависит. Она у всех разная.

– Ага, у кого были в роду крысы и тараканы, те устойчивы к ядерной войне. Повезло, че!

– Потому что грешили все по-разному!

– Да гуляй, кто ж не дает!

– И пойду! А мужики меня поддержат! Верно, мужики? Устроим народные гулянья! День города, едрить туды налево!

– Скольких таких смелых уже волки уволокли, теперь и этот туда же – День города ему подавай!

– А ты видел тех волков?

– Конечно! Зверюги с корову, человек им на один зуб.

– Цыц! Чего раскудахтались, как бабы? Ты, Павло, лучше скажи, что выращивать собрался? Может, у тебя рассада имеется, картошка семенная, а?

Разом замолчали, обдумывая каверзный вопрос.

– Ну, положим, есть местечко, где рассадой можно разжиться, – нарушил тишину голос Харитона.

Собравшиеся вокруг лучины дружно обернулись. Харитон стоял в скрытой мраком нише, опершись плечом на полукруглый каменный свод, и внимательно слушал спор. Давно ли стоял – неведомо.

– Ты про язычников, что ли? – неуверенно предположил кто-то.

– Вот еще! – поджала губы Божена. – К безбожникам на поклон идти, к нехристям!

– Так ведь живот уже так подводит, что скоро и к сатанистам каким-нибудь вприпрыжку поскачем!

– Не хлебом единым… – пропела Божена.

– А что ж тогда молитвы свои за хлеб продаешь? – с ехидцей прищурился Харитон.

«Свидетельница» вздохнула и смиренно опустила глаза – дескать, прости, Господь, заблудшую душу раба твоего, не ведает он, что говорит.

Филипповна, пришедшая из дальнего угла на звук голосов, сердито пожевала ввалившимися губами и вдруг двинулась на Харитона:

– А ты ее не трогай, греховодник! Скольких она спасла молитвами!

– Молитвами? – Харитон с наигранным уважением поджал губы. – Эт дело! Но вот кабы она мешок крысятины сушеной догадалась вместе с молитвами принести, я сам бы ей в ножки бухнулся. Что скажешь, Боженочка? Воздух песнопениями сотрясать не так обременительно, как поделиться с ближним едой, не так расточительно, как голодного накормить, а?

– Не юродствуй! – просипел невесть как возникший посреди собрания Матвей. – Ты ничего не знаешь про то, как у нас там… Нам, может, самим не хватает!

– Что, и вас Босс с довольствия снял? – ухмыльнулся Харитон. – Ишь ты! Как же он посмел, а? Как же он не побоялся кары небесной? Самих Свидетелей Чистилища обидел!

– Не юродствуй… – повторил Матвей, мрачнея.

– А знаешь, кто никогда от подачек Босса не зависел? Знаешь, кто всегда самостоятельно справлялся? – Харитон сделал знак двум парням, те скрылись в нише, тут же вернулись, таща накрытые ветхим брезентом ящики. – Вот это я вчера обнаружил перед входом в Могильник.

Парни поставили ящики на земляной пол, сдернули брезент. Молчание длилось не меньше минуты.

– Это что, и вправду помидоры?! – заговорил наконец Николай Захарыч. – И огурцы?! Настоящие?! Свежие?! Откуда?! Неужели…

Харитон, проигнорировав эмоциональные вопросы бывшего учителя, обратился непосредственно к Божене:

– Ну, голубка сизокрылая, что скажешь? Как объяснишь такой богомерзкий поступок нехристей, а? Узнали, что у нас беда, и помогли, чем смогли. Молча. Не требуя ничего взамен. Не читая проповедей и не обращая в свою веру. Даже не оставив записки с подписью.

Божена всплеснула руками:

– И вы еще гадаете, откуда у людей язвы! Все ищете причину, отчего кровавая рвота! Да отравили они вас, вот в чем дело!

Народ зароптал.

– Э, нет, соколики! – выставил ладони Харитон. – Не слушайте ее. Язвы две недели как появляются, а ящики только вчера принесли. Да и не такой я дурак, чтобы сразу всех кормить – вдруг и впрямь яд? Я вон Сереге сперва дал, испытал, так сказать… Что раскашлялся, Серег? Поперхнулся, бедный? Ну, ничего, давай по спине постучу. Видите? Жив он, здоров, не дрищет, не блюет, кожа не покраснела. Ну, хотите, еще пару деньков подождем, чтоб уж наверняка симптомы какие-нибудь у сокола нашего проявились. Нет, не хотите? Ну, тогда становитесь в очередь. Теть Маш! Иди-ка сюда, тебе на раздаче стоять привычнее, а мы с хлопцами рядышком подежурим, чтобы никто себе лишнего не захапал. А ты ступай, Боженочка, ступай, голубка сизокрылая. За Настену тебе низкий поклон. И за прочих, кому помогла. Только знаешь, ты покамест сюда больше не приходи. И людей своих не посылай. Нам тут самим кое-что порешать нужно… без божественного вмешательства.

* * *

– Отвернитесь и не смотрите!

Вот опять: звук снимающегося со шприца колпачка, и тут же где-то внутри – противное ощущение. Хорошо хоть это быстро все делается. А ватка грибным самогоном пахнет почему-то.

– Сгибайте руку, Кирилл, и посидите так пару минут.

Интересно, что они хотят выяснить. От этих живодеров невольно ожидаешь чего угодно, могут и органы забрать. Откармливать-то уже начали, кстати, ха-ха.

Меня отвели в соседнюю комнату за толстой железной дверью. Там вообще ничего не было, кроме ростовой металлической стойки и какого-то агрегата напротив нее, на расстоянии пары шагов. Грохот, с которым закрылась за спиной дверь, показался зловещим.

– Кирилл, подойдите, пожалуйста, к стойке и прижмитесь к ней грудью, – донесся из невидимого динамика голос Елены Викторовны. – Подбородок – в выемку.

Флюорографию, что ли, мне делать будут? Или рентген?

Я послушно исполнил сказанное. Практически сразу после этого в агрегате за спиной раздался щелчок, затем низкий гул и звук ударов – будто кто-то внутри аппарата равномерно долбил молотом по наковальне. Удары эти так сильно отдавались в ребрах, что невольно захотелось отстраниться от стойки. А процедура не заканчивалась и не заканчивалась. Интересно, они наблюдают за мной? Может, отойти, на фиг, в сторонку? Сколько я должен здесь торчать, будто пришпиленная булавкой бабочка? И вообще – почему вдруг оказалось, что я должен?

Вроде бы чем-то неуловимо запахло. Будто какая-то химия, но я не специалист, чтобы понять по флюидам, да еще и по таким слабым. В голове мысли стали набегать одна на другую. Может, они пустили ядовитый газ и ждут, пока я окочурюсь? Или так пахнет озон? В прошлой жизни похожий аромат витал возле лазерного копировального аппарата в одном из барнаульских торговых центров – на нем можно было за деньги и цветные фотки распечатать с мобильника, и ксерокопию документов сделать. Лазер – это прорва энергии, потому и озон выделяется, мне кто-то говорил. А высокие энергии – это электромагнитные волны, потоки заряженных частиц. Значит, меня все же чем-то облучают? И это точно не рентген. Что за дикость – специально облучать, когда и так вокруг все фонит?! Черт, надо что-то делать… Но я покорно стоял, прижавшись голой грудью к холодной поверхности.

Аппарат теперь издавал тихое гудение, едва слышимое в полной тишине. Внезапно мне стало себя очень жалко. Неужели я больше не выйду из странного подземелья с этими чокнутыми, которые проводят опыты на людях?

В какой-то момент начало слегка подташнивать – поди разберись, от страха, слабости, несварения или облучения.

Не знаю, сколько времени я был внутри, по ощущениям – не меньше получаса. Наконец в аппарате раздался щелчок, после которого дверь открылась, и я услышал голос Лены уже не из динамика:

– Готово, можете отойти от стойки. Это, конечно, не МРТ, однако в нашей реальности даже такое исследование – настоящее чудо. Все благодаря Оскару. На расшифровку показаний уйдет несколько часов, но этим я займусь позже. А сейчас одевайтесь и идите за мной, Кирилл.

Опять потребовалась кровь на анализы. Может, просто всю хотят по капле выжать? Врачиха молчала, мне тоже разговаривать не хотелось; состояние было странным, будто внезапно не осталось сил.

– Держите, выпейте. – Она протянула мне рюмочку с прозрачной жидкостью. Опять химия какая-то. Фиг с ней, уже все равно. На вкус оказалось похоже на сироп от кашля.

За дверью ждал один из давешних конвоиров, доставивших меня накануне от кабинета Оскара до палаты. Через несколько минут я снова оказался в комнате с абажуром, похожим на миску. Господин Босс на этот раз расщедрился – на столе стоял кофейник и две чашки.

– Все хорошо? – поприветствовал он меня.

– Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего. – Я решил не лицемерить. В конце концов, я действительно себя фигово чувствовал. – Бывало и лучше.

Оскар ничего уточнять не стал.

– Сейчас всем непросто, – философски изрек он.

Как же запах кофе навевает воспоминания! Кажется, будто вчера я сидел с родителями в нашем любимом кафе «Сковородовна», они провожали меня в Москву на работу, Жора не соизволил уточнить, что вообще-то имеется в виду Подмосковье… Надо бы спросить, что Боссу удалось разузнать о местонахождении и состоянии Жоры, но я с первого раза запомнил, что в этом кабинете нельзя перебивать даже тишину, потому предпочел пока молчать.

Босс разлил ароматный дымящийся напиток по чашечкам и ни с того ни с сего заявил:

– Современная микробиология очень тесно связана с генетикой. А ген, особенно ген человека, штука весьма сложная и невероятно хрупкая. На него влияет буквально все: магнитное поле Земли, любое рукотворное излучение, хронические болезни, вирусы…

Он рассказывал это таким тоном, словно общался с ребенком, и я сразу вспомнил про свой позор с N-концом. Хотя не соврал ли этот любитель биологии? Хоть убей, не помню такого в школьном курсе, а ведь учился неплохо. Может, это в десятом классе проходят? Ну, то есть проходили…

Оскар с любезной улыбкой подвинул чашечку ко мне:

– Как ты думаешь, что повлияло на флору и фауну в нашем регионе? Почему большинство растений и животных исчезло, а оставшаяся часть изменилась – как минимум в размерах?

– Мутация, – уверенно ответил я.

– Верно. Жесткое излучение и последовавшее за этим заражение почвы и воды повлияло на все живое. Но ведь гигантские борщевики и эти упитанные птички… как вы их называете? Воробышки? Так вот: нынешним борщевикам и воробышкам не по двадцать лет, они не застали Катастрофу и самые «грязные» годы. Они проросли из семян и вылупились из яиц всего-то несколько месяцев назад, когда и общий фон, и вода, и почва – практически все вернулось к норме. Почему же в этом году они снова выросли гигантами?

– Эмм… Наследственность? Ну, то есть мутация, которая передается из поколения в поколение, от родителей детям… ну, росткам и птенцам.

– Браво! Ты не открыл Америку, Кир, хотя я уверен: спроси я о том же у твоих соседей в Могильнике – семеро из десяти слыхом не слыхивали про наследственную мутацию, еще двое уверены, что гигантизм прекрасно вписывается в концепцию Чистилища, и только один, в лучшем случае, вспомнит про гены. – Он задумчиво погладил ручку кофейника тонким пальцем. Отсвет лампы ярко блеснул на лысине. – Однако наряду с такими очевидными, как у местных животных и растений, произошли изменения, которые без микроскопа не разглядеть. Некоторые виды плесени, грибки, бактерии, вирусы – они тоже подверглись воздействию радиации. Тоже мутировали. Понимаешь?

Я помедлил.

– Я помню эпидемии в Барнауле. Ну и по всей стране, наверное. То атипичная пневмония, то птичий грипп, то еще какая-нибудь хрень. Я тогда подростком был, нам море было по колено, а родители боялись заразиться. Причем, стоило закончиться весенней волне эпидемии, они тут же, заранее начинали бояться осеннюю волну, потому что говорили, что к осени вирус мутирует…

– А что говорил тогда твой брат?

– Разное говорил, – уклончиво ответил я. – В зависимости от ситуации.

– Хм… Ну, что ж, суть ты уловил. Бактерии и вирусы действительно меняются под воздействием самых разных причин. Если переносчик заразы был инфицирован где-нибудь в северных широтах, а затем переехал в тропики и передал инфекцию местным, то у тамошних жителей та же самая болезнь станет протекать совсем по-другому. Да что ж так далеко ходить? В любом постоянном коллективе, хоть в подготовительной группе детского садика, хоть в разведроте десантно-штурмового батальона, хоть у офисного планктона, манагеров в опенспейсе нефтяной корпорации – у всех вырабатывался коллективный иммунитет: со временем хвори, которыми в таком коллективе все переболели, повторно уже их не брали. Кто-то простыл, чихнул, раскашлялся – но организмы других уже готовы к борьбе с вирусами этого кого-то. Зато стоит прийти в подобную группу постороннему с ОРЗ – и последствия непредсказуемы. Потому что вирусная инфекция, принесенная посторонним, изменялась где-то в другом месте, при других обстоятельствах и в других условиях.

На меня снизошло озарение:

– Так вот почему меня в вашей больнице полдня сегодня обследовали! Я – посторонний, пришел из Давыдове и мог принести сюда вирусы, которые нас с братом уже не берут, а местных – только так! Да? Ну так вы опоздали, мне кажется. Проверять нас нужно было четыре года назад. Потому как, что бы мы там ни принесли в своих организмах, оно давно уже влилось в коллективный иммунитет Могильника.

– Ты и прав, и не прав. – Оскар поднялся со стула, дошел до полочки с любимой вазой, провел по горловине подушечками пальцев: по часовой стрелке, затем против, затем снова по часовой. – Вы с Георгием взрослели в совершенно других условиях, жили в ином климате, ели иную пищу и пили иную воду, в ваших организмах есть антитела, которых может не быть ни у кого из местных, потому что, говоря примитивно, барнаульская ветрянка отличается от ветрянки подмосковной. Но дело даже не в этом. Дело в том, что шестнадцать лет после Катастрофы вы выживали не здесь. Поблизости, да, но все-таки не здесь. Ведь там был подземный бункер? Построенный специально на случай ядерной войны? Стало быть, вы с Георгием априори «чище», чем любой из прятавшихся в могильниках и каменоломнях. Вы можете считаться настоящим генофондом… правда, при условии, что в процессе обследования не обнаружится каких-нибудь патологий.

Я поежился. Каких еще патологий? Он думает, что мы тоже мутировали, только не так заметно, как вьюнки и волки?

Оскар обернулся ко мне.

– Вернемся к микроорганизмам, Кир. Не к тем, что могут находиться в тебе. А к тем, которые гуляют там, – он вяло махнул рукой, имея в виду, похоже, пространство снаружи, – к коварным невидимым микробам и вирионам, которые до сих пор живут, меняются, обретают необъяснимые свойства и полезные качества.

– Полезные?! – поперхнулся я глотком кофе.

– Чему ты удивляешься? Первые антибиотики были созданы на основе метаболита пеницилла – плесневого гриба. Сыры с благородной плесенью считались до войны деликатесом. Дрожжи, которые используются при выпечке хлеба, это тоже вообще-то одноклеточные грибы. Я могу перечислять бесконечно: мы каждый день в быту пользовались и пользуемся целой кучей микроорганизмов, которые делали и делают нашу жизнь лучше. И все это является предметом интереса науки микробиология. В моем исследовательском центре до войны было много бактериологов, вирусологов и… микологов. Сейчас, после смерти Миши, не осталось ни одного. Кроме твоего брата.

– Но Жорка не вирусолог! Просто понимает в этом, может быть, побольше других.

– И на здоровье! – пожал плечами Босс. – В данный момент меня как раз больше интересуют не вирусы, а грибки и плесень. Радиация воздействовала не только на гены высших животных и растений, переживших Катастрофу и мутировавших в другие, по сути, виды, но и на геном микроорганизмов. Знаешь, что такое геном? Это совокупность наследственного материала, заключенного в одной-единственной клетке. Мы можем представить, что произойдет с человеком, если в его организм попадет обычная столбнячная палочка. Но каковы будут последствия, если геном столбнячной палочки двадцать лет назад подвергся мутации? И продолжал мутировать эти два десятилетия? Как отреагирует организм зараженного столбняком, будет ли болезнь протекать так же, как раньше? Или теперь симптомы и исход будут совсем другими? Или нынешний вид человеческих существ вообще не заметит изменившегося возбудителя?

– Нынешний вид? – не удержавшись, переспросил я. – Существ? Люди, по-вашему, так сильно изменились, что уже не достойны называться homo sapiens?

– Некоторые даже мыслящей колбасой называться не достойны, – улыбнулся Оскар, явно вспомнив наш вчерашний разговор.

А ведь точно! Он еще вчера подводил меня к этому, интересовался, кто, по моему мнению, придет на смену человеку. И тут меня словно ошпарило!

– Погодите-ка, Оскар! Полчаса назад мне ваша Елена дала выпить какой-то сироп… Вы же не хотите сказать, что там была столбнячная палочка или что-то типа этого? Вы же не подсадили в мой организм какие-нибудь микробы или вирусы, чтобы понаблюдать, как эти мутанты будут расправляться со мной?

Босс прошелся по комнате – от стены к двери, от двери обратно к стене, в молчании и глубокой задумчивости, и все это выглядело так подозрительно, что мне снова захотелось зарядить лысому в жбан. «Не бей, – говорил мне Жорка, – после твоих ударов люди не поднимаются. Просто толкай!» Но сейчас я, пожалуй, не стал бы размениваться, не ограничился бы полумерами. Я уже, угрожающе сопя, полез из-за стола, как вдруг Босс снова заговорил:

– Подсадили?.. – Он потер кончик носа. – Да, Кир, ты прав… – Увидел мое движение. – А ну сел быстро! – От его задумчивости и благодушия не осталось следа, глаза льдисто блеснули, и я плюхнулся обратно на стул, впечатленный его тоном, напором и уверенностью в безнаказанности. – Ты что ж думаешь, мне больше заняться нечем, кроме как сделать тебя уродом или в могилу свести? Не разочаровывай меня, разочарованный я груб. Умей делать выводы из услышанного, Кир! Я только что сказал, что при отсутствии патологий вы с братом можете считаться нашим генофондом. Такими харчами не разбрасываются! Вполне возможно, вы – наше будущее. Не ты конкретно, конечно же, но при благоприятном стечении обстоятельств твои дети и внуки заселят… Впрочем, об этом еще рано говорить. – Он шумно втянул носом воздух, медленно выдохнул. – Что касается микроорганизмов, которые были тобой употреблены вместе с «каким-то сиропом»… Скажи, тебе ведь знакомо вот это?

Босс вынул из внутреннего кармана жестяную коробочку из-под монпансье, откинул крышечку. В нос долбанул запах лакрицы – ну да, те самые пастилки.

– Меня такими Мара угощала, – нехотя, все еще злясь, ответил я.

– Знаю. Состав у пастилок и «сиропа» практически идентичен. В основе – местный плесневый грибок, который выводит радионуклиды похлеще «Ферроцина», «Индралина» и прочих протекторов вместе взятых. Мара сказала, будто ты вчера жаловался, что долго прождал ее снаружи, под открытым небом. Надо было тебя почистить и защитить от нового заражения.

– Вы так добры ко всем, о ком вам рассказывает Мара?

– Отнюдь. Только к тем, кто мне нужен.

– А! – Я презрительно скривился. – Я ж не местный! Наверное, очень интересно посмотреть, что произойдет с моим организмом, когда его накачают местным плесневым грибком, да? На тутошних вы уже свое средство испытали, но испытания будут… как это правильно называется?.. не законченными, если средство не проверить еще и на чужаках, чей иммунитет формировался совсем в других условиях – сперва в Барнауле, затем в бункере. Так?

– Не забывайся! – с угрозой в голосе прервал меня Оскар. Но меня уже понесло:

– А те серые – они сами мутировали после Катастрофы? Или это какой-нибудь мутировавший вирус постарался? Или как раз ваши плесневые грибы?

– Какие серые? – озадачился Босс.

– Которые за вашими машинами гнались!

Он вытаращился, побагровел, запыхтел и, наконец, гаркнул в сторону двери:

– Илья!!! Какая б… Кто допустил утечку информации?!

– Эй, ну чего вы так возбудились? Я сам это видел, собственными глазами. Ваш Илья тут совершенно ни при чем.

Илья, успевший появиться на пороге, тут же ретировался. Молчание в кабинете затянулось. Режим тролля как включился – так и выключился, я снова съежился, буквально физически ощущая на себе давление этого человека.

– Ты же очень любишь брата? – внезапно спросил Оскар.

Вопрос явно с подвохом. На что ему сдались мои чувства, какая разница, кого я вообще люблю? Не дождавшись ответа, Босс покивал:

– Ну, иначе и быть не может. Не любил бы – не стал бы с таким упорством искать, привлекая к поискам всех доступных и даже недоступных персонажей. Важнее другое – любит ли тебя брат.

– А вам это зачем?

– От этого зависит, сумеешь ли ты его убедить.

– В чем? – не понял я.

– Завершить работу над препаратом, разумеется, – пожал плечами Босс. – Сироп и пастилки – промежуточный этап. То есть сами по себе они – готовый продукт, но с ограниченным сроком действия. День-другой – и микроорганизмы умирают, пастилки становятся бесполезным лакомством, их в дальнюю дорогу с собой в кармане не возьмешь. Необходимо добиться устойчивости колоний.

– Вы знаете, мне кажется, занятие наукой – это единственное, в чем брата убеждать не нужно. Вам достаточно было только намекнуть – и он сам явился бы к вам, горя желанием совершить какой-нибудь прорыв в исследованиях.

Оскар помолчал, покивал раздумчиво, затем со звоном поставил чашечку на блюдце.

– Возможно, так и было неделю назад. Но теперь все изменилось.

Глава седьмая

Урсула впервые попала в Россию еще студенткой, в середине нулевых. Она собиралась сравнить древнегерманские языческие верования, которые были темой ее бакалаврской работы, с верованиями древнеславянскими. Такое исследование могло бы потянуть на полноценный магистерский проект.

В тусовке историков она познакомилась с русским байкером, который рассказал ей про гуслицкие села. По его словам, там, совсем недалеко от Москвы, сохранились настоящие древние обряды. До сих пор на Ивана Купалу наряжали березы в разноцветные тряпочки, ходили с чудными песнями, как-то по-особому молились. Приехав, Урсула обнаружила старообрядчество, причем необычное. Когда-то польские пушкари помогли Ивану Грозному со взятием Новгорода, и царь наградил их землей к западу от Москвы. Ляхи успели жениться на местных, принять православие, вот только монастырь, вокруг которого они поселились, попал в немилость, землю отняли, и они оказались везде чужими. В Польше их не ждали, а на Руси относились с подозрением, как к бывшим латинянам.

Ляхи бежали на восток, нашли болотистое место близ Шатуры. Осели там, пытались выжать урожай из хилой почвы, но не хватало. Грабили на дорогах и просили прощения у Девы Марии, рисуя иконы с Богородицей и разбойником.

Из-за обособленности и получился такой вариант старообрядчества с польскими языческими корнями. Это очень заинтересовало Урсулу, и она стала ездить по селам и собирать информацию, хотя жители неохотно входили в контакт. Зато все окрестные байкеры обожали ее: молодая симпатичная немка, помешанная на мифологии, от мотоциклов не шарахается, а даже наоборот – рассекает на чоппере только так, пиво уважает, нос от простого люда не воротит – короче говоря, своя в доску! К тому же она подобрала в лесу волчонка и приручила его. Смешной лопоухий Вольф ходил за ней, как домашняя собака. А что такое волк для байкера – объяснять не нужно.

Урсула «отстрелялась» с университетом – благо в Германии не требовалось защищать свою магистерскую работу, как дипломную в России. Принялась за диссертацию о гуслицких староверах, которую собралась писать в Куровском…

Катастрофа случилась, когда она была на пороге открытия – нашла на раскопках в могильнике таблички с неизвестными рунами и начала их расшифровывать. Вызвала даже ребят из Москвы, из университетской тусовки, вместе с которыми и спасалась потом в могильнике. За ними в едва ли не единственное доступное в Куровском (как она тогда считала) укрытие потянулись и другие, кто успел. В том числе группа ортодоксальных староверов. Тогда еще был жив Григорий (или, как он потребовал себя называть, Гжегож) Сапега, одиозная личность, совершеннейший фанатик и психопат. Он заводился на счет раз и тут же кидался в драку, если кто-то принимался рассуждать о вопросах веры в том ключе, который его не устраивал. Урсуле он все время указывал на то, что она немка и язычница, и это из его уст звучало далеко не комплиментарными эпитетами. Божена, молодая жена Сапеги, тоже невзлюбила Урсулу, но открыто антипатию не выражала, только тихонечко науськивала супруга.

Пока жители большого Могильника занимались элементарным выживанием, в северном Могильнике кипели страсти. Чем дальше, тем четче проходило деление на староверов и тех, кто либо исповедует кардинально другую религию, либо не верует вовсе. Но жилище было мало́, отгородиться двум общинам друг от друга не получалось, приходилось ютиться, мириться, терпеть. Оттого и раздражены были сверх меры те и другие, оттого и конфликты все чаще заканчивались мордобоем.

Урсула не застала начала той роковой драки; влетела в пещеру, когда уже трещали кости, хрустели выбитые зубы, вопили женщины, визжали дети… Что стало причиной – уже никого не интересовало; главное – появилась возможность выплеснуть накопившееся раздражение, что витало под сводами плотным смрадным комом и въедалось в плоть несколько последних месяцев. И каждый выплескивал от души, не упуская такого своевременного шанса! Урсула повела носом и учуяла мощное алкогольное амбре: видимо, массовой драке поспособствовала массовая попойка.

Нет, она не ринулась разнимать дерущихся, это было бессмысленно – что могла сделать тонкая хрупкая немка против толпы здоровенных пьяных мужиков, чья ярость достигла пика?

Они сами расступились – внезапно и сразу. По одну сторону – староверы, по другую – историки и байкеры, ее друзья. Между ними на насыпном полу пещеры остался лежать Гжегож. Его череп был пробит, щека разорвана. Он не дышал.

Урсула кинулась к нему, пытаясь определить, жив или нет, нельзя ли как-то помочь, успеть, не дать ему уйти туда, откуда не возвращаются… Девушка так и не смогла нащупать пульс: она была ученым-историком, а не врачом.

Урсула медленно подняла глаза. Шурик. Булыга. Лешка. Борода. Симеон. Раптор. Арсен. Ребята, с которыми довелось пройти столько страшных испытаний. И теперь один из них – убийца. Который? Кто нанес решающий удар? У одного на кулак намотана цепь, у второго блестит на костяшках кастет, у третьего в руках обрезок трубы… Любой из них мог убить Сапегу и даже не заметить.

– Немецкая б…! – донеслось до нее. – Ведьма, черт тебя дери! Развела здесь свою погань! Ребят наших задурила! Видишь, до чего ты их довела? Человека порешили! Все из-за тебя, сука фашистская!

Это было ужасно несправедливо. Особенно в отношении Урсулы. Она любила Россию и уже поплатилась за свою любовь – ведь дорога домой была отрезана Катастрофой, ей придется провести остаток жизни здесь, хочет она того или нет. Но в тот момент речь для нее уже шла не о справедливости, а о спасении, потому что в нее полетели куски глины. Уровень агрессии ничего хорошего не сулил.

Она беспомощно отвернулась, прикрывая лицо ладонями.

– А ну назад, ублюдки! – пророкотал бас Раптора. – Одного порешили – так ведь и другого можем, и третьего! Нам теперь терять нечего!

Она не хотела этого слышать. Она не могла поверить, что слышит подобное. Никто из ее прежних знакомых не мог, не должен был такое не то что произнести – даже подумать!

– Ведьма, говорите? – подхватил Симеон. – А ведь и то правда! На-ка, Урсула, держи крепче! Покажи, как твое племя предсказывает будущее… и как оно проклинает!

Молодая женщина почувствовала, как в руку ей вкладывают кинжал. Оторопело она взглянула на оружие с кривым лезвием и резной рукоятью, на Симеона, на парней…

– Режь! – скомандовал Симеон. – Выпусти гнилую кровь да погляди повнимательней, что тебе покажут в ней боги. Наши боги!

За спиной Урсулы выдохнула, шевельнулась, отпрянула толпа Свидетелей Чистилища. Симеон смотрел немке прямо в глаза. «У нас только один шанс, Урсула! – говорил его взгляд. – После того, что произошло, нас не простят, нас не оставят в покое, нас по одному придушат во сне – и меня, и тебя, и ребят. Напугай этих ублюдков! Напугай так, чтобы они еще долго не могли прийти в себя! Или они – или мы».

Урсула дернула бровями: «Ты серьезно?! Ты хочешь, чтобы я перерезала горло погибшему?!»

Байкер едва заметно кивнул.