В следующий раз они к соседке бегали за валокордином. У мамы сердце прихватило. Вася играл с бабушкой в прятки. Любимая игра моей мамы. Пока Вася прячется, а мама его якобы ищет, она успевает борщ сварить и белье погладить. Иногда, правда, мама забывает, что она с внуком в прятки играет. Васе рано или поздно надоедает сидеть в шкафу или лежать под диваном, и он вылезает. Так было и в этот раз. Мама отправила Васю прятаться, а сама хозяйством занялась. Где-то через полчаса – мама посуду помыла, мусор выбросила, белье постельное поменяла – она вспомнила, что внука давно не видела и не слышала.

   – Ты Васю видел? – спросила мама Васиного дедушку. Дедушка в очередной раз налаживал систему водоснабжения, которая все время давала течь.

   – Нет, он же с тобой был, – ответил он.

   Мама заглянула в дом, за дом – Васи не было.

   – Вася не у вас? – Мама зашла к соседке. Вася любил к ним бегать поиграть с собакой.

   – Нет, не у нас, – ответила соседка-медик.

   Мама вернулась, еще раз зашла в дом, за дом.

   – Вася, Вася, ты где? – закричала моя мама.

   Васин дедушка бросил шланг и пошел искать внука в сарае. В сарае ребенка не было.

   – Ты в доме смотрела? – спросил дедушка свою жену.

   – Что я, по-твоему, слепая? – Мама начала волноваться уже всерьез. Она выбежала на деревенскую дорогу с истошными криками: «Вася, Вася!» Постояла, вернулась на участок. Шла по тропинке и в этот момент увидела, как Васин дедушка отодвинул шифер, которым была закрыта выгребная яма – у Васиного дедушки все никак руки не доходили ее закрыть. Так вот, мама увидела, как он наклонился и внимательно смотрит вниз. Мама тут же вспомнила, что шифер в принципе мог отодвинуть и ребенок. Он, конечно, знал, что нельзя подходить к яме – ему двести раз говорили. Но что толку-то? Мама со всей своей силой воображения представила, как внук свалился в яму. Она медленно опустилась на тропинку и схватилась за сердце.

   – Ты чего? – спросил Васин дедушка, оглянувшись.

   Мама хотела сказать «чего», но не смогла – губы не слушались. Дедушка вздохнул и побежал к соседке за валокордином. Валокордина у соседки-медика не было. Была водка. Она сказала, что при сердце водку можно, это только при сотрясении нельзя, и выдала бутылку.

   – На вас не напасешься, – сказала соседка.

   Мама, сидя на тропинке, увидела сначала мужа с бутылкой водки в руках, а потом Васю, который вышел из домика. Они шли к ней вместе. Мама решила, что вот оно – помутнение рассудка.

   – Ты где был? – спросила мама Васю, когда обрела дар речи.

   – В домике прятался. Под пледом. Мы же в прятки играли. Просто мне жарко стало, вот я и вышел.

   – А ты не слышал, как я тебя звала?

   – Слышал. Но это же не по правилам – отзываться. Тогда бы ты меня сразу нашла, – объяснил Вася.

   – А чего ты в яму смотрел? – спросила мама у Васиного дедушки.

   – Да мерил я. А что?

   Вот такая дачная жизнь. 





Мама как ясно солнышко, появилась – и на том спасибо





Часть моего детства прошла в осетинском селе. Я мало что помню, только детали. Помню, например, большую деревянную ступку для чеснока. Это была моя повинность. Нужно было брать зубчики и разминать их в ступке до кашицы. Долго, чтобы не было кусочков. Чесночную ступку эту я ненавидела. Или была другая – поменьше – для зелени. Эта ступка пахла кинзой или мятой, или тархуном, или всем сразу. Я до сих пор помню этот запах. Потом бабушка забирала у меня ступки и делала соусы. Для мяса, курицы, картошки. Тот, что для мяса, подавался на отдельной маленькой тарелочке. Для картошки – в глубокой миске с деревянной ложкой. Курица поливалась пахучей жижей перед приходом гостей.

   Бабушка давно умерла. В Осетии я не была лет уже пятнадцать. Вместо ступки у меня – давилка для чеснока из нержавейки. Для зелени – комбайн с тремя скоростями. Соусы получаются «европейскими». Что-то средне-острое, щадящее желудок среднестатистического гостя. Вкусно, но неправильно. Чтобы было правильно – нужна бабушка в ее любимом домашнем платье с тремя крупными пуговицами, старая ступка с глубокой трещиной-раной на одном боку и черная на донышке и я – маленькая, с грязными ногами и застрявшими в носу слезами: меня ждут во дворе, а я сижу и чеснок давлю.

   На самом деле называть соус соусом тоже неправильно. Это абсолютно самостоятельное блюдо. Но соус – понятнее. Например, для картошки – это цахтон. В жидкую сметану (не знаю, сколько должно быть процентов жирности, потому что сметана у бабушки была двух видов: «возьмем маленький бидон» и «Мадина, сходи в подсобку и принеси нормальную сметану. Или ты меня первый день знаешь?»; вот сейчас написала и подумала – я помню, как звали продавщицу из сельского продмага) добавляются толченый чеснок и соль. Все перемешивается. Подается с отварной целиковой картошкой.

   Бабушка на кухне не готовила, а творила – могла, например, к сметане и чесноку добавить молодые, только что из маринада, виноградные листья. И поперчить. Я тоже добавляю – листья продаются на любом рынке. Только нужно пощупать ножку – должна быть мягкая.

   А в адыгейском варианте того же соуса сметана смешивается с кислым молоком. Один к одному. Соль, чеснок по вкусу. Называется «шхыушипс». Подается к отварному мясу. Очень хорошо с телятиной. Со свининой значительно хуже, но есть можно. Я прямо нарезаю мясо кусочками и заливаю таким соусом. (В моем исполнении – на основе мацони, тоже купленном на рынке. Нужно спросить, когда делали. Даже если вчера – не страшно, будет чуть кислее, но все равно лучше, чем магазинный в стеклянной банке.) Если добавить туда же мелко нарезанную мяту с тархуном – вообще отлично. Удобно, потому что не надо разогревать. Идет как холодная закуска.

   А для курицы чеснок нужно развести бульоном, оставшимся от варки, и добавить толченую кинзу. Полить птицу. Главный секрет – закрыть ее крышкой, чтобы пропиталась. Это и правда очень вкусно.

   Хотя вот подруга моя сделала цахтон, позвонила и сказала, что я – сволочь. Не получился. Не тот вкус. Рецепты же вообще передаются «на глаз». Я стояла и смотрела, как готовит бабушка, как раньше моя мама стояла и смотрела, как готовит ее бабушка, моя прабабушка. Даже сейчас, когда мне нужно что-то приготовить и я звоню маме спросить как, она отвечает: «Приезжай, посмотришь». Я приезжаю и, как в детстве, сажусь давить чеснок.

   Мама приехала, как обычно, ни свет ни заря. Хлопнула входной дверью, грохнула пакетами об пол, что-то разбила. Разделась, потащила продукты на кухню, застучала дверцей холодильника, шкафами… Муж занял ванную. Я зашла поздороваться с мамой.

   – У вас, как всегда, шаром покати, – вместо «здравствуй, доченька», сказала мама.

   – Там йогурты есть.

   Мама даже не ответила. Йогурты в ее понимании не еда.

   Мама всегда готовит на маленький аул. Потому что если меньше, то нет смысла затевать. У меня ей все не нравится – кастрюли слишком маленькие, сковородки слишком плоские, мясо слишком постное, капусты слишком мало. После мамы исчезают мука и подсолнечное масло. На кухню не зайти – стоит чад. И вообще лучше не заходить – мама найдет работу. Почистить картошку, порезать помидоры. Она продолжает бурчать – долго чищу, слишком мелко режу…

   – Мам, ну зачем столько колбасы? – спрашиваю я. В холодильнике лежит батон. Мы не съедим даже половину. – Мам, ну куда столько блинов? И варенье. Ну зачем ты опять привезла варенье? Оно прокиснет.

   Мама бросает деревянную лопатку и начинает плакать.

   – Нет чтобы спасибо матери сказать. Вечно ты всем недовольна. Не нравится – вообще больше приезжать не буду. Стараешься, стараешься, слова доброго не услышишь.

   Мы с мамой следуем сценарию. Это повторяется каждый раз. И каждый раз я начинаю убеждать маму, что мне все нравится, что очень вкусно. Мама не верит. Я давлюсь блинами. Мама все равно не верит.

   – А котлеточку попробуй? – просит почти оттаявшая мама. На часах девять утра. Я йогурт в девять утра съесть не могу, не то что котлеточку.

   – Не хочу, попозже.

   – Я так и знала, что тебе не понравится! – Мама опять бросает деревянную лопатку. В этот момент на кухню заходит муж и ест блины с котлетами. Мама зятя очень любит. И подкладывает ему на тарелку сырничков. Только-только с плиты. Муж запихивает в рот сырник. И запивает большим глотком чая. Чтобы проглотить. Потому что если он откажется, мама бросится в коридор, сорвет с вешалки свою куртку и с криком: «Все, и не зовите меня больше. Никогда!» – начнет уходить. Мы будем долго ее возвращать и в знак примирения сядем есть сырники.

   После таких завтраков муж еще долго не может собраться с мыслями. Организм переваривает пищу. Куда-то собирались ехать? Надо что-то сделать?

   Только Вася радуется ранним приездам бабушки. Потому что бабушка на кухне – это весело. Я не разрешаю ему играть на кухне, а бабушка разрешает. И даже показывает, как лучше это делать. Как-то она ему показала, что ломтик картошки скользкий. Можно подложить его подо что-нибудь тяжелое и сдвинуть. Вася начал двигать мебель в квартире. Засохшие кругляшки картошки я находила по всем углам. Или шкурка банана – не простая, а волшебная. Можно наступить и поскользнуться. Вася стерег папу из ванной, чтобы папа наступил на банановую кожуру. Папа наступать не хотел. Вася требовал, чтобы наступил. И чтобы непременно упал.

   Бабушка разрешает Васе разбивать яйца для блинов. Вася радостно бьет десяток. Роняет в тарелку скорлупу, вылавливает ее, играет в кораблики в яичном море. Бабушка в это время запихивает ребенку в рот пятый по счету блин – с икрой и вареньем. Сразу чтоб полезно и вкусно. Вася, увлеченный игрой, жует.

   – Мама, ему сейчас плохо будет, – пытаюсь вмешаться в процесс я.

   – Это ему у вас плохо. А со мной ему всегда хорошо. Он и плачет у вас от голода. А вы его все воспитываете. Лучше бы накормили ребенка.

   Меня в детстве мама держала на диете. Мама утверждает, что всего неделю. Я помню, что очень долго.

   Она отправила меня к бабушке, а когда приехала через месяц, не узнала. У меня появились щеки и складки на животе. На завтрак бабушка жарила мне, семилетней, яичницу из трех яиц, намазывала масло на хлеб толстым слоем и ставила кружку какао. Мама, накричав на бабушку за то, что она раскормила ребенка, забирала меня. Бабушка плакала. В обед мама ставила передо мной тарелку с пустым бульоном и давала половинку от кусочка черного хлеба. Я роняла в бульон слезы и ждала воскресенья. По воскресеньям мама вела меня в кулинарию и покупала одно песочное кольцо с орешками. Я запихивала кольцо в рот, давилась и до следующего воскресенья роняла слезы в пустой бульон. И все время просилась к бабушке.

   Когда мы на месяц отдали Васю моей маме, то, приехав забирать, ребенка не узнали. У Васи появились щеки и складки на животе. Вася ел яичницу из трех яиц и запивал какао. Мама сидела и смотрела, как внук ест. А потом бегала за ним по участку с тарелкой, догоняла и запихивала в рот то яблоко, то булку с сахаром, то пирожное. Я сказала маме, что она раскормила ребенка. Мама заплакала. Забрав Васю, я лишила его сладкого. Вася все время просился к бабушке.

   – Ты там ешь что-нибудь? – спрашивает меня мама, когда я ей звоню.

   – Ем.

   – Ничего ты не ешь. На тебя уже смотреть страшно. Вот знаешь, когда ты мне нравилась?

   – Когда?

   – На девятом месяце беременности. Такая красивая ходила. Толстая. Даже ямочки на щеках были.

   После маминой готовки на кухне нужно делать ремонт, а плиту проще выбросить, чем отмыть. Весь стол заставлен кастрюлями и тарелками под пищевой пленкой. Мама стоит рядом и смотрит торжествующе. Уставшая, замотанная, с красными от мытья посуды руками, горящими от ныряния в духовку щеками, но счастливая.

   – Ну что, вам хватит на пару дней?

   Еды хватит на маленький аул и большой областной центр. Потом мама обязательно позвонит и спросит – ели? Сколько ели? А что именно ели? Утку или курицу? Щи или борщ? Я скажу, что ели все вместе.

   Историческая память короткая. Вкусовая – долгая. Мама – послевоенный ребенок. Бабушка уезжала на три дня в командировку, оставляя детям таз с пирожками. Мамино любимое блюдо до сих пор – арбуз с хлебом. На обед. Как в детстве. Или хлеб с маслом и сахаром. Или подсушенные в духовке квадратики серого хлеба с солью.

   Я, маленькая, помню, как мама пришла домой вечером почти счастливая – она устроилась на работу в Роспосылторг. Это означало, что она сможет «доставать» продукты. А продукты – это свобода, которую не купишь даже за деньги. За банку икры меня перевели в хорошую группу детского сада. За коробку конфет назначили прогревание носа в поликлинике. За коньяк маме «отложили» софу в мебельном. За шоколадку в кассе нашли билеты на поезд к бабушке.

   Мама действительно замечательно готовит. Главное, не видеть сам процесс. И не попадаться под руку. У мамы есть свои секреты. Она их никому не выдает, даже мне. Но некоторые я знаю.

   Мама жарила блины – когда она приезжает к нам, всегда жарит на завтрак блины. Я попала под сковородку.

   – Неужели нельзя нормальную сковородку купить? Сколько раз просила, – начала мама. Нормальная сковородка в ее понимании – в два раза больше обычной. Блины получаются размером с дно тазика. Один съел – и умер. А у меня все сковородки маленькие. «Пиндюрошные», как называет их мама. В общем, мама привезла свою. Разбила яйца, налила молока. И поставила миску под кран с водой.

   – Мам, что ты делаешь? Есть же нормальная вода, в бутылках, – вмешалась я.

   – Лучше уйди по-хорошему.

   У мамы самые вкусные блины. Секрет, видимо, в водопроводной хлорированной воде, а не из источника, разлитой по бутылкам. Сковородка упала мне на голову из шкафа. Она немытая, завернутая в пакет. Я вытащила ее из пакета и помыла. В следующий свой приезд мама сказала, что я все испортила – оказалось, что сковородку не надо было мыть. Из-за масла.

   В следующий свой приезд мама решила напечь пирогов с капустой. Я должна была съездить и купить кочан. Я, конечно же, забыла. К тому же капуста была – полкочана. А сколько на пирог надо? Маме надо было много.

   – Я же тебя просила.

   – Мам, да там хватит. Ну, забыла.

   – Давай сейчас сходи в ваш овощной киоск.

   Я собиралась спокойно сходить в душ, накраситься и поехать на встречу. За капустой никак не собиралась.

   – Не пойду.

   – Почему?

   – Не хочу.

   Это единственный мой ответ, на который мама не умеет реагировать. Еще с детства.

   – Машенька, в школу опоздаешь, – говорила она мне.

   – Я не пойду сегодня в школу, – отвечала я.

   – Почему?

   – Не хочу.

   Мама, вот прямо как сейчас, застывала на пороге.

   Я сходила в душ и заглянула на кухню. На запах. На плите в кастрюле что-то варилось. Капуста. Я подошла и понюхала. Варилась квашеная капуста. С морковкой. Мама привезла пакет с рынка. Она считает, что зять ее любит. Зять ее, конечно, любит. Но по случаю – к водочке там. А вот так, чтобы просто – нет. Но мама возит ему эту квашеную капусту килограммами.

   – Мам, а зачем ты капусту эту варишь?

   – Уйди по-хорошему. А то я сейчас сорвусь. Будет тут ходить и нос мне в кастрюли совать.

   Так вот, если нет капусты обычной, можно сварить квашеную.

   Еще мама печет пироги с вареньем. Опять же потому, что я забываю купить три килограмма яблок, а килограмма маме мало. В начинку идет засахарившееся варенье, мамой же и привезенное полгода назад и засунутое мной подальше в холодильник. Мама находит варенье и не радуется:

   – Возишь, возишь, ничего не жрут. Маргарита, неужели нельзя варенье на стол поставить?

Мама, когда сердится, называет меня Маргаритой. Так вот это варенье идет на пирожки. Пирожки очень вкусные, только их очень много – тазик. И они очень горячие. Мама стоит надо мной и смотрит. Надо съесть. Тесто уже остыло, а начинка внутри горячая. Я каждый раз обжигаюсь и целый день щупаю языком нёбо.

   – Все, я больше есть не буду, – говорю я и выползаю из-за стола.

   – Почему? – Мама готова обидеться.

   – Не хочу.

   Тогда мама накладывает на тарелку пирожков и всей остальной еды и идет к внуку. Вася еще не знает, как отказать бабушке. Да его никто и не спрашивает. Васе уже шесть лет. Но бабушка по-прежнему кормит его с руки.

   – Вова, иди ребенка кормить, – кричит бабушка Васиному дедушке. Дедушка, спокойно смотревший футбол, покорно идет на зов. Он тоже не знает, как отказать жене. Дедушка садится в одном углу комнаты, бабушка в другом с тарелкой на коленях. Дед придумывает игру – пробежать мимо бабушки, чтобы она не схватила. Вася бегает, бабушка ловит. Когда ловит, запихивает в рот кусок пирога, котлету, сосиску, картошку или все вместе. Вася бегает, не успевая пережевывать. Еще он смеется, потому что он любит играть с бабушкой и дедушкой. А когда он смеется, изо рта сыплется еда.

   – Мама, неужели нельзя его на кухне покормить? – спрашиваю я, подбирая с пола куски пережеванного огурца и полкотлеты. – Он уже большой, между прочим. И сам давно ест.

   – Уйди по-хорошему, – говорит мама, засовывая ребенку в рот очередной кусок.

   – Оль, он сейчас треснет, – робко вступается за внука дед.

   – А тебя вообще никто не спрашивает. Кушай, Васенька, кушай, никого не слушай.

   Это должно было случиться, потому что случается у всех. Ребенок – Вася – захотел иметь домашнее животное. Не важно какое, лишь бы домашнее. Слава Богу, что желание совпало с дачным периодом, потому что мой муж – отец ребенка – любит животных так же, как организацию «Гринпис». То есть «Гринпис» теоретически – это хорошо, но не надо тащить его в квартиру. Потому что «Гринпис» обдерет обои и описает ковер. Моя же мама – бабушка ребенка – с зятем не согласна. «Гринпис» ее вообще не волнует, а волнует исключительно желание ребенка. А внука бабушка воспитывает по японской системе – это когда нельзя сказать «нет». Только у японцев «нет» нельзя говорить до трех лет, а нашему уже шесть, но у бабушки свое представление о японцах.

   В прошлом году на даче жили два кролика и два утенка. Моя мама поехала на рынок за продуктами, а вернулась с живностью. Васин дедушка из бывшей детской кроватки и сетки построил для них загон и купил комбикорм. Кролики от такой жизни научились открывать проволочную дверцу и удирали. Вася бегал и их ловил. Утки не убегали, они без конца ели и гадили. Если у Васи не получалось поймать кроликов, то их должны были ловить мы – родители, приехавшие на выходные. Васин папа отказывался ловить кроликов – он их боялся. Они его тоже. В конце лета поджарых от беготни кроликов и толстых шумных и наглых уток вместе с остатками комбикорма моя мама отдала в «хорошие руки» – фермерам. У фермеров кролики перестали бегать, а стали плодиться и размножаться. Утки продолжали жрать и гадить. На нашем участке на месте бывшего загона до сих пор не растет трава.

   В этом году моя мама купила Васе черепаху. Мы поехали за продуктами, и мама пропала. Я бегала между рядами рынка, пока не нашла ее около прилавка с крысами и птицами. Мама выбирала между морской свинкой и канарейкой. Склонялась к свинке, потому что она молчала, а птица голосила дурниной. Я еле уговорила маму ограничиться маленькой черепашкой. Тут же для черепахи была куплена клетка, из которой вытащили канарейку и убрали аксессуары – зеркало и поилку. Продавщица велела кормить черепаху капустой и протирать панцирь подсолнечным маслом.

   – А оливковым можно? – спросила мама.

   Продавщица подумала и кивнула.

   Васе предложили черепашьи имена на выбор. Я хотела назвать ее Тортиллой, Васин папа – интеллектуал – Братцем Черепахой, как в только что прочитанных ребенку сказках дядюшки Римуса (мы не знали, кто это – мальчик или девочка, а у продавщицы забыли спросить), а мама сказала, что черепаху будут звать Фатима. Вася, зная, что ему еще жить на даче с бабушкой, согласился на Фатиму.

   Вася нашел черепахе подружку – улитку Дусю. Они живут вместе, в одной клетке. Улитка Дуся норовит залезть на черепаху Фатиму, Фатима писается от страха и уже научилась забираться на потолок клетки.

   Еще Вася перестал доверять детской энциклопедии, в которой написано, что черепахи медленно ползают. Фатима оказалась спринтером. А что было делать? Вася решил, что ей нравится спускаться с детской горки. Всем же нравится. После спуска черепаха рванула в кусты пионов. После третьего спуска Фатима показала хорошее время для пятиметровки.

   Еще Вася учит ее плавать в тазу. Потому что в мультике про Немо черепахи умеют плавать. Значит, и наша должна. А я в связи с этим вспомнила о раке Арайке. Этого севанского рака-армянина подарила Васе, естественно, бабушка. Долго рассказывала, как продавец никак не мог понять, зачем женщине нужен всего один рак – побольше и поактивнее. Он ей отдал рака даром, лишь бы она уже ушла, – мужик перебрал сачком всех раков в аквариуме, пока моя мама их придирчиво рассматривала. Еще уточняла, точно ли с Севана? Рак, которого Вася считал крабом, жил в вазе. Вася кормил его хлебом. Через два дня мы сказали Васе, что Арайк уплыл в море, через унитаз, как Немо. Фатиме, видимо, придется в связи с окончанием дачного сезона уползать на зимовку в Африку.

   Я тоже просила у мамы собаку. У нас в классе – почему-то так получилось – собака была только у Лидки. Собака была породы колли. Причем это была лично Лидкина собака, а не общая, семейная. Собаку звали Бетти. Колли Бетти. Нереально красиво. Лидка выходила с ней во двор и отпускала с поводка. А потом звала, завывая: «Бе-е-етти-и-и!» Я, конечно, Лидке завидовала. А потом у Лидки мама развелась с папой и разделила домашних – Лидка досталась маме, а Бетти – папе. Лидка страдала. Не потому, что папа ушел, а потому, что собака оказалась не ее личной, а семейной собственностью. И именно в этот момент, когда Лидка стала как все, я начала выпрашивать у мамы собаку. Я была злая девочка. Мама сдалась. Мы поехали на Птичий рынок выбирать щенка. Я хотела непременно такого, чтоб лучше, чем у Лидки. Лучшим мне показался пудель. Заплатили мы за него, как за настоящего пуделя. Мальчика. Мальчик оказался девочкой, у которой в роду, может быть, и был пудель, но в лучшем случае двоюродный дедушка.

   – Сука, – сказала моя мама. Я подумала, что она имеет в виду пуделиху. Но мама имела в виду тетку, которая продала нам щенка.

   Пуделиху мама назвала Жанкой, в честь подруги. Жанка, которая пуделиха, гадила где придется, несмотря на все воспитательные меры. А Жанка, которая подруга, заходила к нам в квартиру всегда с одной и той же фразой: «Здравствуйте, можно я обгажу ваш унитаз?» Обе Жанки не отличались красотой. Даже наоборот. Обе любили поесть. Но Жанке-пуделихе повезло с характером больше, чем Жанке-подруге. Пуделиха была тупа и жизнерадостна. Подруга – умна и пессимистична. Из нашей жизни они пропали тоже одновременно – мамина подруга эмигрировала в Израиль, а собаку моя мама отдала маме Лидки. Лидка после Бетти сначала хотела любую другую собаку, а потом захотела именно мою.

   Потом Жанки тоже повели себя в принципе одинаково. Подруга ни разу не позвонила и не написала ни одного письма. Собака на нас – бывших хозяев реагировала как на всех остальных людей. Радостно кидалась, когда видела во дворе, и радостно бежала, когда ее звала домой Лидка. Жанке было все равно, в какой квартире гадить. Тем более что квартиры у нас с Лидкой были одинаковые – наши мамы вместе «доставали» стенки в большую комнату и «отрывали» кухонные гарнитуры.

   Про Лидку и Жанку я знаю. Лидка вышла замуж, родила ребенка, развелась, опять вышла замуж, опять родила и развелась. Работала, уставала как собака. Жанка дожила до счастливой старости и умерла на руках у Лидкиной мамы. Лидка тогда беременная ходила вторым ребенком, жила в другом районе и просила мать, чтобы та приехала, помогла. Но мама не приезжала – боялась оставить Жанку одну.

   – Тебе собака дороже родной внучки! – орала Лидка матери в телефонную трубку. Мать не спорила.

   Когда Лидка родила вторую дочку, ее мама завела себе щенка с клеймом на пузе. Купила в элитном питомнике. Лидка чуть ребенка не уронила, когда узнала об этом. Больше всего ее занимал вопрос – откуда у матери такие деньги? И почему она, имея такие деньги, всегда жаловалась, что ей только на кефир хватает? И почему, в конце концов, она не помогла деньгами ей, дочери? Как ни странно, они после всего случившегося – ребенка и щенка – стали нормально общаться. Раньше Лидкину мать занимали только два вопроса: «Что Лидка собирается делать со своей жизнью? И сколько можно плодить безотцовщину?» А теперь она звонила и даже спрашивала про внучек. Лидка рассказывала. В ответ мать рассказывала про щенка – как покушал, как покакал. Им было о чем поговорить – животики, зубы, первое «агу» и «гав».

   Только одно не давало Лидке покоя. Мать рассказала, что к ней приходили из питомника с проверкой – в каких условиях будет расти щенок. Мать к этому визиту готовилась – квартиру отдраила, брови нарисовала. Ее спрашивали – хватит ли сил и здоровья гулять по режиму, хватит ли денег покупать витамины? А к ней, Лидке, никто не приходил – ни бывшие мужья, отцы дочерей, ни родная мать. И никто не волновался, в каких условиях будут расти девочки. Никто не спрашивал, хватит ли ей, Лидке, сил, здоровья и денег.

   В детстве у меня не было шубы. Такой, какая была у всех девочек, – коричневая, из меха плюшевого медведя, с мальчуковым ремешком на талии. У меня был синий финский комбинезон, который моя мама «оторвала на складе» за 40 рублей. В детском саду меня дразнили «бздочек» – слово «комбинезон» я не выговаривала. Я плакала и просила у мамы шубу. К шубе я требовала шапку со значком во лбу, как у всех девочек, чтобы на глаза не налезала. И чтобы значок был мишкой или кошечкой, как у Настьки из группы. Но у меня была «оторванная на складе» шапка с помпоном – очень удобно дергать мальчикам. Они дергали кто сильнее, так, что у меня шея болела.

   Мама, которой надоели мои рыдания, подговорила воспитательницу Зинаиду Ивановну устроить соревнование «кто быстрее оденется на прогулку». Я должна была победить в любом случае. Без вариантов. Пока остальные только натягивали бы рейтузы и поправляли «штрипки» (так называла перепонки внизу рейтуз наша воспитательница), я бы быстренько запрыгнула в «бздочек» и застегнула молнию. Мне бы приклеили победный грибок на дверцу шкафа, и я бы перестала устраивать маме скандалы. Если бы… Собственно, так обычно все и было. Я одевалась быстрее всех и парилась еще минут десять на лестнице. Но в этот раз я застряла.

   Зинаида Ивановна объявила соревнование, мы бросились на счет три открывать шкафчики, и меня толкнула Настька. Думаю, что специально. Я упала под скамейку и потеряла драгоценные секунды. Но все равно должна была быстрее застегнуть молнию, пока Настька и остальные ковырялись бы в пуговицах. Я вылезла из-под скамейки, открыла шкаф и сунула ноги в комбинезон. Краем глаза я видела, как Настька натягивает штрипки на сапоги. По идее мне нужно было аккуратно заправить платье внутрь. Платье в момент одевания всегда собиралось впереди таким кульком – еще один повод для дразнилок. Но на заправку времени не было. Я дернула молнию и застряла. Точнее, в молнии застрял кусок платья. Я подергала еще туда-сюда и поняла, что застряла окончательно. Соревнование закончилось полной и безоговорочной победой Настьки. Она быстрее всех застегивала пуговицы на шубе и очень этим хвасталась. Зинаида Ивановна даже просила ее провести мастер-класс – показать детям, как надо застегивать пуговицы. В общем, у Настьки на шкафчике появился третий грибок – наша Зинаида Ивановна была женщина строгая, но справедливая. А я? Я просидела всю прогулку в раздевалке «наказанная». Когда Зинаида Ивановна вытащила кусок платья из молнии, я подбежала к Настьке и сорвала с ее шапки значок-кошечку. Вырвала с корнем. Настька заревела и со всей силы дернула меня за помпон. Я тоже заревела. Но поскольку я начала первая, то наказали меня.

   «Бздочек» мне все равно пришлось носить. Но чтобы меня как-то успокоить, мама привезла мне новую «оторванную на складе» шапку, на которую ушло «пол-аванса». Что такое «аванс», я не знала, знала, что до него надо «дожить», а после него «выжить». Мама вопреки моим ожиданиям купила мне шапку-косынку. Такую яркую, сверху как шапка, а сзади как косынка. Я, конечно, спросила про значок-кошечку, на что мама сказала, что сейчас она мне эту новую шапку наденет на попу. Смысл я не уловила, но в принципе было и так все понятно. На следующий день я пошла в сад в новой шапке. Настька меня увидела и сказала, что шапка – как хвост у курочки-рябы. Мальчишки, расстроившиеся из-за отсутствия помпона, радостно закричали: «Курочка-ряба, курочка-ряба!» – и стали дергать меня за хвост на шапке.

   Настька отравляла мне жизнь до старшей группы. Тогда-то я с ней и поквиталась. Настьку выбрали Снегурочкой на новогоднем празднике. Выбирали из нее и меня. Но Настька лучше рассказала стишок, а Зинаида Ивановна была, как всегда, справедлива. Настька читала про «В январе, в январе много снега на дворе…», а я прочитала про бабушку. В то время я уже выговаривала все буквы, но от волнения забыла, как говорить букву «эр». Поэтому прочитала так: «Очень бабушку люблю, маму мамину мою, у нее морщинок много, а на лбу седая плять, так и хочется потрогать, а потом поцеловать». Потом я замолчала и выговорила по буквам – прядь, но было поздно. Зинаида Ивановна беззвучно колыхалась бюстом, а наша нянечка тихонько всхлипывала. Бабушка моя тогда была в Москве и очень подружилась с Зинаидой Ивановной. Так вот с того дня Зинаида Ивановна ласково называла мою бабушку «седая блядь».

   Настьке выдали корону Снегурочки и разрешили не спать в тихий час. Настька репетировала роль. Она должна была сидеть в картонном домике и ждать, пока ее позовет Дед Мороз. Настька роль, конечно, выучила и корону носила не снимая. Даже ела в ней. Как приходила утром в сад, так сразу на голову напяливала.

   Но на репетициях обнаружилось, что Настька не может спокойно сидеть в домике, а все время выглядывает в картонное окно. И в носу при этом ковыряется. А Снегурочка в носу не ковырялась. У нее и соплей-то не было, потому что она – Снегурочка. Зинаида Ивановна сделала Настьке три последних замечания и после этого отдала роль мне. Настька рыдала. Не оттого, что не будет Снегурочкой. А оттого, что корону придется отдавать. И кому? Мне. Я сидела в домике тихо и ковырялась в носу, когда никто не видел.

   На последнем утреннике все мальчики в группе признались мне в любви, то есть не прямо признались, а дружно отдали мне свои конфеты. А Настьке ни одной не досталось.

   Тогда же и разрушилась моя вера в Деда Мороза. У Деда – приглашенного артиста – наш утренник был не первый. Он сидел под елочкой – там, куда его посадили, иногда вздрагивал и стучал посохом. На большее он был не способен. Утренник мы провели втроем – Зинаида Ивановна держала за руку меня, я держала за руку Деда Мороза, и мы ходили вокруг елочки. Я говорила свой текст, Зинаида Ивановна – текст Деда, а Дед стучал посохом.

   Я весь утренник от волнения хотела в туалет. Но терпела. А потом, когда мандарины были розданы, побежала. Там я увидела Деда, которого тошнило в детский низенький унитаз. Зинаида Ивановна, конечно, быстренько меня увела, но было поздно. Если у Снегурочки не может быть соплей, значит, Деда Мороза не должно тошнить. Значит, из этого дяденьки Дед Мороз такой же, как из Настьки Снегурочка.

   Так вот первую шубу, точнее, полушубок, мама подарила мне на шестнадцатилетие. Черная нутрия чуть ниже талии. Стоила сумасшедших денег – тысячу рублей. Я влезла в полушубок 9 октября, сразу после дня рождения, и проносила до марта не снимая. Под полушубок я надевала черную юбку-мини и капроновые колготки. Я мерзла, но терпела. По-моему, ради Димки из параллельного класса.

   В институте почти все мои однокурсницы ходили в шубах из Греции, с такой большой золотой пуговицей на воротнике. Девушки передвигались медленно, потому что шубы были тяжелые и длинные, а мне казалось, что они специально так себя несут. Я опять рыдала, и мама отдала мне свой старый полушубок из чернобурки. Без золотой пуговицы – я ее отдельно пришивала. Чернобурка была протерта на рукавах с внутренней стороны, и я старалась вывернуть руки так, чтобы не было видно лысеющего подшерстка. Мама тогда всерьез думала, что у меня проблемы со спиной, и даже водила к врачу – девочка странно ходит, плечами вперед. Я опять немножко порыдала, и мама привезла мне из Греции шубу – коричневую норку. Длинную. Сшитую так, что было видно, из каких именно частей она сшита. Я так часто старалась выйти куда-нибудь в этой шубе, что завалила французский и чуть не вылетела из института.

   Шуба – уже не повод для рыданий-переживаний. Нет и того ощущения счастья, когда ты идешь в новом полушубке, а Димка из параллельного поворачивается, и ты чувствуешь всей своей нутрией его взгляд. Но одно воспоминание мне удалось вернуть – я купила своему сыну Васе синий комбинезон. Он не мог выговорить «комбинезончик», и говорил «бздочек».

   Однажды Настьку пришла забирать не мама, а тетя. Тетя заняла собой всю раздевалку. Она стояла, ждала, пока Настька соберется, под восхищенно-завистливыми взглядами Зинаиды Ивановны и других родительниц. Тетка была красавицей. Красавицей ее делала настоящая, длинная, шуба из чернобурки.

   Я подошла к этой женщине, протянула руку и осторожно погладила по рукаву. Дня через два, вечером перед сном, мама зашла ко мне в комнату погасить свет. Я лежала под одеялом, вытянувшись в струнку.

   – Машенька, что случилось? – спросила мама.

   – Мам, Мурка пропала.

   Муркой звали нашу общую детсадовскую кошку. Приблудилась, прижилась. Мурка периодически пропадала, но всегда возвращалась, тяжело перебегая через дорожки – живот мешал. Мурка рожала красивых котят. Некоторых даже забирали. Остальных куда-то уносила сторожиха.

   – Так она, наверное, опять к Тихону ушла, – сказала моя мама.

   Тихоном звали мифического Муркиного мужа, отца всех Муркиных котят. Это нам рассказала Зинаида Ивановна. Чтобы мы не переживали, когда Мурка пропадает. Мол, есть у Мурки муж – кот Тихон. Живет в соседнем детском садике. Работает там – мышей ловит. Мурка по нему скучает и убегает к нему в гости. А Тихон не может к Мурке переехать, хотя тоже скучает. Не бросишь же работу. Мыши всю крупу съедят, и Тихона уволят. Вот Тихон выходит вечером после работы на улицу и мяукает громко. А Мурка ему отвечает. Так они разговаривают. Тихон говорит, что любит Мурку, а Мурка отвечает, что ждет его и скоро прибежит повидаться. Мы каждый раз слушали эту историю раскрыв рты, и когда Мурка возвращалась от Тихона, всегда несли ей что-нибудь вкусненькое. Колбаску, котлетку. Потому что всегда после возвращения у Мурки должны были родиться котята. Когда сторожиха уносила куда-то невостребованных котят, Зинаида Ивановна говорила нам, что их несут жить к папе. Чтобы ему одиноко не было.

   – А вдруг Мурку поймали и сшили из нее эту шубку для Настькиной тети? – спросила я у мамы.

   – Ну что ты, Машенька, одной бы Мурки на шубу не хватило, – ответила мама.

   – Значит, они и Тихона поймали, и котят. – Я заплакала.

   – Машенька, почему ты решила, что шубку из Мурки сшили?

   – Я же ее трогала. Шуба такая же, как Мурка. Мягкая и теплая. Волосики на шерстке длинные.

   – Маша, шубы из кошек не шьют. – Моей маме нужно было садиться за «левую» работу, и она решила прекратить спор.

   – А из кого шьют?

   – Из кроликов, лисиц, нутрии.

   – А шубу для Настькиной тети из кого сшили?

   – Из лисицы.

   – А у той лисички были муж и детки?

   – Нет.

   – А ее в лесу поймали?

   – Нет, таких лисичек на ферме выращивают. Специально.

   – Их там кормят?

   – Кормят.

   – И молочко пить дают?

   – Дают.

   – А потом убивают?

   – Да.

   – Мама, ты злая! Ты злая! – Я рыдала и елозила потной головой по подушке. Молотила по материнской руке кулаками и пихалась ногами.

   – Почему, Маша? Почему я злая? Успокойся.

   – Ты знаешь, что лисичек убивают, и не запрещаешь им. Скажи им, чтобы они лисичек не трогали. Скажи. Сейчас скажи.

   – Скажу. Обязательно. Успокойся.

   – У каждого есть свои дела и обязанности, у всех. У меня, у папы, у брата, – втолковывала я младшему, Васе, требуя, чтобы он убрал свои игрушки. – Ваня, вот ты что в детстве должен был делать?

   – Не помню, – ответил старший.

   – Мусор выносить, цветы поливать, за хлебом ходить, – пыталась подсказать я, потому что мне нужен был конкретный пример для аргументации.

   – Не помню, – повторил Ваня.

   – А ты что должен был в детстве делать? – обратилась я к мужу, делая страшное лицо. Пусть только попробует сказать «не помню».

   – Я в химчистку ходил, – сказал муж. – Даже в две. В ближней только рубашки принимали, а в дальней – все остальное.

   – А рубашки-то зачем сдавать? – удивился Ваня. – Их же можно в стиральной машине постирать. Я даже куртку в машинке постирал.

   – Тогда таких машинок не было.

   Не знаю, как у мужа, но у нас была зверь, а не машинка. Сначала нужно было вытащить резиновый шланг и натянуть его на кран. От напора воды, не всегда регулярного, шланг все время срывало. Брызги летели и из крана, и из шланга. Прямо в лицо. Моя мама одной рукой держала шланг на кране, другой расправляла «загибы». Рук не хватало, шланг перегибался, его опять срывало, мама ругалась, как водопроводчик.

   Какую дозу порошка готова была употребить по назначению наша машинка, мы так и не узнали. Сколько бы ни насыпали, в середине стирки машинка начинала плеваться пеной.

   Отключать ее было нельзя. Не знаю, как у всех, но наша после отключения снова не включалась. Ей требовался отдых.

   О функции сушки можно было только мечтать. Белье приходилось доставать, перекидывать в ванную и выжимать вручную. Весь пол после такого перекидывания был мокрый. Моя мама однажды поскользнулась и упала. Мало того что рукой об машинку ударилась, так еще и в пододеяльнике запуталась. Я, маленькая, тогда прибежала на грохот. Мама сидела на полу, вся мокрая, с пододеяльником на голове, пинала ногой машинку и при каждом ударе говорила: «Скотина такая!»

   Хотя нет, сушка в машинке была. Только ею нельзя было пользоваться. Потому что на быстрых поворотах барабана машинка начинала скакать по ванной. Бодренько так, сколупывая плитку на полу. Мама держала ее двумя руками, но машинка все равно умудрялась доскакать до порожка.

   Когда белье было отжато, требовалось слить воду. Вода сливалась через отверстие внизу. Когда-то для слива прилагался шланг, но мы его потеряли. Поэтому воду сливали в тазик. Не просто, а с низкими бортами. Нормальный таз под машинку не влезал. Опять же надо было следить и воду из таза вовремя выливать.

   Мама всегда стирала в подвернутых брюках. После стирки, при всех ее усилиях, уровень воды на полу доходил до критической отметки залива соседей.

   Белье мы развешивали на веревках над ванной – балкона в нашей квартире не было. Веревки под тяжестью опускались все ниже и ниже. Белье сохло долго. Мама его все время двигала – то к стенке, чтобы принять душ, то обратно.

   Самое смешное, что моя игрушечная стиральная машинка вела себя точно так же, как большая. Мама подарила мне эту игрушку на день рождения. В машинку влезал один носовой платок или один гольф. По одному стирать мне было неинтересно, и я запихнула в нее майку и колготки. «Стиралка» стала плеваться пеной и прыгать по ванной.

Кстати, стиральные порошки тогда тоже были в дефиците. Во всяком случае, я помню, как мама терла на терке хозяйственное мыло для взрослых вещей и «Детское» – для моих.

   Когда родился Вася, мама приехала ко мне с пакетиком.

   – Что это? – спросила я.

   – Мыло «Детское» натерла, – сказала мама.

   Она, конечно, знала, что в магазинах есть все – гели, ополаскиватели, порошки специально для детского белья, но сработал инстинкт. Ребенок родился – нужно покупать терку для мыла.

   – Все, в следующий раз пойдешь в прачечную, – говорила моя мама после очередной большой «постирушки».

   Я начинала стонать. Потому что пришивать метки, срезать метки, спарывать пуговицы, пришивать пуговицы обратно входило в мои обязанности.

   Я помню, что метки на белье пришивались в строго определенном месте – в правом нижнем углу пододеяльников и простыней и внутри наволочки. В нашей прачечной было и другое требование – пришивать метки только белыми нитками. Я как-то пришила метку не в то место и не тем цветом. Так до сих пор помню свой позор. Женщина-приемщица на глазах у всей очереди меня отругала и посадила на диван перешивать. Еще и показала, какие должны быть стежки – ровненькие и частые.

   Правда, получать белье мне нравилось. Там стояла хорошая тетенька. Она заворачивала стопку в коричневую плотную бумагу и перетягивала сверток бечевкой. Каждый раз по-разному. То завязывала бантиком, то делала ручку.

   Белье пахло крахмалом. Вечером, чтобы застелить постель, я расправляла слипшуюся ткань руками. Уголки всегда были закрахмалены намертво.





Ира и другие родственники



 С моей подругой Ирой случилась история. Она приехала ко мне ее рассказать. Я смеялась. Она тоже. Хотя, если честно, ничего смешного.

   Ира живет одна – ее мама, женщина с активной жизненной позицией, вышла благополучно замуж и переехала к мужу. Когда мама сообщает, что приедет проведать дочь, Ира задерживается на работе. Потому что мама плюнула устраивать Ирину личную жизнь и теперь устраивает ее быт. Последний месяц только и разговоров телефонных было, что о новых стеклопакетах в квартире, которые Ира должна непременно поставить. Потому что жить без стеклопакетов, с точки зрения Ириной мамы, неприлично. Живет Ира на первом этаже, уходит рано, приходит поздно. И в окна смотреть не успевает, потому как устает. И шума не слышит по той же причине. Ложится и засыпает. Жила она со старыми окнами тридцать лет и еще тридцать прожила бы. В ее спальне до сих пор висят дефицитные обои в ромашку производства ГДР, и теперь Ира ими даже гордится.

   Так вот, мама во время телефонных разговоров начинала со стандартного: «Почему матери не звонишь?», «Ты пообедала?», «Хорошо пообедала?», «А своего этого, последнего, еще не бросила?», «А когда бросишь?», «А почему он тебя замуж не зовет?», «А ты вообще семью собираешься строить?», «Тебе же детей рожать. Старородящая уже». В конце разговора, когда Ира начинала закатывать глаза и отодвигать трубку от уха, мама переходила к главному – стеклопакетам. Надо ставить. Ира объясняла, что сейчас на стеклопакеты у нее денег нет. «На шмотки и такси есть, а на дело, на дом нет?» Мама бросала в раковину тарелку. Ира слышала шум воды и звон посуды. Мама ей всегда звонила, не отрываясь от хозяйства. В общем, Ира устала спорить с матерью и отложенные на отдых деньги вложила в окна. Конечно, окна ставили дольше, чем обещали, и за другую плату, чем было заявлено. Но это не самое главное. Вечером Ира отмыла новые окна, обломав весь маникюр, а утром ушла на работу. Вечером того же дня она открыла дверь и поежилась – в квартире было холодно. Как тогда, когда окна ставили. Тридцать лет квартира на первом этаже, без решеток не привлекала внимания квартирных воров. Новые, нарядные, с остатками клейких бумажек, стеклопакеты били по глазам. Воры вынесли из Ириной квартиры все ценное – ноутбук, шубу, драгоценности. Когда Ира в милиции составляла опись украденного имущества, то разрыдалась на пункте номер шесть – фотоаппарате. Ира подарила его себе сама на тридцатилетие. Дорогая профессиональная камера. Куплена в кредит. Кредит выплачивать еще полгода. Ира позвонила маме и сказала, что она во всем виновата – и в окнах, и в камере, и в том, что Ира не может бросить своего этого, последнего, потому что другого нет. А мама сказала, что была б дочка не такой дурой, а с мозгами, как некоторые, то нашла бы мужика себе нормального, который бы все ее проблемы и решил. А фотоаппарат вообще правильно украли, потому что Ире урок будет – не всякие ненужные игрушки покупать, а совершенно необходимые в ее положении вещи. Например, сексуальное белье.

   Ира начала новую жизнь. Как всегда, с подачи своей мамы. Мама, не оставляющая попыток выдать дочку замуж, позвонила и рассказала, как надо это делать. Вот к ее приятельнице приехала племянница Леночка – ничего особенного, девушка как девушка. Посмотреть не на что. Леночка от скуки пошла в бассейн – обычный бассейн, рядом с домом, не какой-то там престижный фитнес-клуб. И надо же было такому случиться, что Леночка встретила там мужчину – не олигарха, но почти. Мужчина влюбился в Леночку в резиновой шапочке и женился. Теперь Леночка сидит в огромной квартире и ждет почти олигархического ребенка.

   – И что ты хочешь этим сказать? – спросила Ира, выслушав маму.

   – Тебе тоже надо пойти в бассейн, – велела мама.

   – Я же плавать не умею, – напомнила Ира.

   – Ну и что? – удивилась мама.

   Ира давно перестала спорить с мамой и действительно пошла в бассейн. Она, конечно, не могла себе позволить пойти в обычный бассейн и всю зарплату грохнула на карту в фитнес-клуб. За месяц Ира похудела на шесть килограммов – поскольку денег на такси и кафе не было, Ира питалась питьевыми йогуртами и ходила пешком. Ира даже научилась держаться на воде и скоро начнет плавать кролем. Но мама все равно была недовольна. Деньги «уплочены», а Ира все еще не замужем. И то, что она научится плавать кролем, никак не отразится на ее конкурентоспособности на рынке невест. Это ведь не борщ варить, который Ира, кстати, варить не умеет.

   Мама была категорична – мужа надо найти, хоть кролем, хоть брассом. И рассказала еще одну историю. Дочка другой ее приятельницы оставила свою фотографию с жизнеописанием на сайте знакомств. И надо же было такому случиться, что по сайту знакомств ее нашел мужчина – не олигарх, но почти. И женился. И дочка знакомой теперь собственный зимний сад поливает. Так вот Ире тоже надо заявку оставить. Следующую зарплату Ира грохнула на покупку ноутбука, потому как на работе у нее фильтры стоят и никакой личной интернет-жизни. На Иру был спрос. Устойчивый. Ира назначала свидания в ресторанах – уж очень ей есть хотелось. Не все претенденты были готовы Иру кормить. Тем, кто до ресторана доходил, Ира рассказывала про свои успехи в плавании. Ну и про маму, конечно, тоже рассказывала. Только один выдержал «про маму». Но в плечах обвис.

   – Я хотела бы узнать вас получше, – сказала Ира этому, самому стойкому, когда вечер стал томным. Мужчина в плечах распрямился и сказал, что идея неплохая. Куда они поедут? К ней? Ира обиделась.

   Позвонила мама и рассказала очередную историю. Ее знакомая пошла отбеливать зубы. И надо же было такому случиться, что дантист влюбился в нее и замуж позвал. Мама сказала, что Ире надо срочно отбелить зубы. Хоть там Ира все сделает как надо – будет молчать и смотреть на мужчину испуганно-умоляющими глазами, открыв рот.

   Проблема в том, что Ирина мама умеет выходить замуж – две удачные попытки, – а Ира нет. А также в том, что Ирина мама хочет быть для своей дочери подругой, а Ира хочет, чтобы мама была мамой.

   Не так давно Ирина мама организовала ужин. У Иры, естественно. В списке гостей – подруга с сыном и дочь. Ира нехотя поехала домой. Мама приехала к дочери с утра – «все отмыть» и «наготовить».

   – Господи, хоть бы укладочку сделала и к косметичке сходила, брови выщипала, – завелась с порога мама, когда Ира ввалилась в дверь.

   – Я не успела, – ответила Ира. – Я и так с работы отпросилась, чтобы успеть.

   – Вот я до сих пор, между прочим, утром встаю и в ванной ресницы подкрашиваю. Чтобы муж проснулся, а я уже красивая.

   Ира поморщилась. Мама всегда выдавала свои женские секреты как сокровенное знание. Делилась опытом, как старшая подруга с младшей.

   – Мам, ты опять решила меня свести?

   – Да, и ничего плохого в этом нет. Я вот Степана Анатольевича тоже так встретила.

   Степан Анатольевич был вторым мужем Ириной мамы, за которого она вышла вскоре после смерти первого мужа – Ириного отца. Они действительно познакомились в гостях у маминой подруги.

   Все подруги мамы любили устраивать «мероприятия» – не пропускали ни одного праздника. Отмечали каждый день рождения, именины, 8 Марта. Как положено – с цветами, шампанским, свининой по-французски. С обязательной утренней укладкой в местном салоне красоты, в вечерних платьях и на шпильках. Собирались в квартире и цокали шпильками по раздолбанному ламинату. Поправляли прически перед зеркалом в прихожей – мутным от времени и количества отражений. Ира была в одних таких гостях – там на зеркале красной помадой было нарисовано сердце со стрелой. Мамина лучшая подружка – Нинка, пятидесятилетняя женщина, – чувствовала себя на двадцать пять и вела себя соответствующим образом. Нарисованным сердцем она хотела вернуть былую страсть своего уставшего по жизни и от жизни мужа. Нинка тогда шептала Ириной маме, что «он даже не заметил, даже не посмотрел, представляешь?».

   Ира не сдержалась.

   – Теть Нин, это глупо и пошло, – сказала она.

   – А твоя-то все никак? – Тетя Нина демонстративно обращалась к Ириной маме. «Никак» – это значит еще не вышла замуж.

   – Так кто придет? – спросила Ира.

   – Тетя Нина с сыном, Игорьком – ответила мама.

   – Мам, ты с ума сошла? Господи, ну почему ты не можешь оставить меня в покое?

   Тетя Нина с Ириной мамой давно решили, что было бы здорово, если бы дети поженились. Игорек еще в детстве был на голову ниже Иры и в два раза худее. Ира, «девочка крупненькая», отодвигала его к стенке одной левой и забирала все игрушки. Игорек скулил в углу и звал маму. В школе (а они с тети Нининым сыном учились в одном классе) Игорек не вырос, как все мальчики, – в отличие от Иры, стоявшей всегда первой на физкультуре и занимавшей два места на гимнастической скамейке. Игорек однажды решил отомстить Ире за детские унижения. Они учились в восьмом классе. Он написал ей записку от имени Сашки – самого красивого мальчика в классе, в которого Ира была влюблена, – и назначил ей свидание. В шесть вечера на Ленина. Улица Ленина, давно официально переименованная в Осеннюю, но не переставшая быть Ленина, считалась местным променадом в их подмосковном городке. Ира пришла вовремя – в новых маминых туфлях. Шла осторожно, не разгибая колен, с внутренним усилием ставя ногу. Туфли жали – девочка перестала влезать в мамину обувь еще в седьмом классе. Ира проковыляла по Ленина два раза, останавливаясь, чтобы подтянуть колготки и еще раз замазать маминым тональным кремом прыщи на лбу. В зеркало пудреницы она и увидела, что за домом прячутся мальчики из класса – и Сашка, и Игорек. Сашка смеялся, а Игорек передразнивал, как Ира идет и подтягивает колготки. Она сначала хотела побежать, быстро-быстро, но не смогла. В маминых туфлях не побегаешь. Тогда она пошла прямо на ребят. Те от неожиданности перестали смеяться и ждали, что будет дальше. Ира вплотную подошла к Игорьку. Тот не отбегал, чувствуя себя рядом с Сашкой в безопасности, и даже приподнялся на носках, чтобы быть повыше. Ира схватила Игорька за ремень на брюках и сильно дернула вверх. Игорек сначала на сантиметр оторвался от земли, а через секунду уже валялся, скрючившись. Сашка хмыкнул. С уважением. Ира развернулась и пошла домой, припадая на одну ногу.

   Подружились они в институте, в который вместе и поступили. Игорек на одной совместной вечеринке признался Ире, что он голубой. Признался и заплакал. Ира тогда взяла его голову, уложила на свою пышную грудь и погладила. С тех пор Игорек звал Иру «Ируша», растягивая «и». Они даже стали общаться, на радость мамам.

   – Мам, Игорек – педик, – сказала Ира матери.

   – Ну и что? – удивилась мама.

   – Как что?

   – Мам, ты хочешь, чтобы я вышла замуж за педика? – Ира начала заводиться, жалея о потерянном вечере, который собиралась провести одна, на диване.

   – Тоже мне проблема. Зато Игорек перспективный. Хоть губы накрась.

   Игорек действительно был перспективным. После института попал в бизнес-структуру и через полгода из-за отставки начальника подразделения, перешедшего к конкурентам, занял его место.

   – И потом, с чего ты взяла, что Игорек – голубой? – не унималась мама. – Он просто так выглядит.

   Ира собиралась ответить, но в дверь позвонили. Тетя Нина пришла одна, без Игорька. У того – совещание. Женщины сели пить шампанское – не пропадать же. Ира тоже села за стол.

   – Ирка, я тебя не пойму, – начала тетя Нина, зажмурившись – газики ударили в нос. – Я вчера Валечку видела из вашего класса. С коляской, между прочим. А самая страшненькая была. А ты куда смотришь?

   – Очень гордая, – подхватила Ирина мама. Разговор вошел в привычное русло. Ира молчала, тетя Нина спрашивала, а мама отвечала за Иру.

   – Ты хоть ходишь куда? – спросила тетя Нина.

   – На работу и домой, – ответила мать. – Помнишь, Нин, когда мы молодыми были, и на дискотеку бегали, и в театры ходили. И мужики были… не то что сейчас. У нынешних уже все есть – и квартиры, и машины, и деньги. Такие возможности! А она или дома сидит, или к замужним подругам ездит в гости, с чужими детьми сюсюкается.

   – Ирк, ты ж вроде не дура.

   – Да дура! Была б умная, давно бы замуж вышла. Я и то смогла, в мои-то годы.

   Про годы – любимая присказка Ириной мамы. Она знала, что выглядит моложе своих лет, но каждый раз требовала подтверждения. А если Ира забывала сказать маме, что она выглядит как ее старшая сестра, то мама обижалась и шептала тете Нине: «Ирка в отца пошла. И лоб его, и подбородок. Был бы мальчик…»

   Мать каждого мужчину рассматривала на предмет брака. И требовала, чтобы Ира ее знакомила со своими ухажерами. Мама посмотрит и сразу скажет, стоит ли терять время. Уж она-то в этом больше понимает.

   У Иры был роман. С Никитой. Она даже знакомила его с мамой. И зареклась это делать когда-нибудь еще. Никита приехал на маршрутке и без цветов для мамы. Мама, конечно же, скривила губы и поставила жениху «минус». Хотя Никита жениться не собирался. И Ира это понимала. Мать кокетничала изо всех сил – Никита выдавал дежурные комплименты. Мама смеялась и шлепала его по руке: «Ой, да что вы!» Никита давился свининой по-французски и поглядывал на Иру. Он не ждал маму. Он ждал, что просто переночует у Иры. Она отводила глаза и пила вино.

   – Вот она всегда так, – встрепенулась ма-ма. – Вы не представляете, Никита, сколько раз я ей говорила вытирать губы. Вы уж за ней последите.

   У Иры действительно всегда оставался красный след на верхней губе от вина. И помада на зубах всегда оставалась. Про помаду мама тоже Никите сообщила. А еще про то, что Ира лишилась девственности в двадцать пять лет и что ее школьный «жених» оказался голубым. Еще она сказала Никите, что дочь не пошла в маму. Вот она и приготовит, и уберет, а Ира будет его кормить сосисками.

   – Никита, вы уж ее перевоспитайте, – посоветовала мама.

   Ира с ним встретилась на следующий день – Никита позвонил и сказал, что хочет поговорить. Ира уже догадывалась о чем. Зашли в кафе поужинать. Ира заказала бокал вина.

   – А у тебя действительно всегда след на губе остается, – сказал ей Никита.

   Отец Иры – Евгений Иванович – умер рано. От рака. Он всю жизнь боялся умереть от рака. Панически. С того дня, как раком заболела его мать – Ирина бабушка. Бабушка болела долго и тяжело. Нужно было ездить в больницу – привозить лекарства, оставлять деньги, продукты. Евгений Иванович дошел до больничного двора. Дальше не смог. Не смог зайти. Боялся заразиться. Никакие доводы Ириной мамы – раком нельзя заразиться – не помогали. В больницу ездил брат Евгения Ивановича, Ирин дядя, Толя. Мыл, переодевал, кормил…

   – Женя, так нельзя, – говорила Ирина мать мужу, – хоть бы раз заехал.

   – Я деньги Толику передал. У меня времени нет. А он все равно ничем не занят.

   Толик действительно работал от случая к случаю. Но совершенно не переживал по этому поводу. И жена его, Наташа, не переживала. И сын. Ирина мать удивлялась – как у них все легко. Вроде и квартирка маленькая, и жена – медсестра в поликлинике, ребенок в обычном садике, – а ничего, на жизнь не жалуются. А у них с Женей – квартира трехкомнатная, Женя деньги зарабатывает приличные, она тоже не последний человек – главный бухгалтер, дети ходили в хороший сад, в спецшколу их еле устроили, а все равно тяжело. Жить тяжело. Каждый день тяжело. И все чего-то не хватает.

   Ирина бабушка умерла, оставив завещание – свою квартиру она отписала Толику.

   – Вот, я же тебе говорила! – Ирина мать тогда ходила вся в красных пятнах. Покрылась аллергией – то ли на мужа, то ли на цитрусовые.

   – Так давно же так было решено, – пытался спорить Евгений Иванович.

   – Ну и что? Тебе что, лишнее? А Толику никогда ничего не надо. Он и так доволен.

   – Так давно было решено, – подвел итог разговору Евгений Иванович.

   Ирина мать тогда поехала к жене Толика – договориться по-людски. Договорилась вывезти все, что есть в квартире. Наташа не возражала. Улыбнулась и сказала: «конечно». Это «конечно» с улыбкой довели Ирину мать до сыпи по всему телу.

   – Она мне так, с барского плеча решила отстегнуть, – жаловалась она мужу. – Мол, берите, у меня и так все есть. Еще и улыбалась, как будто она английская королева, а не какая-то медсестришка. Еще и ушла, когда я вещи стала собирать по коробкам. Такая, видите ли, порядочная. Хоть бы ради интереса осталась. По-женски. А могла бы и помочь. Конечно, она улыбается. Я бы тоже улыбалась. Квартирка обломилась вместо их халупы. Я говорила тебе, чтобы ты к матери ездил? Говорила. А как просила? Но тебе что в лоб, что по лбу!

   – А что сама не ездила? – завелся Евгений Иванович.

   – А что я? Меня твоя мамаша, чтоб ей земля пухом была, никогда не любила. И тебя тоже, кстати. У нее только одно: «Толик, Толик. Наташенька, Наташенька». А ей что, трудно, что ли, лишний укол сделать? У нее работа такая.

   – Хватит, – сказал Евгений Иванович.

   – Нет, не хватит. Вот когда ты от рака сдохнешь, тогда будет хватит.

   Евгений Анатольевич схватился за сердце. Ирина мать побежала вызывать «скорую». В больнице сказали, что у Евгения Анатольевича рак. Можно сделать операцию. За деньги. Плюс четыре-пять лет жизни. Ему решили не говорить. Боялись.

   Ирина мать поехала к Наташе с Толиком. Думала, что посидят по-людски, выпьют, поговорят. Но Наташа положила на стол конверт с деньгами – они продали свою старую квартирку, решив жить в большой, материной. Ирина мать обиделась, но деньги взяла. Встала из-за стола, на который ничего не поставили, запихнула конверт в кармашек на молнии в сумке и ушла. Пошла к верной подруге Нине.

   – Ну ты представляешь? – жаловалась Ирина мать подруге, хлопнув водки. – Ничего нормально сделать не могут. Хоть бы чаю налили. И деньги швырнули как подачку. А я ведь даже не просила.

   – Ну и правильно, что дали. Брат родной все-таки, – поддакнула Нина.

   – Противно, понимаешь?

   – Да какая тебе разница? Взяла и правильно сделала.

   – А что толку-то? Ну, сделают операцию… Все равно без толку. Мне врач так и сказал. И Женьку мучить, и меня.

   – Ну не говори так.

   – А как? Я не могу, как Наташка, радоваться без повода. Что есть, то и говорю. Только зря деньги тратить. А нам еще жить. Ты знаешь, мне Ирку еще в институт поступать. А на одних репетиторов сколько уходит. Вышла бы замуж нормально, мне б полегче было. Мне тоже свою жизнь устраивать надо.

   – Ничего, ты сильная, захочешь – все сделаешь.

   – Знаешь, Нин, даже поговорить не с кем. Только с тобой. Ты бы видела, как Наташка с Толиком на меня сегодня смотрели. Как на бедную родственницу.