– Что преподаватель зря тратит на меня свое время. От меня толку не будет, – прошептала Сима.

Про «толку не будет» меня потрясло. Пробило до нервов. Я совершенно не мать-скандалистка, привыкла решать все проблемы мирно. К тому же я понимаю педагогов, учителей, тренеров, поддерживаю их, чем могу. Даже защищаю от полоумных родителей, готовых тут же звонить в Министерство просвещения. И еще один важный момент. Многие дети обманывают. В этом нет ничего страшного. Ребенок, понимая свою вину, хочет избежать наказания, скандала. Он маленький человечек и еще не приучен нести ответственность за свои поступки, часто спонтанные, необъяснимые. Иногда ребенок сам не может понять, почему поступил плохо. Да и взрослые часто подают дурной пример. Разве мы всегда говорим правду? Разве всегда честны?

Поэтому я всегда за то, чтобы узнать второе мнение. Если вам кажется, что ребенок не договаривает, стоит подойти к учителю. И лишь после этого махать топором.

Но в случае моей дочери этого не требуется. Ее, так сказать, «отклонение» проявилось не только в педантизме, предельной пунктуальности, но и в патологической честности. Сима не умеет врать. Даже не понимает, в чем разница между «соврать» и «приврать». Как-то это встретилось в художественном тексте, и я так и не смогла объяснить ей разницу. Все знают: Сима всегда, во всех ситуациях говорит правду и только правду. Пусть в ущерб себе, но сомневаться в ее честности и дословному, а не литературно обработанному воспроизведению слов педагога, не приходится. К счастью, об этом качестве своей подопечной знали и тренеры.

Меня начало буквально трясти. Ни при каких обстоятельствах нельзя говорить маленькому ребенку, что из него не будет толку. Это профессиональное педагогическое преступление. Педагог, безусловно, может сказать про данные, но не ребенку, а мне, матери. И только если он преподает в профессиональном училище, а не в любительском клубе для всех желающих детей.

Я позвонила тренеру и сказала, что, пока хореографию ведет этот педагог, моя дочь на занятиях не появится.

Тренер, кстати, встала на мою сторону. Даже не так. Она встала на сторону ребенка, детей, и с этим педагогом расстались. Несколько мам, до которых донеслись слухи о конфликте, признались, что девочки плакали после классов. Хореограф могла дернуть за косичку, обидно обозвать, например, «толстожопой» или «пельменем с глазами». Если бы педагог хлопнула по ноге, руке, добиваясь правильного положения, я бы слова не сказала. Иногда мышцы реагируют на шлепок, «понимая», как правильно работать. Но косичка – не мышцы, и дерганье за волосы не имеет никакого отношения к хореографии. Не говоря уже про оскорбления. Одно дело сказать – «стопа как лапоть», что означает натянуть стопу и не несет никакой обидной нагрузки, другое – обозвать девочку толстожопой. Но самое ужасное, что может сделать учитель, педагог, – лишить ребенка уверенности в своих силах. Это настоящая травма.

Я все-таки призналась тренеру, что Сима принимает лекарства и что я отдала ее на гимнастику лишь потому, что у меня была цель – научить ее подбрасывать и ловить мяч. И то, с чего мы начинали, и то, что получилось сейчас, – не просто результат, а гигантский прорыв.

– Ну у каждого своя мотивация, – спокойно отреагировала тренер, за что я ее чуть не расцеловала. Она все еще не понимала, что сделала для меня и моей дочери. Просто работала. Не стала относиться к Симе иначе – требовала не меньше, а больше.



– Всё, больше не считаю! – как-то воскликнула я, когда поняла, что дочь начала слышать музыку. Кажется, это произошло в конце второго года тренировок и постоянных выступлений. До этого все программы я раскладывала на счет, и Сима считала про себя, чтобы попасть в музыку. Она не понимала, что такое «музыкально». Раз и, два и, три и. И вдруг на соревнованиях она задержалась, дотянула, услышала. Я это видела, чувствовала. Она убрала один элемент, чтобы закончить вовремя. До этого доделывала всю программу, даже если музыка давно закончилась. У дочери в голове оставался лишний счет.

– Вы видели? Она услышала! – закричала я, бросившись к тренеру.

– Зато три элемента завалила. На тренировках идеально делала. Сегодня вообще на ногах не стояла. Надо работать, – строго ответила та. И опять я была ей благодарна за эти слова. За то, что достижения, которые я считала великими, не признавались.

Работаем дальше.

Недавно я отправила видео врачу, которая когда-то сказала, что Сима не сможет поймать мяч. Этот пресловутый мяч, из-за которого я ночи не спала и пролила столько слез. Сима на видео подбрасывает мяч, прокатывает его по рукам, по спине, ловит ногами, спиной, крутит на пальце. Видео с булавами, которые она ловит из-под ноги, в перевороте, одной рукой, жонглирует. Видео с обручем, который летает, и дочь его ловит ногой, крутит, снова подбрасывает.

Врач мне не ответила. Возможно, она даже не получила это видео. Но я была рада, что отправила. Вот – наши достижения. Все возможно, было бы желание.



Есть еще одна очень болезненная тема, связанная с особенным устройством детей, – реакция родственников. И тут у меня нет рецептов.

Бабушки и дедушки, иногда папы и даже мамы сразу «уходят в отрицание», хотя я терпеть не могу это определение. Они, как заведенные, способны твердить, что все хорошо, лекарства – вред и ребенок как ребенок. Они не признают проблему. Так что не стоит ждать от них сочувствия и понимания. Одна моя знакомая, отправив сына к бабушке, расписала на ватманских листах мелким шрифтом график приема лекарств. А буквально через неделю получила раздрызганного ребенка. Он не спал, плакал, впадал в истерику, кидался игрушками. Все достижения, результаты как минимум полугода терапии, пошли насмарку. Лишь из-за того, что бабушка, нацепив очки, прочла аннотацию к лекарственным препаратам, испугалась до полусмерти и решила не пичкать «этим ядом» собственного внука.

Есть мамы и бабушки – ярые сторонницы антипрививочного движения. Есть поклонницы гомеопатии. Наконец, просто мамы и бабушки, которые считают, что «само пройдет». Дети как-то выросли без новомодных таблеток, дорогостоящих витаминов и прочих современных технологий, значит, и внуки вырастут.

Да, в моем детстве кальций для ребенка добывался из растолченной яичной скорлупы. Но при этом в каждом детском саду детям в приказном порядке выдавался витамин D и рыбий жир в жидком виде. До сих пор помню этот ужас – стоишь в очереди к медсестре и ждешь, когда тебе в рот втолкнут ложку с рыбьим жиром. И нужно непременно проглотить на глазах у медсестры. Если выплюнешь – получишь двойную ложку. Кстати, ложка тогда была одна на всю группу, а вовсе не одноразовая и уж тем более не стерильная. В обязательном же порядке нас, детей, водили на «синюю лампу» – в комнату, где мы раздевались до трусов и «загорали». А в период простуд – осенью и зимой – всем выдавались шарики или таблетки аскорбинки. То есть некие витамины дети все же получали, коллективно, в принудительном порядке.

Да и питание, отмеренное по ГОСТу, с четким количеством калорий, ни больше ни меньше, пропаренное и проваренное, заставляло детей держать форму. Мы в большинстве своем были худые и вечно голодные. Если и находился в группе толстый ребенок, значит, обязательно «домашний». С дополнительным ужином от бабушки. Или ребенок, которого забирали домой после обеда, но до «тихого часа» – на дополнительный «нормальный» обед.

Сейчас же лишь родители решают, давать ребенку витамин D или нет. Поить его рыбьим жиром или не поить. Молодое поколение мам и пап ставит диагнозы собственным детям, сверяясь с интернетом.

Я помню, как одна моя знакомая молодая мама, внимательная, разумная, в меру тревожная и очень ответственная, расплакалась, потому что врач прописал курс препаратов, а она не знает, как выполнить его рекомендации.

Таблетки требовалось давать утром и днем после еды. Знакомая успевала дать утреннюю дозу, но дневную – никак. Ребенок был в детском саду. И молодая мама не могла решить эту дилемму, ставшую для нее стрессовой, – как дать ребенку лекарство днем? Приходить в детский сад самой? Оставить ребенка дома на месяц, пока длится курс?

– А ты не пробовала договориться с медсестрой или врачом в детском саду? – спросила я.

– Врача нет, а медсестра не каждый день бывает, – ответила приятельница.

– Ну договорись с воспитательницей, – предложила я, – попроси ее.

– Я не знала, что так можно. Даже в голову не пришло. А если она откажется?

– Напиши заявление на имя заведующей и укажи, что ребенку требуются препараты в определенное время. Приложи распечатку рецепта врача, – посоветовала я.

– Так просто? – удивилась знакомая.

Да, так просто. Если речь идет о здоровье вашего ребенка, у вас на пути не может быть преград. А если они и появляются, их нужно снести.

Бабушкам поставить ультиматум – или они соблюдают предписания врача, включающие режим питания, прием таблеток, или… извините. На время курса приема препаратов внук на даче не появится. К несчастью, это единственный действенный способ достучаться до любимой бабули. Даже если она свекровь. Или еще один способ – возложить на бабулю ответственность. Если что-то случится, она останется крайней и во всем виноватой. Бабушки очень не любят нести ответственность и быть крайними. Точно сработает.

Горчица от сосания пальца и святая вода от лечения тиков. Ребенок бьет бабушку? Что делать?

Дети позволяют себе хамить не только посторонним, но и близким. Особенно часто достается терпеливым и любящим бабушкам. Маленький ребенок в три, четыре года всегда пробует «край». Дети вообще экспериментаторы – за какое время можно вывести из себя маму, а за какое папу? О, нагрубил бабушке, и мне ничего за это не было? Отлично, продолжу грубить и дальше. Но в этом виноваты не дети, которые в силу возраста не в состоянии оценить степень хамства, непозволительного поведения, грубости, а мы, родители. А иногда и сами бабушки и дедушки «показывают пример».

– Никита бьет бабушку. Никого больше не бьет, только бабушку. Специально старается ударить больно. Не знаю, что делать. Егор никогда никого не бил, – пожаловалась мне давняя знакомая, с которой я столкнулась у подъезда. Ее старший сын, Егор, играл с моей дочерью, мы часто общались, а потом потерялись. Она родила второго сына, Никиту, и перебралась, так сказать, в другую песочницу. Да и старшие дети выросли, пошли в школу, им было не до прогулок в парке. Знакомая рассказала, что уже и к неврологу обращались, и курс таблеток пропили, но непонятно, откуда у ребенка такая агрессия.

– У вас же вроде бы не было бабушки, – удивилась я.

– Да мама на пенсию вышла и решила помочь мне с детьми. Я только рада была. Вышла на работу, но пришлось уволиться. Прихожу домой, а там мама в слезах, очередной синяк демонстрирует, Никита орет. Дурдом какой-то.

– А у Егора спрашивала? Он же взрослый, может рассказать, что в семье происходит, – спросила я.

– Егор в школе, потом на продленке и на тренировке. Сам попросился. Сказал, что ему в школе спокойнее, чем дома. Я его понимаю. Сама уже боюсь в магазин выскочить на десять минут. Все хорошо, когда ухожу, возвращаюсь – та же картина. Бабушка плачет, Никита кричит, что он не виноват. Утверждает, что бабушка его первая бьет, а не он ее. Я уже его наказывала, без мультиков оставляла, убеждала, что врать нельзя, наговаривать на бабушку тоже нельзя. Ничего не действует – ни ласка, ни разговоры, ни наказания.

– Может, дело в бабушке? Дети не всегда обманывают, – предположила я.

– Да ты что? У меня замечательная мама, я бы без нее не справилась, – возмутилась знакомая.

– Есть фото Егора? Сто лет его не видела. Наверное, вырос? – спросила я, чтобы как-то сгладить неловкую ситуацию.

– Сейчас, – обрадовалась приятельница и начала копаться в телефоне. – Он такой смешной. Бывает, ведет себя как совсем взрослый, а на самом деле еще ребенок. Опять он мой телефон брал. Какой-то кошмар с этим поколением. Лишь бы в телефон уткнуться, и больше ничего им не надо. Опять накидал мне каких-то видео и фотографий. Сейчас, было фото с соревнований. Егор с мячом, гордый – их команда выиграла. – Приятельница листала архив. И вдруг остолбенела.

– Что-то не так? – спросила я.

– Не помню этого видео. Месяц назад. Егор снимал, что ли? Он так снимает, что в конце обязательно его ботинки в кадре появляются.

– Что на видео?

Приятельница не ответила. Развернулась и ушла. Я встретила ее спустя пару месяцев, может, больше.

– Как у вас дела? – спросила я.

– Плохо, ты оказалась права.

То самое видео действительно снимал старший Егор. И он же отправил его матери. Она не заметила, пропустила. А сын не стал уточнять, раз мама не отреагировала на видео. Он снял, как бабушка в лифте бьет Никиту по руке. Мальчик сосал палец, его мать лечила сосание не народными средствами, а препаратами. Надо было подождать всего пару месяцев. Терапия действовала, но не так быстро, как хотелось бы.

Бабушка, как выяснилось, лечила сосание пальца своими способами – при малейшей попытке внука засунуть палец в рот, била его по руке. А еще мазала пальцы Никиты горчицей и посыпала черным перцем. Мальчик плакал, кричал, пытался смыть с пальцев горчицу и перец, кидался за помощью к бабушке, обещал, что больше не будет, но та стояла на своем. Твердила, что так ему и надо. Еще раз засунет палец в рот, будет хуже. Намажет красным перцем, который в сто раз злее черного и горчицы. «Глаза на лоб вылезут», – обещала бабушка внуку. Егор все это видел, но не рассказывал маме, хотя у него были в телефоне фотографии и видео, на которых младший брат вопит как резаный и извивается на полу от вкуса горчицы. Егор потом признался – бабушка ему пригрозила: если он наябедничает маме, она и ему язык горчицей намажет. Мальчик ответил, что не получится. Тогда бабушка трагическим голосом спросила у старшего внука:

– Ты же хочешь, чтобы твой брат был нормальным?

Егор очень хотел, чтобы брат был нормальным. И видел, что мама радуется, когда приезжает бабушка. Он нес колоссальную для ребенка моральную ношу – страх, жалость, любовь к брату, к бабушке, маме. При этом хотел защитить брата, чувствовал, что бабушка делает что-то не так, раз брат кричит и плачет от боли. Егор не знал, что делать и как правильно поступить. Поэтому попросился на продленку и в спортивную секцию в школе, чтобы не видеть и не слышать. Он тайно снял то видео в лифте и отправил маме, но та никак не отреагировала. Егор решил, что мама все знает и одобряет бабушкины эксперименты.

Запрещенный прием – призывать маленьких детей в союзники и делать их соучастниками воспитательного процесса. Старшие братья не должны нести ответственность за младших. Они не могут, сами еще дети. Нельзя допускать, чтобы ребенок хранил секреты взрослых, их поступков. Нельзя ставить детей в ситуацию выбора между мамой и бабушкой, мамой и папой. Ребенок любит всех одинаково. Он не умеет и не должен уметь выбирать.

Реакция маленького Никиты была объяснима – бабушку он панически боялся. И, едва она приближалась, бил ее. Защищался – от горчицы, перца, удара по руке.

– Что мне делать? – спросила приятельница.

Я не знала, что ей посоветовать. Ведь бабушка – ее мама. А маме не скажешь – собирай свои вещи и уходи сейчас же. Она ведь хотела как лучше. А если у любящей бабушки с сердцем что-то случится или давление подскочит? Вот буквально вчера Никита устроил истерику, маме скорую вызывали – с ее-то гипертонией… Так что, теперь выбирать между мамой и сыном? Сравнивать сосание пальца с угрозой инсульта? Да и как обойтись без помощи?

Для себя я давно решила – детские неврозы, тики, сосание пальца, закручивание волос, страх темноты и прочее нуждаются в экстренном внимании. Все – и муж, и сын, и мама – об этом знают. Я не стану выбирать. Отправлю маму на дачу, мужа в соседнюю комнату, сына – в аптеку. Все старшие члены семьи будут делать так, чтобы у младшего исчезли страхи. Но я не стала говорить об этом приятельнице.

Еще спустя месяц я увидела маленького Никиту на детской площадке. Ему уже исполнилось пять. Он не сосал палец, но дергал головой, будто ему мешает челка, которой нет. Тики. Бабушка звонко хлопнула ему по затылку и велела больше так не делать. Малыш так дернул головой, что, я думала, она оторвется. Но не расплакался. Привык. Ничего не изменилось. Моя знакомая сделала свой выбор.



Ребенок закатывает глаза, моргает, дергается, чешется, жует волосы, рвет ногти и заусенцы на пальцах.

Ой, да его комарик укусил, наверное. Ой, он специально так делает. Ой, он только перед сном палец сосет, чтобы успокоиться, а обычно так не делает. Ой, да ей нравятся кудряшки, вот она и крутит волосы. Ой, да никогда так не делал. Сегодня в первый раз. У нас все хорошо! К врачам только попади, такое найдут! Работа у них такая. Сто раз говорила дочери – водичкой святой попрыскать на кроватку, и все пройдет. Не крестили ребенка вовремя, вот результат. Ангелов-хранителей у него нет, вот он и беснуется. Конечно, проще лекарствами ребенка в овощ превратить! А вы читали в интернете? От этих лекарств ребенок умереть может! Сколько раз я слышала подобные монологи на детских площадках, в очереди к неврологам. От бабушек, мам и даже пап и дедушек. Один раз женщина, которая тридцать лет отработала терапевтом в поликлинике, убеждала меня, что внука ей послал Господь Бог – год ходила в церковь и истово молилась. Все монастыри объездила, ко всем иконам приложилась. И случилось чудо. Дочь вышла замуж, забеременела. Внук родился, как и просила будущая бабушка. Все болезни лечатся водой из монастыря. Она раз в месяц ездит, воду святую набирает.

– Вы же врач. Должны быть ну как минимум агностиком, – заметила я.

– Зятя я вымолила. И внука тоже, – поджала губы бывшая терапевт.

– А почему диагноз внуку, выпрошенному и вымоленному, вовремя не поставили? – уточнила я.

– У нас все хорошо. Это осложнение после прививки, – огрызнулась она.

Есть или не есть?

Питание в школе, точнее качество еды, было, есть и остается больной темой для родителей. Да, когда в школах работали повара и еда готовилась на школьных кухнях, было вкуснее. Я застала то время, когда в дежурство классов по школе входила и уборка в столовой. До сих пор это остается одним из самых ярких воспоминаний и страхов моего детства.

Две девочки поступали в распоряжение школьной поварихи. Дежурные по кухне должны были загружать грязные тарелки и стаканы в посудомоечную машину. Здоровенная махина занимала почти всю подсобку. Машина грохотала, издавала страшные звуки, заглатывая в свои недра посуду. В комнатушке было душно, жарко, и стоял такой пар, что дальше тарелки в руках я ничего не видела. Механизм двигался беспрерывно. Приходилось проявлять сноровку, успевая аккуратно ставить тарелки в резиновые держатели. Я завороженно смотрела, как тарелки уезжают, обмахиваемые резиновыми лентами, и исчезают где-то внутри. На другом конце стояла баба Люся и принимала посуду. Бабу Люсю я не видела, только слышала звук – она с грохотом укладывала тарелки в ровные стопки. Потом она появлялась и выставляла тарелки на стол. Кто-то из девочек говорил, что баба Люся может зараз унести сто тарелок. Кто-то спорил и настаивал на большем количестве. Но меня поражало не количество посуды и несомненное мастерство бабы Люси, а ее красные, воспаленные руки.

Лишь один раз я набралась смелости и заглянула по другую сторону посудомоечной машины и попробовала снять одну чистую тарелку с потока. Заорала тут же, выронила и разбила. Тарелка была огненной, такой горячей, что невозможно удержать в руках. Баба Люся не стала меня ругать. Только заставила подмести осколки.

Мне нравилось дежурить по столовой. Смотреть, как баба Люся с легкостью тягала здоровенные кастрюли, на которых было написано «Компот», «Первое», «Подлива». Нравился запах булочек с сахаром, которые она пекла по настроению. А настроение у нее случалось через день. Нравилось смотреть, как повариха шмякала из кастрюли здоровенный кусок теста, которое разве что не дышало. Обминала, посыпала мукой, «договаривалась» с ним. Пришептывала, ласкала.



Моим сыну и дочери тоже повезло. У них в младшей школе была такая повариха, тетя Надя. Она выкормила не одно поколение детей и чуть ли не каждого ребенка знала по имени. Когда она увидела мою дочь, сразу признала в ней Васину сестру. Сын в школьной столовой ел только гречку и пил компот. Любил пирожки. Терпеть не мог гуляш, за который я бы жизнь отдала. Один раз тетя Надя дала мне попробовать – умереть не встать. Но Вася не признавал еду под соусом. Никакую.

Тетя Надя билась с Васей, как с родным внуком. Вся школа ела борщ, мой сын пил куриный бульон, который для него персонально варила повариха. Тетя Надя пекла такие пирожки – с повидлом, с капустой и яйцом, яблоками, что за ними выстраивалась очередь из родителей. Тогда еще можно было спокойно зайти в школу и купить пирожок в столовой. Не существовало ни турникетов, ни пропускной системы по карточкам. Никто не требовал паспорт. Брали по пять, десять штук пирожков с разными начинками. Парочку уминали в ожидании детей.

Ни одно детское мероприятие – от торжественной линейки до празднования 8 марта – не обходилось без школьных пирожков, которые покупались на весь класс. Каждому по два. На Новый год просили повариху испечь большой яблочный пирог, который съедался мгновенно.

Вася с возрастом стал всеядным. Сима же остается избирательной малоежкой. Мясо только в виде котлеты и то через силу. Рыба – только с большим количеством компота. Огурцы без кожуры, помидоры без мякоти. Регулярные занятия спортом не способствуют появлению у нее аппетита. Тренеры ее хвалят – она не разъедается, после каникул не появляются ни живот, ни попа. Она растет, тянется вверх, но стрелка на весах не меняет своего значения. Как будто все для спорта – идеальная фигура, конституция и добровольное сидение на диете.

Если честно, я надеялась, что школа ее переучит в смысле питания. А спортивные нагрузки заставят прятать сладкое под подушкой и заглатывать любую еду, не жуя. Дочери уже одиннадцать, а я по-прежнему не знаю, чем ее накормить.

В младшей школе благодаря тете Наде детей кормили очень вкусно: манная каша, омлеты, какао на завтрак. Хлеб лежал на отдельной тарелке, бери сколько хочешь. Как и добавку. Сима не ела. Повариха решила, что отныне цель ее жизни – накормить эту девочку.

– Что хочешь? Скажи! – просила тетя Надя, нависая грудью над головой моей дочери. – Я дома приготовлю и тебе принесу! Что любишь?

Сима молчала. Лишь бросила взгляд на еще одну тарелку, на которой лежал нарезанный тонюсенькими ломтиками плавленый сырок.

– Сыр? – Тетя Надя поймала ее взгляд.

С того дня у моей дочери было персональное питание. Тетя Надя укладывала кусочки плавленого сыра даже на манную кашу и лишь в таком сочетании Сима соглашалась съесть хотя бы половину порции. К гречке ее тоже приучила повариха, посыпая сверху натертым на терке сырком.

Дочь попросила меня купить ей столь полюбившийся плавленый сыр, и я смела в магазине все образцы, которые нашла, включая знаменитый сырок «Дружба» – его еще нам давали в школе. Ни один по вкусу не совпал…

Я пошла в школу, чтобы спросить у поварихи, какой именно сыр едят дети. Оказалась там во время завтрака и все видела собственными глазами. Моя дочь и еще одна девочка, такая же светящаяся, как Сима, подошли к сахарнице, которая стояла на отдельном столе. Девочка сделала вид, что просто проходила мимо, цапнула кусочек рафинада, молниеносно засунула в рот и спрятала за щекой. Сима так и стояла, не решаясь на воровство сахара.

– Гимнастки, – с тяжелым вздохом сообщила мне повариха, – бедные девочки. Ножки как палочки. В чем душа только держится? Я им эту сахарницу специально выставляю, чтобы хоть сладенького поели… Твоя не ест. Даже кусочек за все время не стащила. Даня! Тебе нельзя какао! – Тетя Надя, несмотря на свой уверенный центнер веса, прытко подскочила к кастрюле с какао и заслонила ее своим телом. Даня пытался поднырнуть под руку поварихи, но не получилось.

– Ему нельзя. Аллергия, – объяснила мне тетя Надя. – Бедные дети, все аллергики. Одному то нельзя, другому это. Даже молоко некоторым нельзя! Ну вот скажи, разве раньше такое было? Да мы про аллергию ничего не слышали! Да, были диатезники, но один на всю группу! Я ж в детском саду еще работала. Да если бы мы не по ГОСТу приготовили, так нас бы тут же в тюрьму посадили! А сейчас все жалуются – невкусно, плохо готовим, дети не едят, нос воротят. Помнишь, как все ко мне за пирожками приходили? Потом запретили за деньги продавать, теперь вот вроде опять можно. Или нельзя? Скоро меня вообще уволят за ненадобностью – все готовое привозить будут. Без вкуса и запаха. Ну скажи, хоть один ребенок моими пирожками отравился? Да я ж сама лучше пойду отравлюсь, чем ребенку наврежу! О, твоя-то запеканку съела! Представляешь? У меня прямо праздник был. Ты ей дома сделай. Ванильку добавь.

– Теть Надь, да я за вашу манную кашу жизнь готова отдать, – рассмеялась я.

– Ну ты не сравнивай. Ты другое поколение. Вы вечно голодные ходили, – отмахнулась повариха, хотя ей был приятен комплимент. – Вам, что ни дай, все вкусно. А сейчас дети избалованные, закормленные. Но неправильно их кормят. Сколько я с невесткой ругалась? Она ж моего внука как на банки посадила, так дите ничего, кроме банок, и не видело. Я невестке говорила – ты сама банки-то эти пробовала? Нет? Ну разве сложно фаршик домашний сделать или сок самой отжать? Они же в банки даже фрикадельки запихивают! Внук толстый, раскормили. Ходить поздно начал, потому что ему тяжело было. Я что ни скажу – сразу скандал. Невестка в слезы. Сын велел мне не вмешиваться. Ну я и не лезла! Как внучок ко мне приезжал, я ему и морковки натру с яблочком, и котлетки паровые сделаю. Понятно, что после меня он дома не ел, отказывался. Ему невкусно было. И опять я виновата – избаловала. Невестка кричала, что у нее нет желания у плиты стоять, она саморазвитием занимается. Так в чем проблема? Кашу ребенку навари нормальную – и развивайся сколько влезет. Супчик да пюрешку – много ли времени надо? Слава богу, в садик внучка отдали, он там хоть похудел. Потому что садик старый, там тоже по ГОСТу детей кормят. Такой мальчик стал хороший. Хоть бегать начал. А невестка опять вся в претензиях – плохо в саду кормят. Добавку не дают. Внук домой приходит и есть просит. Она ему сосиски сварит, он и рад. А где сосиски и где мясо, ты мне скажи? Ну вон, смотри! И где только взял? Что мне с этим делать?

Даня, лишенный какао, отошел в сторону и засовывал в рот шоколадку.

– А потом родители скажут, школа виновата, – возмутилась тетя Надя.

Я вышла из столовой и дошла до рекреации – дети сидели на диване. Соня жевала булку, которую ей, судя по комплекции, есть наверняка было нельзя.

– Сонечка, тебе булку-то можно? – спросила я.

– Мама говорит, что нет, а бабушка – что да, – ответила Соня.

В обеденный перерыв я зашла в столовую и не поверила своим глазам – Сима ела пельмени со сметаной. Впервые в жизни. Оказалось, что пельменями Симу решила накормить ее лучшая подружка Лиза, которая тоже не могла поверить в то, что существуют в природе девочки, никогда не пробовавшие пельменей. И решила исправить это недоразумение.

Такое я видела только на спортивных сборах, когда тренеры лишили Симу всех гарниров, кроме гречки, и посадили на белковую диету – мясо и рыба в любых количествах. Дочь, которой я дома засовывала фарш в макароны – лишь бы она хоть что-нибудь проглотила, покорно давилась отварной куриной грудкой без всякого соуса. Тренеры следили, чтобы Сима доела.

После тех сборов я наслаждалась готовкой ровно неделю. Ставила на стол тарелку с супом, возвращалась к плите, чтобы положить дочери второе, и уже на полдороге от стола к плите – а это приблизительно полтора шага – видела, что она доела суп. Я не успевала повернуться, как она ставила в мойку пустую тарелку. Но буквально через неделю Сима вернулась к своим прежним пищевым капризам. И я снова кружила вокруг нее, приговаривая: «Котлета, котлета, еще один кусочек».

Иметь ребенка-малоежку, да еще спортсменку – испытание не для слабонервных. Я покорно сдавала деньги на все выпускные и праздники в школе. Родители заказывали детям пиццу, роллы, мини-шашлыки, гамбургеры, картошку-фри. Ничего из этого дочь не ела. Она сидела за общим столом для виду. Когда дети отправлялись беситься, я доставала из сумки контейнер и тайком кормила ее гречкой и котлетами из индейки. Я проводила эксперимент еще с сыном в подобной ситуации и точно знала – он бы упал в голодный обморок, но не стал есть то, что не хочет. У дочери оказались и другие проблемы. Она могла не есть, потому что на столе не было ножа, например, а она привыкла есть приборами. Гречку ложкой – да ни за что. Руками? Шпажку с шашлыком? Сима уже лежала в обмороке. Это не капризы, не избалованность. Свойство натуры, характера, сочетания генов. Ее отец тоже ни за что не возьмет еду руками. Попав на необитаемый остров, супруг бы умер не от того, что не смог добыть еды, а от отсутствия ножа и вилки.



Многое, конечно, поменялось. Я впервые попробовала йогурт в пятнадцать лет, что такое киви, узнала в шестнадцать. Даже не подозревала, что бананы могут быть желтыми сразу, а не после того, как полежат неделю на подоконнике. В детском саду самым вкусным угощением считались сушеные яблочные дольки из смеси сухофруктов для компота и выловленные из того же компота вареные абрикосы. Да мне и сейчас вкусно все.

– У меня юбилей был, – сказала тетя Надя, к которой я по привычке заглянула поздороваться. – Семьдесят исполнилось. Вот радуюсь, что еще нужна, работаю, и пока не гонят на пенсию. Но, знаешь, тяжело стало. Родители другие. Сразу скандалят, пишут в инстанции. А как я им объясню, что я детей уже пятьдесят лет кормлю? Каждого помню. Вот Вася твой… Как он? Неужели уже студент? Вот время летит. Когда Сима в столовую вошла, я сразу поняла, что она твоя дочь. Такой зверек пугливый сидел за столом, лишний кусочек хлеба боялась попросить. Если ей не положишь, так сама ни за что не возьмет, не хватанет без разрешения, не то что некоторые. Есть такие – выживут. Голодными не останутся. Твои нет, слишком воспитанные. Им бы наглости у кого-нибудь занять, так в жизни легче будет. Сейчас я хоть спокойна – Сима твоя ест. Не все, но хоть что-то. Родители жалуются, что столовые плохие стали. Это не столовые, это продукты плохие. Вот ты, твое поколение, пенку на молоке терпеть не могли, а сейчас поди поищи такое молоко, чтобы пенку дало! И родители другие. Папы с мамами, особенно те, кто в разводе, друг с другом договориться не могут, что можно, что нельзя ребенку, а потом от нас требуют, чтобы дети ели. Я не боюсь проверки. Не боюсь, что уволят. Боюсь, что следующее поколение детей моих пирожков уже не попробует. И не узнает, что такое пенка на молоке.

Травма социализацией. Кто больше страдает – родители или дети?

Детская социализация – неисчерпаемая, больная, насущная тема. Миллионы статей, научных исследований, многократно описанный родительский опыт не имеют никакого значения. Каждый год молодые родители задаются вопросами: когда впервые можно отправить ребенка в лагерь (спортивные сборы, выездные школы), чтобы не нанести ему психологическую травму? В каком возрасте он готов нести ответственность за собственную гигиену, поведение? Как понять – готов ли ребенок разлучиться с родителями и домом и круглосуточно жить в коллективе? А нужны ли вообще ребенку все эти лагеря? Пойдет полная социализация на пользу или подорвет нервную систему? Молодые мамочки спрашивают, насколько тяжелой станет травма, которую можно нанести семимесячному ребенку, если уехать с мужем на пять дней в отпуск и оставить чадо на любящих бабушек или няню? Все однозначно говорят, что травма окажется тяжелой. Ребенок не узнает родителей. Забудет. Все станет очень плохо. На ручки точно не пойдет. Молодые мамы отказываются от отпуска, от мужа, от жизни. Они, конечно, не хотят, чтобы няня или бабушка стали главными людьми в жизни их ребенка.

Насчет травмы – не знаю, не спрашивала у детей. А то, что не узнают – точно. Мы с мужем уехали отдыхать на неделю, когда сыну было месяцев восемь. Я загорела, похудела. Когда, вернувшись, я протянула руки, собираясь достать сына из кроватки, он заорал. Загорелая худая женщина не была для него мамой. У детей короткая счастливая память. Мама из брюнетки перекрасилась в блондинку? Ребенок станет шарахаться от новой тети. Недолго. Через час опять залезет на ручки и решит не слезать никогда.



Отдельной глобальной темой для обсуждения стали родительские страхи по этому поводу. Как перестать волноваться? Как поддержать (мотивировать, подбодрить)? Что делать, если мать готова отпустить ребенка в лагерь, а отец категорически против? Или наоборот. Как объяснить бабушке, что выездная школа важнее ее пирожков на даче? Ответов нет и не будет никогда. Потому что дети разные, и родители, бывшие дети, тоже разные. У каждого свой жизненный бэкграунд. Пока самый дельный комментарий, который я вычитала, звучал так: «Отправлять в лагерь тогда, когда к этому будут готовы родители». И вот тут начинаются проблемы.

Впервые я с этим столкнулась больше десяти лет назад, когда поехала в качестве вожатой-аниматора-сопровождающего на спортивные сборы с сыном. Ему тогда было шесть лет, и я представить не могла, что могу его отпустить одного. Но многие мамы мыслили не столь трагическим образом.

На моем попечении – я жила в домике вместе с еще пятью детьми – оказалась, например, восьмилетняя девочка со зрением минус пять, если не больше. И она, естественно, не хотела носить очки. О проблемах со зрением я узнала не от ее мамы, которая провожала нас и могла бы меня предупредить, а от самой девочки – когда я попросила убрать разбросанные по полу вещи, она плюхнулась на колени и каждую юбку или майку подносила к носу.

В соседнем домике жила Катя, еще одна мама, не решившаяся отправить свою семилетнюю дочь одну. И ей в качестве одного из подопечных достался мальчик с жуткой аллергией буквально на все – от пыльцы до рыбы. Мы узнали об аллергии тоже не от родителей мальчика – просто однажды он на наших глазах стал краснеть, опухать и задыхаться. Мама же ребенку даже антигистаминный препарат в дорожную аптечку не положила.

Мы с Катей работали целыми днями – чистили морковку и картошку на суп, готовили костюмы к празднику Нептуна, заплетали косы девочкам, убирали в комнатах, стирали, гладили. Чужим детям уделяли куда больше внимания, чем своим.

Была еще одна девочка – шестилетняя Ксюша. Она умела то, что не все шестилетки могут – и заплетаться, и стирать трусы. Впрочем, у Ксюши и лишних недетских знаний с избытком хватало. Например, она всем сообщала, что мама развелась с папой и теперь ищет нового мужа, а она, Ксюша, ей мешает. Девчушка просто констатировала факт. Мама, кстати, обещала приехать под конец сборов, и Ксюша ее ждала каждый день. А каждую ночь мы с Катей дежурили у ее постели – девочка кричала от приснившихся кошмаров. Именно по ночам у нее начинали болеть голова, живот, ноги, и она засыпала к пяти утра. Ксюша забыла дома любимую игрушку – кота Люсика, с которым не расставалась. Мы звонили Ксюшиной маме и умоляли приехать пораньше вместе с Люсиком, чтобы ребенок уже мог спокойно уснуть. Мама искренне не понимала, в чем проблема.

Я не отпускала от себя сына, нанимаясь помощником повара, воспитателем в лагеря и на сборы, чтобы быть с ним рядом. Потому что знала – молоденькая вожатая влюбится и уйдет в чувства на все две недели, сын не станет есть то, что не любит. Я миллион раз слышала, что ращу из сына хлюпика и маменькиного сынка. Не вырос. В смысле вырос. В четырнадцать лет он уже греб на байдарках по карельским озерам и крутил педали горного велосипеда в тех же краях. Ездил один в другие города, и плацкартные вагоны – к нашему родительскому ужасу – стали ему чуть ли не родным домом. Однако он усвоил главное – если не позвонит в условленное время, мама на вертолете прилетит и зависнет над его головой. И еще найдет миллион знакомых, которые появятся в том месте, где бы он ни находился, и оторвут ему голову за то, что не вышел на связь. А потом приедет мама и еще раз оторвет голову. Гиперопека? С моей точки зрения – вопросы ответственности и безопасности.

Дочку – нежную пугливую красавицу, счастье всей нашей жизни, цветочек, выращенный под стеклянным колпаком, – я и не собиралась отпускать одну. Времена изменились – стали популярны и даже модны семейные лагеря. На спортивные сборы можно приехать с ребенком – дитя тренируется, а мама отдельно качает пресс. Выбор семейных лагерей на любой вкус – от мягкого родительства и плетения оберегов до гимнастики, балета, рисования, театральных постановок, изучения языка и игры в шахматы.

Дети, отправляющиеся в поездки одни, стали, скорее, исключением из правил, хотя десять лет назад все было наоборот – родители, приколовшие детей к юбке, считались ненормальными.

Тренеры по-прежнему готовы взять «взрослых» детей в дальнюю поездку – в другой город на соревнования, за рубеж на сборы без сопровождения родителей. Под свою ответственность. Но за последние несколько лет я не припомню случая, чтобы кто-то из детей ехал один. С ребенком отправляют хоть троюродную тетушку, лишь бы он был под приглядом.



Мы с дочкой поехали на семейные сборы. Было прекрасно. Чудесные, образцово-показательные семьи. По-настоящему дружные, любящие. Притащившие с собой старших детей, которые немедленно передружились и образовали собственную компанию. Мне было легко и комфортно. Мою дочь все сразу полюбили. Родители помогали друг другу обживаться, устраивали совместные ужины. Сима, которой привыкание к новым людям и условиям дается непросто, бежала на тренировки, гордилась успехами, просилась в гости к новой подружке.

Лишь одна девочка выбивалась из общей идиллической картины. Даша считалась уже взрослой – одиннадцать лет. Меня потрясла огромная разница между этой девочкой и моей дочерью, которая была всего на год младше. По сравнению с Дашей Сима вела себя как младенец. Да и по интересам Сима находилась в младшей группе детского сада, а Даша вполне могла считаться выпускницей школы. Сима оставалась невинным ребенком, Даша же вела себя как взрослая женщина, причем с богатым жизненным опытом за плечами.

Я всегда реагирую на слова, тексты, речевые обороты, и меня потрясло, что у Даши совершенно взрослая, причем грамотная, лексически богатая речь. «Вот эта высокомерная женщина…», «Вы кажетесь разумной…», «У нас возникло недопонимание…». Даша к тому же с легкостью и к месту использовала все взрослые присказки: «утро добрым не бывает», «состояние нестояния». Девочка с моей Симой облюбовали одну лавочку для переодевания, и я с Дашей общалась регулярно. Она мне нравилась – необычностью, чувством юмора, цинизмом. Даша подмечала детали поведения взрослых и комментировала, иногда зло, жестко, даже жестоко, но всегда очень точно. У нее был взгляд писателя, журналиста, художника. Творческий, при этом предельно острый, безжалостный и в то же время отстраненный. Она могла бы стать блестящим репортером или хирургом. По утрам она обычно бухтела, причитала и страдала. Шутила зло, иногда не смешно, а с издевкой. Но я считала это нормальным. Кому захочется вставать в шесть утра и бежать на трехчасовую тренировку? Причем радостно? Никому.

– А где твоя мама? – спросила я.

– У меня нет мамы, – спокойно ответила Даша. – У меня никого нет. Только тренеры. Они взяли из жалости. Теперь не знают, как от меня побыстрее избавиться. Меня хотят отправить домой досрочно.

Я спросила про Дашу у организаторов сборов. Она приехала без сопровождения. Жила с тренерами, которых увидела впервые в жизни уже на сборах, куда ее доставила чужая женщина, откликнувшись на просьбу подхватить ребенка в аэропорту. Она была из другого клуба, из другого города. Я уточнила – Даша из проблемной, неполной семьи? Нет, из такой полной, что полнее некуда – мама, папа, старшая сестра и младший брат. Две бабушки и два дедушки. Благополучная семья, с какой стороны ни посмотри. Обеспеченная. После этих сборов Даша должна была отправиться на другие, очень престижные, без заезда домой. Все лето расписано. Но девочку отправляли одну, снабдив справками, разрешениями на выезд, доверенностями и прочими бумагами.

Даша всегда ходила одна. Как-то случилось, что мы шли следом. Даша передвигалась зигзагами, наступая на все люки, которых было много, и прыгая на плитках одного и того же цвета. На некоторых она подпрыгивала дважды, на других замирала на секунду.

– Даш, а почему ты так ходишь? – спросила я.

– Я загадала. Если все правильно сделаю, мама приедет, – ответила девочка, – она обещала. Тут все с мамами, только я без мамы. Тренеры и мама говорят, что я взрослая, а я маленькая. Кто решил, что я взрослая?

Даша продолжала прыгать особым, только ей понятным образом, по плиткам.

– Не приедет, – сказала она и вдруг горько заплакала, – я сбилась.

Я обняла ее, начала рассказывать глупости, которыми обычно веселю по утрам дочь: как вчера во время шторма крошечную собачку так сдувало ветром, что она чуть не улетела с поводка, на котором ее держала хозяйка. Летающая собака. Как из песка можно слепить черепаху. Как на тренировке для взрослых я вчера села на шпагат, и мне хотели вызывать бульдозер, чтобы поднять. Даша начала улыбаться. Она вдруг стала маленькой девочкой, какой и была в действительности.

– Держите дочь подальше от Даши. Она может плохо на нее повлиять, – прошептала мне в раздевалке одна из мам.

– Она просто по маме скучает. Это естественно для ребенка, – ответила я.

– Она же взрослая, а не ребенок, – удивилась мама.

Да, сборы, любые лагеря идут на пользу. Дети взрослеют, перестают капризничать из-за еды, учатся ответственности за себя, свои вещи, поступки. Они понимают, что мир крутится не только вокруг них и любящей их семьи. Но они остаются детьми, хотя по году рождения вроде бы обязаны вести себя как взрослые.

– Мам, можно я буду дружить с Дашей? – спросила дочь. – А ты ее весели иногда своими историями. Иначе она вообще улыбаться не будет. Она очень по маме скучает и поэтому так плохо себя ведет. Еще я с Полиной подружилась. Представляешь, она без очков вообще ничего не видит! И в своих очках почти не видит. Она обруч вслепую может поймать! Только ее маме не говори, ладно? А то ее больше на гимнастику не поведут, а Полине нравится. Поэтому она скрывает!

У Даши не отбирали телефон, как обычно поступают на сборах: выдают по вечерам, чтобы поговорить с родителями, в остальных случаях связь держится через тренеров. Дашина мама не обрывала телефон от волнения. Вообще не звонила – ни дочери, ни тренерам. Даша как-то позвонила и бросила телефон на асфальт. Мама оказалась занята и говорить не могла. Девочка же привлекала к себе внимание всеми возможными способами – от скандалов с тренерами до внезапных исчезновений. Все бежали искать Дашу, которая могла запереться в туалете, вызвать рвоту и объявить, что у нее булимия. Про собственную семью рассказывала ужасы – мол, мать ее бьет, у папы любовница, мама тоже в поиске и в статусе «все сложно». И никто не знал, что из рассказов Даши правда, а что выдумка.

Девочка, конечно, доводила всех до исступления – иногда материлась как сапожник, строила глазки официантам в кафе, где обедали спортсменки, убегала в неизвестном направлении. К заключительному открытому занятию, на которое вызвали фотографа, а все девочки должны были прийти с прическами, от Даши у всех дергался глаз. Она попросила у одной из мам гель и попробовала сделать прическу самостоятельно, вылив на голову полтюбика. Она подходила к взрослым и спрашивала: «Я красивая? Правда?» Мне она сказала, что хочет побыстрее вырасти, чтобы стать красивой. Потом я обнаружила ее в туалете – Даша плакала из-за лифчика, который торчал из-под формы. Била себя по груди и говорила, что она уродина. У нее случилась истерика, и она не вышла на тренировку. Я сидела с ней рядом на полу в душевой и рассказывала про менструацию – мама дочь не подготовила. И девочка думала, что умирает. Я отвела ее в магазин и показала, какие есть прокладки и что означают нарисованные капельки.

Мне было до безумия жаль девочку. Даша сказала, что ездит одна с шести лет и привыкла. Но она не привыкла. Скорее, привыкла ее мама, спокойно отпуская дочь с незнакомыми людьми.

Я смотрела на Дашу и вспоминала Ксюшу, девочку, с которой сидела по ночам много лет назад. Интересно, какой она выросла? Сейчас ей двадцать, как моему сыну.

Через месяц после совместных сборов я должна была отправить дочь на другие. Уже одну. Впервые в ее и моей жизни. Дома разразился скандал. Сын считал, что я все делаю правильно – пора, самое время. Муж был категорически против. Когда я принимала это решение, была спокойна: сборы в Подмосковье, ехать полчаса, если что – заберу. Дочь готова. Она разумная, очень ответственная. Проследит не только за собой, но и за младшими девочками – ей это в радость, в удовольствие. Я знала, что она умеет увлечь рисованием, чтением, играми, вроде крестиков-ноликов, остальных, и не сомневалась в том, что в ее комнате будет царить идеальный порядок и соблюдаться режим дня. К ней в комнату во время тихого часа или свободного времени станут приходить девочки, тихо садиться рядом и рисовать. Так, собственно, и произошло. Но тогда, после общения с Дашей, я потеряла уверенность в правильности решения: хочу ли я, чтобы моя дочь стала такой же – уверенной, рассудительной, самостоятельной, прагматичной, но готовой кинуться к чужой женщине, которая может ее обнять и рассмешить? Или такой же, как Полина, которая скрывает от мамы, что ничего не видит даже в очках? Хочу ли я, чтобы дочь быстро и резко повзрослела, или лучше растянуть ей детство? Мое поколение взрослело слишком рано, что такое инфантилизм наши родители не знали, даже понятия такого не существовало. Конечно, я хочу для своих детей другого – дать им защиты столько, сколько смогу, пока они мне позволяют. Я хочу оттянуть их взросление и тем более не хочу делать его вынужденным, как было в моем детстве. Но в то же время я мечтаю передать им то, чем владею сама и многие из моего поколения, – умение стоять на ногах, справляться со сложностями, находить друзей, не теряться, брать себя в руки.



Неожиданно мне написала Ира – давнишняя приятельница, бывшая коллега: «Можно тебе позвонить?» Я перезвонила сама, решив, что что-то случилось. С Ирой мы давно не слышались и не виделись, но поддерживали виртуальную связь в соцсетях. Судя по фотографиям, которые она выставляла, все было отлично – работа, любимый единственный сын Гриша, сама красавица.

– Скажи мне, что я все сделала правильно, – попросила Ира таким голосом, что я испугалась.

Чуть не плача, она рассказала, что отправила Гришу в городской лагерь полного дня. Нет, конечно, не с «ночевкой». Утром отвела, вечером забрала. Исключительно ради психологической подготовки к первому классу. Ведь Гриша даже в детский сад не ходил и с рождения находился под опекой трех женщин, которые его обожали до дурноты, любили до истерики – матери и двух бабушек. Бабушки высказались категорически против лагеря, но Ира настояла – там и ментальная математика, и футбол, и английский. Дети, воспитатели, педагоги. Все, что требуется для экстренной социализации ребенка. Обе бабушки обвинили Иру в нелюбви к собственному ребенку и каждый день изматывали ее звонками и предсказаниями худшего – Гришечка упадет и сломает руку, ему мячом на футболе попадут в голову, его обидят злые дети. Бабушки наперебой утверждали, что за Гришей никто не присмотрит, не накормит.

Ира решила не сдаваться, но держалась из последних сил. Она отвозила Гришу в лагерь, сдавала воспитателю и уезжала на работу. Но работать не могла, думая только о том, как там ее Гриша. Она звонила воспитателю-педагогу, но тот не всегда отвечал или скупо говорил, что все хорошо, и в конце концов попросил не беспокоить так часто. Ира, проведя очередной бессмысленный день, мчалась в лагерь, чтобы забрать сына. Каждый раз при приближении к территории лагеря у нее начинали трястись колени и руки. Она представляла себе самое страшное – Гришу, плачущего навзрыд, или сидящего в одиночестве на лавке, или появляющегося с перебинтованной рукой, ногой или головой. Но мальчик выбегал к матери радостно и бодро. Ему нравилось в лагере. Даже уезжать не хотел и просил задержаться еще немного – не успели закончить игру с новыми друзьями.

Бабушки ежедневно требовали фотоотчета. Ира фотографировала сына – как он бегает, как показывает рисунок или решенную задачу. Но бабушки тут же начинали названивать, причем практически одновременно, с разницей в минуту. И Ире приходилось выбирать, какой из них рассказывать про Гришу. Обиженными все равно оставались обе, кого бы она ни предпочла.

Бабушки заламывали руки и кричали в трубку, что Ира немедленно должна забрать ребенка из этого ужасного места. Гришечка похудел так, что аж светится. У него все ноги в синяках. И он наверняка набрался в лагере дурных манер и матерных слов.

– Скажи, что я сделала правильно, – чуть не плакала подруга.

Я не знала, что ей ответить, потому что меня волновал тот же вопрос. Правильно ли я сделала, отправив свою дочь одну на спортивные двухнедельные сборы? И тоже оправдывала свое решение переходом Симы в старшую школу. Ведь все четыре года младших классов дочь находилась под колпаком заботы и любви нашей первой учительницы, а еще поварихи тети Нади, охранника дяди Андрея, завуча и других учителей, которые ее обожали.

Мне казалось, я выбрала «мягкую» социализацию. Сначала сборы с другими тренерами, девочками, в другой стране, но под моим присмотром. Потом – уже самостоятельные в ближайшем Подмосковье, с подругами по команде. В одной комнате с лучшей подружкой, о чем они договорились заранее. С тренерами, которые про Симу все знали – что она скорее упадет в обморок, чем признается, что ей плохо. Что она не переносит громкие звуки. На нее нельзя кричать ни в коем случае, потому что она вообще ничего не сделает. Хотя и повышать голос на нее было не за что.

Но дочь ехала без меня. Должна была спать на другой кровати, не в своей комнате, а еще с двумя девочками. Я не могла ее поцеловать на ночь и пожелать спокойной ночи. Не могла разбудить утром, почесывая спинку. Я не могла приготовить ей то, что она хотела. Расплести вечером косу, поговорить, почитать на ночь – на две недели Сима лишалась всех домашних традиций, сложившихся с ее рождения. И я тоже выслушивала от всех – мужа, мамы, близких подруг – про «казарму», «загубленное детство, проведенное в душном помещении», и про то, что «физкультура лечит, спорт – калечит». Меня поддержал только сын, который сказал, что Сима сильнее, чем я думаю. И что да, давно пора.

– Мам, она справится, – сказал Вася твердо и уверенно.

– Поговори с ней, пожалуйста, как брат. Она тебя послушает, – попросила я.

О чем они шептались, я не знаю. Даже не уверена в том, что они вообще разговаривали. Обычно дочь заваливается на кровать к брату, прижимается к нему и смотрит с ним лекции по физике. Университетские. Наблюдает, как он решает задачи. Часто они просто лежат или сидят рядом. Молча. Играют в крестики-нолики, точки, шахматы, го. Или сын помогает сестре решить олимпиадную задачу – рисует на листочках цифры, человечков, объясняет. Сима очень ценит эти минуты. Мне кажется, что и сыну они в радость. Я ухожу, чтобы не мешать. Математика, физика, логика, шахматы – их территория, на которую у меня нет доступа.

Про грелку, тумбочки и шмон. Нервным родителям лучше не читать

Три чемодана вещей. Чтобы дети не страдали, им разрешили везти все – от постельного белья, подушек, к которым они привыкли, до игрушек в любом количестве и туалетной бумаги нужной степени мягкости. Прикроватные коврики, занавески – все, что хотите.

Подмосковный пансионат. Ухоженная территория, шарики, флажки. Тетя Люда – горничная. Мы приехали раньше остальных. Впрочем, как всегда.

– Сима, выбирай комнату и кровать. Быстро! Если первая положишь вещи на кровать, она твоя, – подбодрила мою дочь тренер. Сима зашла в одну комнату, в другую, третью, не понимая, как нужно выбирать.

– Так, у окна всегда дует. – Я, прошедшая все лагеря, пансионаты и турбазы, тут же вернулась в детство.

– А я боялась спать ногами к двери, – рассмеялась тренер.

Да, у нас тоже была такая примета. Захватить кровать, которая упиралась в шкаф, а не в дверной проход, ведь черная-черная рука всегда забирает тех, кто спит ногами к двери.

– Занимай кровать справа, – посоветовала тренер, – из коридора видно не будет.

Накануне я укладывала в чемодан упаковку туалетной бумаги – восемь штук, в отдельный пакет – «запрещенку» в виде шоколадок, сахара, лимонов, в отдельный – воду в бутылках. Тренеры разрешили Симе шоколад. Но надо было прийти за ним в тренерский номер, и они выдадут. И я прекрасно знала, что каждый вечер буду писать сообщение тренерам, чтобы дали Симе кусочек шоколада или сахарок – дочь ни за что не попросит сама. И если возьмет, то на всех девочек. Она не умеет делать что-то тайно. Не умеет выдумывать, придумывать и выдавать желаемое за действительное. Не будет изображать головную боль, если у нее не болит голова по-настоящему. Или хвататься за коленку, чтобы дать себе минутную передышку на тренировке.

Из-за этого качества – честности, доведенной до абсолюта, – у нас большие проблемы с сочинениями по русскому и упражнениями по английскому. Когда надо придумать, что делал дядя вчера или каким видом спорта занимается тетя, Сима впадает в ступор. У нее нет ни дяди, ни тети. Она не может написать о том, чего не существует.

Я миллион раз рассказывала дочери, что сочинение потому и называется сочинением, потому что это неправда. Не понимает. Ей удается описание пейзажей, причем детальное – справа луг, слева дерево. Сочинения по картинам тоже не вызывают трудностей – на переднем плане мы видим… Художник использовал охру… Сима занимается рисованием, поэтому легко может определить оттенки и даже подробно рассказать, какой цвет с каким нужно смешать, чтобы добиться нужного. Но если требуется красивая концовка – «художник хотел выразить любовь к природе своей малой родины…» – все, конец света. Сима делает другие выводы – «свет удачно падал на яблоневое дерево, вот художник его и изобразил». Или «художник устал от других дел и захотел порисовать». Она сама так поступает, утомившись от уроков и тренировок. Рисует. Свободная тема вызывает у дочери настоящий ужас. Рассуждения о смысле произведения, стихотворения – туши свет. Она не умеет придумать, что хотел сказать автор, а чего не хотел. Она не может написать про лучший день летних каникул, запихнув в него все яркие впечатления, допустим, недели или месяца. Это ведь неправда, потому что все случилось не в один день.

– От тебя никто не ждет правды, – убеждаю я, – сочинение – твоя фантазия, ты можешь описать то, чего вообще не случалось.

– Не могу, – упрямо стоит на своем Сима, – как я могу писать то, о чем не знаю?

– Ты можешь придумать, какой день тебе хотелось бы провести, и описать его. – Я не оставляю попыток разбудить в дочери творческое мышление.

– Зачем описывать, я и так делаю все, что запланировала, – пожимает плечами дочь.

– Хорошо, давай мы решим для себя, что описываем день другой девочки, героини, как в книжках, – предлагаю я.

– Мам, сочинение должно быть мое, а не другого автора. К тому же я не писатель.

Я начинаю стонать и хвататься за голову.

Но опять же природная неспособность дочери ко лжи, придумкам, даже совершенно невинным преувеличениям очень мне помогает, когда речь идет о спортивных тренировках. Сима умеет терпеть так, как мало кто способен. Но если уж она жалуется на боль, можно не сомневаться – болит очень сильно.

Поэтому во всех поездках у меня самый важный и объемный пакет – с лекарствами. От всего на свете. На все случаи жизни. Включая волшебный «Снежок», который всегда в сумке. Бросаешь этот пакет – великое изобретение советской медицины – на пол, и состав превращается в лед. Экстренная заморозка – от обморока и перегрева до травмы. На соревнования я вожу отдельную сумку с лекарствами, и все об этом знают. Бесцветный пластырь срочно заклеить рану на ноге? Пожалуйста. Нашатырь? Не вопрос. Лекарства от головной боли в двух видах – растворимые и таблетированные. От диареи, включая нервную. Пустырник, валерьянка и прочие разрешенные виды допинга, как для детей, так и для родителей. Для бабушек я вожу нитроглицерин и таблетки от высокого давления в разных дозировках.

Я собирала дочь на сборы и гадала, как это мы в детстве не умерли от обезвоживания, когда повсюду не стояли кулеры с водой? И не заразились всеми болезнями, пользуясь туалетом на улице, серой и грязной туалетной бумагой, а то и смятой газетой. Как мы вообще выжили, объедаясь сырым тестом, зелеными яблоками и грязной морковкой. Мы в детстве ели сырую кукурузу, за обе щеки уминали молодой горох и сваренную в тазу, где стирали белье, цветную капусту. Капуста была с привкусом хозяйственного мыла, но кого это волновало?

Я помню, как тяжело заболела в лагере и потеряла голос. Кого это интересовало? Никого. Моя подружка сломала в лагере руку, неудачно упав во время «веселых стартов». Гипс ей поставили дня через три. Порезы, синяки, ушибы, включая травмы головы, вообще не заслуживали внимания. Ни у кого – ни у вожатых, ни у детей – мысли не закрадывалось немедленно сообщать родителям о проблемах со здоровьем или каких-то происшествиях.

Недавно услышала рассказ одного знакомого папы. В семье завели котенка, уступив просьбам дочек. Котенок, естественно, царапался. Девочки приходили и демонстрировали папе царапины на руках.

– Да какие это царапины? Я же помню, как моя кошка драла. Все руки в крови были! Царапины месяцами не заживали, – пустился в воспоминания отец семейства, который вяло отреагировал на жалобы дочек, за что получил выговор от жены.

Инстинкты, полученные в детстве навыки выживания не забываются. Они вдруг всплывают из глубин подсознания и заставляют действовать. Я, раскладывая вещи дочери в выбранной комнате, заняла две лучшие верхние полки в шкафу, удобный крючок в ванной и попросила у горничной тети Люды дополнительную тумбочку и вешалки. Тумбочки я поставила одну на другую – так, как делала в детстве. Тетя Люда смотрела с явным одобрением.

Мой муж, никогда не бывавший в лагерях и на турбазах, никогда не живший в комнате даже с тремя, не то что пятнадцатью соседями, пребывал в ступоре. Смотрел на меня с ужасом, как на постороннюю женщину, которая ведет себя как минимум неприлично.

– Сима, если другим девочкам нужно будет место для вещей, поделись, – сказал он.

Мы с тренером и тетей Людой посмотрели на него как на больного. Кто же делится местом в тумбочке? Едой – да, это святое. Лаком для ногтей, юбкой для дискотеки – незыблемое правило. Но не местом на полке.

– Шмон будете устраивать? – спросила я тренера, нервно хохотнув.

– Будем, – рассмеялась та.

Муж чуть в обморок не упал, услышав, как мать его любимой дочери и тренер общаются на тюремном жаргоне и прекрасно друг друга понимают.

Я знаю все места, где могут быть спрятаны конфеты, куски хлеба, шоколадки. А у детей постарше – сигареты, карты, бутылки портвейна. Я на автомате, инстинкте, прощупала простынь на предмет скручивания, чтобы имелась возможность передать еду с одного этажа на другой – отличные простыни, явно из прошлого века, все заломы видны. К собственному ужасу, вспомнила, что забыла захватить грелку. Ценнейшая вещь в подростковых поездках. В нее можно перелить спирт, стыренный в кабинете медсестры. А спирт – средство от всех болезней. Можно внутрь в разведенном виде, можно наружно. Обезболивающее и антисептик. Не говоря уже про эксперименты с настойками. Мы в лагерях бросали в спирт ворованные вишни, разбавляли выдавленным из ягод соком, добавляли воду. Полученный напиток считался «девочкиным».

– Грелку забыла, – сказала я вслух.

Тренер нервно хохотнула, тут же догадавшись, какие мысли бродят в моей голове. Муж, естественно, не понял:

– Зачем грелка? Тут и так душно, – посетовал он, безуспешно пытаясь открыть забитую намертво фрамугу второго окна. Первое он уже распахнул настежь, устроив глобальное проветривание.

– Девочки, у нас в номере унитаз течет! – закричала одна из мам.

– В том номере даже форточка не открывается, – сообщил мой муж, будто речь шла о вселенской катастрофе.

– Душ в пятнадцатом брызгает на всю ванную! – крикнула еще одна мама.

– В шестнадцатом вообще только холодная течет!

– Потерпите, сейчас тепленькая пойдет.

– Как они жить тут будут, – причитал муж. В номере, выбранном для дочери, имелись и горячая вода, и не стреляющий в стены душ, и даже одно открывающееся окно.

Мы выходили из здания пансионата с еще одной семьей. И муж моей приятельницы, увидев продовольственную палатку на выходе с территории, аж подпрыгнул от радости.

– Везет же! А мы пять километров пробегали до палатки, – вспомнил он.

– Мы не бегали, на пирожки из столовой менялись. Три пирожка с джемом – одна пластинка жвачки, один пирожок с мясом – вафли, пирожок с мясом плюс с капустой – халва в шоколаде, – припомнила я свое лагерное детство.

– А у них будет «королевская ночь»? – спросил у меня муж приятельницы.

– Не знаю. Надо им еще туалетной бумаги привезти и зубной пасты. Тогда будет. Вы в карты на что играли? – поддержала разговор я.

– На еду, конечно. На сладкие кукурузные палочки, – тут же ответил супруг приятельницы.

– Ну вы пижоны. А мы на сгущенку из родительских посылок, – хмыкнула я.

– Я ездил после восьмого класса в трудовой лагерь свеклу собирать. На целую неделю! – подал голос мой муж.

– А я в Германию по обмену! – сказала приятельница.

Мы с ее мужем посмотрели на них так, как смотрят дембеля на салаг. Они ничего в этой жизни не понимали.



Я сидела, не выпуская из рук телефон в ожидании звонка от дочери – им должны были выдать отобранные телефоны для сеанса связи с родителями после ужина. Мы же, в нашем детстве, бегали на почту, чтобы послать родителям телеграмму. Я обычно писала два слова: «Забери. Десять».

«Забери» – был криком о помощи, на который, я знала, никто не откликнется. А вот десять рублей переводом, которые мама высылала по первой же просьбе, позволяли жить вполне комфортно. Хватало на колбасу, печенье, сушки, которые делились на всю комнату и прятались под матрасом или на шкафах, куда даже уборщица не добиралась. В туалетном бачке хранились сигареты, которые можно было обменять на хлеб, сахар и ириски. Деньги же засовывали в самые вонючие носки, позаимствованные у мальчишек.

Я смотрела видеоотчеты, которые каждый день присылали тренеры. Девочки на дискотеке. Симы среди пляшущих я ни разу не увидела. Тренеры сообщили, что дискотека – по желанию. А я вспомнила свою – в белых Ленкиных штанах, блестящей Наташкиной кофте, накрашенная всеми цветами радуги. Спасибо доброй Катьке – счастливой обладательнице набора для макияжа. Я танцую под «бона сэра, сеньорита, бона сэра, чао, чао», и на меня смотрит Серега – самый красивый мальчик в лагере.

Я сидела и гипнотизировала телефон взглядом. Сын в это же время уехал покорять Карелию на байдарках. Связь там давали только на верхушке сосны, причем раз в три дня, и лучше ловилось вниз головой и с телефона размером с небольшой ящик – неубиваемого, нетонущего. Айфоны и прочие самсунги там сдыхали в первый же день. А сын со своим кнопочным монстром мог залезть на ветку и оттуда со мной поговорить. Но не всегда залезал, находились дела поважнее – костер, гитара, рыбалка. Я понимала, что так и должно быть, но сидела и таращилась в телефон. Муж уже ходил по потолку и вокруг меня, требуя, чтобы я дозвонилась хотя бы до одного из детей. Он физически не может жить без связи с ними. Страдает так, что заболевает. Ему важно знать, где они находятся, что ели на завтрак, как себя чувствуют. Он шлет им фотографии уточек с нашего пруда, заката или восхода. Из всех командировок присылает фотографии – дома, люди, вид из окна гостиничного номера. Описывает какие-то детали, пусть в двух предложениях. Так когда-то делал его отец, отправляя из всех командировок открытки родным. Несколько строк, какие-то незначительные детали, которые были так важны близким. Многое муж присылает только детям, а не мне. И они показывают, что прислал папа – смешную собаку, которую встретил на улице, кошку, птичку. Витрину магазинчика игрушек, тарелок. Таблички на домах, цветочные горшки, деревья.

На дочкиных сборах все телефоны хранились в комнате тренеров. Выдавались после вечернего кефира. На двадцать минут. По факту – минут на семь, потому что потом следовало вручение карточек за самую чистую комнату, за старание на тренировках и прочие достижения. У кого больше карточек к концу смены, тому вручат чупа-чупс или разрешат съесть один оладушек утром. За особые старания на оладушек разрешалось капнуть сгущенкой. Но родители всегда могли позвонить тренерам и спросить, что происходит с ребенком. А что происходит? Если у одной сопли, и ей разрешили бежать не восемь кругов вокруг пруда, а семь, то все остальные тоже сообщат, что у них сопли. В пять утра тренерам кто-нибудь стучит в дверь и сообщает, что болит живот, голова, попа, спина, ноги. А если, не дай бог, папа или бабушка жалостливым голосом в момент сеанса связи спросят: «Тебе там совсем плохо?» – ребенок, естественно, начнет рыдать так, что хочется всем вызывать неотложку – и папе, и бабушке, и ребенку с тренерами.

Про побочные эффекты социализации и немного про литературу

Спортивные сборы пошли дочке на пользу – к «взрослой» жизни она оказалась более чем готова. Благодаря дискотекам в подмосковном пансионате она узнала строчки из песен современных исполнителей: «Ты пчела, я пчеловод, а мы любим мед. Бжж, мы просто пчелы, бжжжж, на все готовы». И еще шедевральное: «Не надо паники, мы ведь не в «Титанике». Дочь сказала, что про «Титаник» она тоже теперь знает – все смотрели этот фильм, кроме нее! Даже шестилетки! Пришлось объяснять, что «Титаник» – это корабль и правильно употреблять предлог «на», а не «в».

Хотя, когда детям классная руководительница предложила заполнить анкету, в которой был вопрос: «Ваша любимая музыкальная группа, исполнитель», Сима ответила – Чайковский.

Рядом на школьном дворе делились впечатлениями родители первоклашек. Одной бабушке пришлось подходить к учительнице и предупреждать – за месяц отдыха ребенок сильно расширил запас матерных слов. Даже бабушка таких не знает. Но это точно не из семьи, во всем каникулы и «общество» виноваты.

Моя подруга Аня отправила дочек к бабушке под Курск. Свой дом, свежий воздух, здоровое питание – яйца из-под домашних куриц, молоко из-под домашней же козы. Аня работала и смогла повидать дочек только через две недели.

– Мне нужен лясик! – объявила четырехлетняя Соня, когда Аня предложила ей пойти погулять.

– Ящик? Какой ящик? – не поняла мама.

– Не ящик, а лясик! – топнула ногой девочка.

Аня решила, что дочке срочно требуется логопед.

– Велосипед! – объяснила бабушка. – Все дети так называют.

Аня посмеялась и выдохнула. Лясик – очень мило звучит. Но она опять напряглась, когда старшая Настя попросила бабушку испечь посикунчиков.

– Кого? – не поняла Аня.

– Мам, это пирожки. Они умеют пи́сать. Поэтому называются посикунчиками, – объяснила Настя.

Анина мама выросла на севере. Она действительно пекла вкуснейшие пирожки. Их нужно было кусать осторожно – сразу вытекал сок. Оттого они и назывались посикунчиками. Но бабушка так называла не только пирожки с мясом, но и с яблоками, капустой и другими начинками. Она умела приготовить их так, что они истекали соком.

Я тоже переживаю за дочь. Но на сборах она научилась за минуту съедать кашу «Дружба», а любимыми крупами считала пшенку и перловку. Теперь она не терялась в столовой – на сборах ей пришлось отвоевывать котлеты у мальчиков-каратистов. Оказалось, она лучше всех ориентируется в школе – после закоулков подмосковного пансионата ей вообще ничего не страшно. Ну а после общения с тхэквондистами она быстро поставила на место Петю, с которым ее посадили за парту по принципу «мальчик-девочка». Петя, считающийся главным хулиганом в классе, теперь ходит шелковым, а классная радостно объявила: «Кто из мальчиков будет плохо себя вести, посажу с Симой». Не знаю, чем она им угрожает, возможно, перспективой делать сто отжиманий.

Учителя тоже люди

Учителя тоже иногда путаются в словах, словосочетаниях, выражениях.

Так, например, произошло с несчастным «Кавказским пленником» – вечным проклятием «началки». Учительница в электронном журнале написала задание – читать «Кавказского пленника» Лермонтова. Педагоги тоже люди и имеют право путать и забывать жизненно важные вещи. Например, учительница параллельного класса пожаловалась, что минут пять не могла вспомнить отчество Зощенко. Но вот вылетело из головы – и все. Что-то очевидное. Поскольку старшее поколение не гуглит по любому поводу, то учительница ходила и буквально страдала. Михаил… как его? Вроде бы Михайлович, а вроде бы и нет. Но как она вообще могла такое забыть? Невозможно! А днем раньше она весь вечер называла свою единственную и обожаемую внучку Катей, хотя внучку звали Сонечка. А Катя – даже не любимая ученица, а мама ученицы, которую учительница собиралась вызвать в школу и сообщить что-то важное. А что именно, не записала и забыла. Помнила, что надо вызвать в школу именно Катю. Тоже вот странно – в памяти имя матери всплыло, а не ученицы. Хорошо хоть восьмилетняя внучка помогла – загуглила Зощенко и подтвердила: Михалыч он, Михалыч…

Так вот, наша любимая учительница тоже не то записала в дневнике, но детям устно объяснила, что читать надо другого «Кавказского пленника». Дети, естественно, кивнули и тут же забыли про всех пленников, вместе взятых.

Вечером родители спрашивали друг у друга, какого «Кавказского пленника» надо читать? Многие похвастались, что Лермонтова уже прочли. Мама Дани сообщила, что специально за книжкой в магазин съездила. Тут мама Лизы, которая обычно все знает, авторитетно заявила, что читать надо «Пленника» Пушкина. (Вот ровно то же самое происходило, когда в четвертом классе учился Вася. Один в один история повторялась. Тогда не только одна мама ездила в книжный, а все дружно, потому что книги в то время еще не скачивались, а покупались в бумажном виде. Еще и стыдно было, если книги в домашней библиотеке не обнаруживалось.)

Так вот, после сообщения, что «Пленник» не тот, а другой, все бросились искать Пушкина. Мама Дани отправила за «Кавказским пленником» старшего сына, понадеявшись на то, что десятиклассник уж точно знает, какой из «Пленников» нужен. Сын, не особо вникнув в проблему, вернулся со вторым экземпляром Лермонтова. Но тут мама Лизы написала, что провела расследование и «Кавказских пленников» оказалось целых три. Еще и у Толстого!

Тут родительский чат закипел, разволновался и потребовал конкретной ссылки и авторитетного мнения. Ведь Толстых тоже несколько. Фиг знает сколько. «Три Толстых!» – поделилась авторитетным знанием еще одна мама. «Не три, а трое!» – фыркнула другая мама. Тут на помощь пришел папа – счастливый обладатель школьной хрестоматии. «Лев Николаич! Сто процентов! Его пленник!» – написал родитель. Все вроде бы успокоились и пошли читать Толстого. Папа уж точно в брутальном чтиве понимать должен.

Данина мама отправила старшего сына в книжный и велела купить Толстого. Сын вернулся с томиком Пушкина, который ему выдала продавец. Да, там был «Кавказский пленник». Данина мама надавала сыну по голове книжкой, но тут опять разволновался родительский чат. Аж трое (а не три) детей сообщили, что нужен не «Пленник», а «Пленница». Кавказская. Вот прямо клялись, что именно так и услышали учительницу. Про пленницу родителям было известно только то, что это кино. Опять же, когда та же история развивалась в классе сына, мы усадили его смотреть Гайдая, да и сами, пользуясь случаем, с удовольствием уселись рядом пересматривать комедию. Вася веселился и пошел читать «Кавказского пленника» с другим настроением, решив, что и у Толстого комедия. Нет, потом он, конечно, сетовал на то, что его жестоко обманули, но было поздно.

Ошалевшие нынешние четвероклашки прочитали всех трех «Кавказских пленников». Родители и дети ругались в чате: «Вот ведь писатели. Поназывают одинаково, а нам потом мучиться!» В девятилетней давности «началке» мы, родители, пошли еще дальше и составили целый список произведений с одинаковыми названиями: Золушка есть у Шарля Перро и у братьев Гримм. У Шарля Перро все сплошное ми-ми-ми, а у братьев Гримм сестры Золушки занимаются членовредительством – одна ради принца большой палец отрубает ножом, другая – кусок пятки, чтобы в туфельку влезть. Стихотворение «Пророк» – у Пушкина и Лермонтова. «Узник» у Пушкина – это «сижу за решеткой в темнице сырой», а «Узник» Лермонтова – это про «отворите мне темницу, дайте мне сиянье дня, черноглазую девицу, черногривого коня». Сыну я братьев Гримм подсовывала и Лермонтова, а дочке, понятное дело, Перро и Пушкина. «Детство» есть и у Горького, и у Толстого. В школе проходят Горького, про сиротское детство. Хотя, на мой взгляд, у Толстого любопытнее для семиклассников – любовь-морковь, страдания-переживания.

Данина мама оказалась самой стрессоустойчивой. Она сама поехала в книжный, где продавцы уже шарахались от покупателей, услышав, что те опять пришли за «Кавказским пленником», и купила-таки Толстого. Льва Николаевича. В книжном продавцы ее спрашивали, с чего вдруг такой ажиотаж – фильм, что ли, вышел, блокбастер какой голливудский? А то на «Войну и мир» после сериала тоже спрос пошел. Томик отряхнули от пыли и на видное место поставили. А после «Анны Карениной» с Кирой Найтли и Джудом Лоу все школьники, краснея и бледнея, требовали Толстого, будто там исключительно про секс. Даниной маме пришлось признаться, что блокбастера нет, а проблема есть – непонятно, каким именно произведением мучить ребенка. Продавцы посоветовали всеми тремя замучить, чтобы дите сразу поняло, что такое русская классическая литература. Это вам не «Лев Толстой для чайников», как называли голливудское прочтение «Войны и мира».

Моя бабушка курит трубку

Кажется, что родительские собрания в старшей школе уже не нужны. Ведь все понятно заранее – классный руководитель расскажет про внешний вид, который должен соответствовать требованиям, опоздания, которые нужно искоренить, покажет на интерактивной доске график проведения контрольных, ВПРов (всероссийских проверочных работ) и напомнит, что пропускать школу больше трех дней можно только по справке от врача. Явка родителей и энтузиазм резко снижаются, ведь пока можно выдохнуть – до ОГЭ и ЕГЭ еще далеко, а прописи и решение «домашки» коллективным родительским разумом уже потеряли жизненно важное значение. Но именно в старшей школе на родительских собраниях можно узнать о своем любимом чаде то, что и представить-то невозможно. И обнаружить, что классная руководительница или учитель математики знают о нем больше, чем ты сам. Впрочем, в этом смысле многое не меняется не только годами – десятилетиями.

На нашем последнем родительском собрании именно так все и произошло. После официального вступления все расслабились и заговорили о наболевшем.

– Родители, пожалуйста, проверяйте рюкзаки своих детей! Это очень важно! – сказала классная руководительница. – Я бы сказала, жизненно! Они иногда приносят опасные… вещества!

– Сигареты, что ли? – пошутил чей-то дедушка.

– Ох, неужели алкоголь? Или наркотики? – ахнула чья-то бабушка. Она произносила слово «алкоголь» с ударением на первый слог.

– «Звездочку»! – Учительница возвела глаза к потолку, имея в виду, что это зло почище сигарет, спайсов и прочих ужасов.

– Это еще что за дрянь такая новая? – удивился дедушка.

– Это старая дрянь. Вьетнамский бальзам «Звездочка». Ну ладно, он себя мажет, хотя запах стоит такой, что у меня глаза на лоб лезут, так он еще и одноклассников мажет! А если в глаз попадет? – рассказывала классная.

– Так он что, специально? И, кстати, кто у нас такой лекарь? – поинтересовался дедуля.

– Нет, не специально, от всей души. Помочь хочет. Гоняется за одноклассниками, в угол зажимает и мажет. Некоторых, кто не очень быстро бегает, по два раза мажет. Но это опасно! Он всех залечит!

– Это ведь не мой? – осторожно спросил Петин папа. – Что-то я нервничать начинаю.

– Нет, не ваш, – ответила классная руководительница.

– Хорошо. А то очень подходит по описанию. Портфели проверять надо, это правильно. Я у своего из портфеля позавчера Нюсю вытащил. Уже около лифта. Хорошо еще, бедная девочка голос подала, звать стала. А так бы Петя унес ее в школу.

– Ну это вообще, конечно. Сестру в рюкзак запихивать! – возмутилась бабуля.

– Зачем сестру? Нюся – наша кошка. Но ей тоже было неприятно, – ответил Петин папа. – Уже два дня под диваном сидит, вытащить не можем.

– Вот, родители, пускаю по рядам наш классный дневник замечаний! Два тома уже, то есть две тетради. Почитайте, полюбопытствуйте.

– А можно краткое содержание? – попросила чья-то мама.

– Можно, – с готовностью ответила учительница. – Вот, ваш Максим спит. Посмотрите в дневник – замечания от каждого учителя на каждом уроке. Максим все время спит. На математике, пожалуйста, комментарий: «Опять спит!» Уже на русском мы что читаем? «Максим заразил сном Гошу!»

– Так, может быть, его сонливость в нужное, так сказать, русло направить? Например, на Леву, – с искренней завистью предложила мама Левы, который с первого класса страдает гиперактивностью. Лева так быстро бегал, что у учительницы младших классов, следящей за его передвижениями, начинала кружиться голова и подступала тошнота.

– Пробовала! – объявила учительница. – Я посадила Максима за одну парту с Левой, надеясь, что тот заразится сном и хоть один урок поспит спокойно. Так нет. Максим теперь тоже бегает.

– А Гоша? – тихо спросила Гошина мама.

– А Гоша так и не выучил таблицу квадратов до двадцати! Вот придет учитель математики, он вам все скажет!

– Простите, пожалуйста, я не понимаю, вот тут написано, что мой Степа принес на физру электрические провода и бил током ребят, – подняла руку мама Степана, очень тихая и всегда исключительно вежливая и тактичная женщина. – Мне очень неловко, я хочу извиниться за поведение сына перед всеми пострадавшими, но как такое… возможно? Я не физик, конечно, но мне кажется, провода должны быть подключены к источнику энергии, чтобы начать вырабатывать ток.

Все лихорадочно вспоминали начальный курс физики, кто-то с задней парты начал подсказывать про закон Ома, и вдруг на весь класс заорал Гарик Сукачев: «Моя бабушка курит трубку, черный-пречерный табак». Все дружно посмотрели в сторону сумки бабули, которая с ужасом говорила про «а́лкоголь». Бабушка делала вид, что сумка не ее, а она заучивает времена английского языка по таблице, вывешенной на стене. Дедушка с соседней парты посмотрел на бабушку другими, очень заинтересованными, глазами.

– Вот, очень вовремя! – перекрикивая Сукачева, сказала классная руководительница. – У детей тоже телефоны звонят на уроках. И знаете, что они говорят? Что это вы звоните все время! Просто учиться спокойно не даете! А Даша вообще заявила, что ей соседка звонит, и она обязана ответить!

– Это правда, – подтвердила Дашина мама. – У нас соседка – одинокая старушка. Никого нет из близких. Боится, что умрет в одиночестве. И если до меня не дозванивается, звонит Даше. Иногда случайно. Она же старенькая, видит плохо.

– Хорошо, – сказала учительница, – то есть плохо! Плохо, что Даша не объяснила сразу. Я же ей не поверила!

– Так, дети пока не курят и не злоупотребляют. Можно расходиться, я считаю, – отдал команду дедушка и, кажется, подмигнул бабуле. Та фыркнула, но на всякий случай достала пудреницу и поправила прическу.

Тотальная слежка, или Имеет ли ребенок право на личную жизнь

Кстати, про телефоны, социальные сети и правила приличия. Я считаюсь «возрастной» мамой. И многие молодые приятельницы не разделяют моих взглядов на воспитание детей. Я считаю, что ребенок имеет такое же право на приватность, личную жизнь, секреты, как и взрослый. Современный же мир требует от родителей иного поведения – устраивать за ребенком тотальную слежку, подсматривать, подслушивать, читать переписку. Это стало не просто нормой, а обязательным правилом хорошего родителя. Да и что требовать от детей, если взрослые выставляют в соцсетях скрины частной переписки, и это перестало считаться недопустимым.

Когда новый учитель географии обращался к шестиклассникам на «вы» и используя полное имя, дети упали в обморок.

– Он один такой, – сказала Сима.

– Жаль, что только один. Раньше было правило хорошего тона – обращаться на «вы», если ребенку исполнилось двенадцать лет, – объяснила я.

– А как мне обращаться к тете Лене, если я знаю только имя и не знаю отчества, а обращение «тетя» ей не нравится? – спросила дочь.

– Полным именем и на «вы». Это допустимо.