— Что? Что ты мелешь?
— Моя мать сошла с ума.
— Слушай, давай потом. Сожми лучше. Ты вся раздолбанная.
— Мне было двенадцать лет, — продолжала Кристина. — Мама родила братика. Потом братик умер в полгода. И мама свихнулась от горя. Она билась головой о стену. Била меня.
— Замолчи.
— Потом пошла на кладбище, выкопала тело и принесла домой. Это было ужасно.
— Заткнись, сука чокнутая!
— Её отправили в психушку. Меня в интернат. Отец нас бросил. Мне всё это снилось. И сейчас опять стало сниться. Я очень боюсь сойти с ума. Двух детей я сдала в детдом. Потом два аборта. Это какое-то проклятие.
Игнатьев заорал и спрыгнул с кровати. Стал бить кулаками в стены. Схватил Кристину за горло. Она не сопротивлялась. Смотрела на него пустыми глазами. Он разжал пальцы.
— Ты меня боишься? — спросил Игнатьев.
Кристина отвернулась и обхватила голову руками.
— Я так устала. Ничего не хочу.
— Ты уже сто раз это повторила. Устала — отдохни. Возьми пару выходных. Сходи в баню.
— Почему такая жизнь? — спросила Кристина. — За что? Кому я что сделала плохого?
— Да нет. Ты всем хорошо делаешь. Могла бы и мне сделать.
— Я очень боюсь сойти с ума.
— Слышал.
Игнатьев натянул штаны.
— Ты, похоже, уже сошла. Надо же такую собачатину пороть!
Уходя, он не удержался и крепко шлёпнул её по мягкой заднице.
13
Бобровский шёл вдоль узкоколейки. Всё тело болело, но кости, кажется, были целы. Хотя рёбра этот урод ему наверняка отбил. Дышать было тяжело. К шишке на лбу добавились синяки и ссадины. Бобровский чувствовал болезненный зуд на подбородке и скулах. Этот гад мог его убить. Легко. Но не убил. И даже не покалечил. Бобровский уже догадался, что это был один из коллекторов. Наверно, у них такая киношная тактика:
«хороший коп» и «плохой коп». Но какой смысл? Денег у него всё равно нет и, скорей всего, не будет. К тому же вонючий садист забрал остатки пособия. Бобровский немножко пожалел, что не вломил ему булыжником.
На макушку ему упала крупная капля воды, сползла по шее за воротник и растворилась на спине. Это было прекрасно. Бобровский посмотрел на небо. Ему хотелось, чтобы пролился ливень и омыл его. Упало ещё несколько капель. И на этом всё прекратилось. Он прошёл около километра и остановился у высоких железных ворот. За ними торчало трехэтажное кирпичное здание с выбитыми окнами. Как гнилой зуб. Ещё одно заброшенное предприятие. Вокруг было тихо. Бобровский закурил помятую и кривую сигарету. До трассы было километра два.
Он обошёл здание и двинулся по тропинке через промзону. Пройдя пару километров, Бобровский остановился. Никакой трассы не было. Только бесконечные здания предприятий на большом расстоянии друг от друга. И все они были наглухо огорожены. По сути — большой лабиринт с широкими проходами. Указатели отсутствовали. Бобровский стал задыхаться. Болела поясница. Он прислонился к одному из заборов и шёл очень медленно, держась за него рукой. Сознание снова болталось на тонкой ниточке, как тогда, на похоронах. Через сотню метров он почувствовал странный запах — что-то вроде мокрого жареного лука. С каждым шагом запах усиливался и становился всё отвратительнее. Бобровский дошёл до конца забора и увидел открытые ворота. За ними находился небольшой ангар. Рядом стоял японский грузовичок с малюсенькой квадратной кабиной и рулём справа. Вонь шла оттуда. Бобровский заглянул внутрь. Всё помещение было завалено бумажным мусором, в основном картоном, свободны были лишь небольшие проходы. У стен горы бумажного хлама достигали потолка. Несколько человек копались в этом мусоре, перетаскивали с одного места на другое. Чуть в стороне стоял невысокий мужчина лет пятидесяти в чёрных брюках и белой рубашке с короткими рукавами. Он держал тетрадку, сверялся с ней и отдавал команды.
— Всё глянцевое несите в самый конец. И книги. Сколько там килограммов? Книги отдельно. Отдирайте обложки. Мокрый и сухой картон не сваливайте вместе, ядрёна вошь. Мокрый — на просушку.
Его подручные были похожи на бомжей; неопрятные, суетливые мужики в грязной одежде. Среди них Бобровский заметил одну женщину. Она была в спортивном костюме, стриженая под машинку. Начальник свернул тетрадку в трубочку и сунул в задний карман брюк.
— Работайте тщательно, среди этой макулатуры можно деньги найти.
Бомжи засуетились ещё больше.
Начальник развернулся к выходу и увидел Бобровского.
— Ты на сортировку? Из конторы? Давай, начинай, ребята тебе всё покажут.
Бобровский оглядел свой изгвазданный костюм. Представил своё лицо. Он, пожалуй, выглядел не лучше местных работяг.
— Нет, — сказал Бобровский. — Меня тут избили.
— Тут? — спросил начальник. — Эти, что ли?
Он кивнул на подручных.
— Да ты брось, я здесь весь день провёл. И они безобидные.
— Нет, у железной дороги. Я не знаю, как отсюда выбраться в город.
— А, ясно, — сказал начальник. — У железки, говоришь?
— Да.
— Там цементный завод. Закрылся в прошлом году. Идём.
— Туда? — спросил Бобровский.
— Нет, конечно. Что там делать. Я в город еду. Подвезу тебя.
Они залезли в грузовичок. Начальник вырулил за ворота.
— Я думал, не выйду отсюда, — сказал Бобровский.
— Ограбили? Ну вышел бы рано или поздно. Отметелили-то не очень сильно? Может, у больницы высадить?
— Нет, всё нормально. Дома отлежусь.
Грузовичок подскакивал на гравийной дороге.
— Но ты точно не на сортировку приехал?
— Нет, с чего бы?
— Нам требуются люди. А то мало ли, посмотрел и передумал.
— А чем там так пахнет? — спросил Бобровский.
— Не знаю, я ничего не чувствую.
— Ужасная вонь.
— Ты голову проверь. Может, сотрясение. Вот тебе и мерещится вонь.
— Может быть, — сказал Бобровский.
Они выехали на трассу.
— А у вас что, правда среди мусора деньги можно найти? — спросил Бобровский.
Начальник засмеялся.
— Это была фигура речи. Метафора, ёлки-палки. Будешь усердно работать, будут деньги. Понял?
— Понял, — сказал Бобровский. — Спасибо, что помогли.
— Чем помог-то? Подвёз? Да это ерунда. По пути же.
Бобровский вышел за несколько кварталов от дома. Дальше было не по пути.
14
У подъезда его ждал Никита, брат жены. Это был высокий широкоплечий мужчина с дурацкой причёской. Никита рано облысел, но, чтобы скрыть это, отращивал по бокам головы длинные волосы и часть зачёсывал наверх. Маскировка получалась так себе. Никита сидел на лавочке и лопал чипсы.
— Здорово, зять! — закричал Никита. У него изо рта полетели крошки.
— Привет, — ответил Бобровский и сел рядом.
У него гудели ноги. Раскалывалась голова. И болело всё тело. Дышать по-прежнему было тяжело.
— Решил навестить тебя, — сказал Никита. — Сижу вот, жду. Хочешь?
Он протянул пакет.
Бобровский покачал головой.
— В дверь звоню, звоню, никто не открывает. Думаю, ты по делам ушёл. Набрал твой номер — абонент недоступен, блин горелый.
— Меня избили, — сказал Бобровский.
— Да ты что! Хрум-хрум-хрум. Телефон спиздили?
Бобровский порылся в карманах. Мобильник был на месте. Но в хлам разбит.
— Беда, беда, — сказал Никита. — Я и смотрю, видок у тебя…
— Какой?
— Не товарный, старина, не товарный. Пойдём, что ли?
Никита смял пакет и сунул в урну.
Они поднялись в квартиру. Бобровский долго возился с замком, сначала никак не мог попасть ключом в щель, потом не мог сообразить, сколько оборотов нужно сделать. Над ухом сопел Никита. От него пахло зелёным луком.
— Заходи. — Бобровский открыл дверь. — Квартира-то твоя теперь. Правильно?
Никита на это ничего не ответил. Зашёл в прихожую и снял кроссовки. Пока Бобровский стаскивал свои похоронные ботинки, Никита шустро обошёл квартиру, осмотрел добычу.
— Тебе батя про ремонт говорил? — крикнул Никита с кухни.
Бобровский услышал, как открылась дверь холодильника.
— Говорил.
Дверь холодильника закрылась. Никита вышел с кухни.
— Ну ты не возражаешь, если я завтра привезу бригадира?
— Какого бригадира?
— По ремонту, старина, по ремонту. Мой приятель. Гена. Белорус. Посмотрит фронт работ и по деньгам прикинет.
— Квартира твоя, — повторил Бобровский и зашёл в ванную.
Шишка на лбу оказалась не такой уж и страшной. Размером с маленькую сливу. Но было много ссадин и мелких царапин на лице. Бобровский долго умывался, намыливая руки, лицо и шею. Потом сунул голову под кран и держал несколько минут под прохладной водой. Стало получше. На одну сотую.
Никита ждал его в комнате. Он сидел на диване и смотрел телевизор. Шёл сериал про парализованного следователя, который раскрывал преступления, не вставая с кровати. У него было несколько придурковатых помощников, выполнявших различные задания. Минут пять Бобровский и Никита сидели рядом и молча пялились в экран.
— На девять дней поедешь к Насте? — спросил Никита, не отрываясь от телевизора.
— Да, наверно, — ответил Бобровский. — Это когда? Воскресенье?
— Кажется. Надо посчитать.
Следователь в это время звонил своему помощнику и давал указания: «Нужно проникнуть в квартиру подозреваемого и произвести выемку улик».
— Никита, — позвал Бобровский. — Ты про Настин кредит что-нибудь знаешь?
— Какой кредит?
— Значит, не знаешь?
— Первый раз слышу, старина, первый раз слышу. — Никита посмотрел на Бобровского ясными голубыми глазами. — Я Настю очень любил, ты знаешь.
Бобровский в этом сомневался.
— Но общались мы мало, старина, мало общались. У меня семеро по лавкам, работа, то, сё, пятое, десятое. Да и у вас своя жизнь. Глянь-ка, что творят!
Помощник следователя проник в квартиру, но угодил в ловушку. Полуголая баба приковала его к батарее наручниками. Стащила с него штаны.
— Мне звонили коллекторы, — сказал Бобровский. — Это они меня избили. Я не знаю, что делать.
— В милицию иди, — сказал Никита. — Это рэкетёры. Побои надо снять. И заявление в ментовку. Ты прям как маленький.
Полуголая баба била помощника следователя плетью.
— Ладно. Посмотрим.
— Ты в понедельник съезжаешь? — спросил Никита между делом.
— Получается, так, — пробормотал Бобровский.
— Нашёл, где устроиться? Вообще какие планы?
— Не нашёл. И планов нет.
— Я тебе помогу. Есть вариант.
— Правда?
— У меня есть подвязки.
— Подвязки? — переспросил Бобровский.
— Ну подвязки, завязки, связи. Запиши адрес. Это то, что тебе надо.
— Серьёзно?
— А с чего бы мне шутить, старик? Ручка есть?
Бобровский взял со стола авторучку. Это была Настина авторучка. Она лежала всегда рядом с ноутбуком. Никита продиктовал адрес. Бобровский записал на титульной странице книжки. Настиной книжки. Она тоже лежала рядом с ноутбуком. И называлась «Ты можешь!». Бредовое какое-то название, подумал Бобровский.
— Съезди туда обязательно, — сказал Никита.
— А что мне сказать?
— Кому?
— Тому, кто там будет.
— Сам всё поймёшь. Это же не загадка и не шутка, старина. Там тебе помогут.
Никита встал.
— Время позднее, пойду.
— Хорошо.
— У тебя в холодильнике шаром покати.
— Куплю что-нибудь, — сказал Бобровский.
— Правильно. А то ты тощий, как палка.
Никита надел кроссовки.
— Знаешь, в чём сила?
— В правде? — спросил Бобровский.
— В еде. Это топливо, старина, топливо для тела. Для сильного тела. Посмотри на меня. Кто меня остановит?
— Пуля?
— Какая ещё пуля?
— Дура, — ответил Бобровский. — А штык — молодец.
Никита осторожно, чтобы не разрушить своё хлипкое гнездо, почесал макушку.
— Сходи в травму, сними побои. И голову проверь. Наверняка сотрясение. Вон какой фуфел над бровью.
Бобровский дотронулся до лба.
— Чао-какао! — сказал Никита и вышел.
На улице он достал мобильник и набрал номер мамы.
— Чего там? — спросила Лариса Ивановна.
— Нормально всё. В понедельник съезжает. Я завтра Гену хочу привезти.
— А про кредит спрашивал?
— Он сам и спрашивал. А я что? Иди в ментовку, говорю.
— И?
— Не знаю. Его избили.
— Кто?
— Да чёрт его знает. Может, асфальтная болезнь. Может, гонит он всё.
— Ой, неспокойно мне, зайчик, — сказала Лариса Ивановна.
— Не волнуйся, мама. Если что, я ему нашёл место, где устроиться.
— Ты очень добрый мальчик.
— Мне тридцать семь, мам.
— Для меня ты всё равно мальчик. Завтра позвони.
Никита нажал отбой и порылся в контактах. Долго никто не отвечал. Потом раздался сонный голос.
— Слушаю.
— Кри-кри, милая, ты что, спишь?
— Кто это? — спросила Кристина.
— Твой одуванчик. Ты свободна сейчас? Я недалеко.
— Я ужасно устала.
— Ну, пирожочек мой, я так соскучился!
— У меня нет сил.
— На других они у тебя есть.
Кристина отключилась.
Никита сел в машину. И поехал домой. Он злился. По пути Никита зашёл в супермаркет и купил пельмени, чипсы, копченую колбасу, ведёрко майонеза и киевский торт. Еда утешила его.
15
Над входом в отделение висел большой, немного грязный российский флаг. Белая полоса от пыли стала серого цвета. «Интересно, — подумал Бобровский, — его стирают иногда? Или он просто висит и висит? Может, флаг снимают по расписанию и вывешивают новый? А этот куда? Списывают в утиль?»
Бобровский нервничал. В голову лезли глупые мысли. Он почти не спал прошлой ночью. Думал о Насте, о деньгах, о коллекторах, о Никите. Тот перезвонил через пару часов после того как ушёл. Сказал, что привезёт своего бригадира завтра вечером. А перед этим звонил Герман и поинтересовался успехами. Бобровский молчал.
— Я вас не слышу, Алексей, — сказал Герман. — Мы же договорились. Зачем мобильник отключили? Вы что, всё-таки решили в прятки поиграть? Глупо, очень глупо.
Бобровский повесил трубку, ничего не сказав. И отключил телефон. Он вспомнил совет Никиты. Не такой уж и глупый. Тесть ведь тоже говорил про милицию. Тогда Бобровский не придал этому значения. Теперь появился хороший повод. Синяки продолжали болеть. И обида голодной крысой грызла изнутри.
Под утро Бобровский немного подремал и даже увидел сон. Он стоял на берегу пруда и кормил хлебом уток. Потом хлеб закончился. А утки крякали. Они были голодные. Бобровский заметил, что некоторые утки дохлые, плавают вверх боком, свесив головы на коротких шеях под воду.
Бобровский проснулся. По телевизору шла передача о серийных убийцах. Рассказывали о пожилом слесаре, который отрезал своим жертвам уши. Оперативники уголовного розыска прозвали его Вьетконгом. Бобровский выкурил последнюю сигарету, скомкал пачку и забросил в угол.
Сначала он поехал в травматологию. Там была очередь. Люди с переломами рук и ног, разбитыми головами и лицами ждали у кабинета врача. Стояла невыносимая духота. У одного человека лицо было замотано окровавленным полотенцем. Хныкала пожилая женщина со сломанной челюстью. Бобровский чувствовал запах свежей крови. Ему стало дурно. Он вышел на улицу и минут пять сидел на скамеечке у входа, стараясь дышать ровно и глубоко. «Почему так много народу? — подумал он. — Не война же. И даже не пятница».
Назад Бобровский решил не возвращаться. Было два варианта — пойти домой или в милицию. Он выбрал милицию. Отделение находилось в десяти минутах ходьбы. Бобровский дошёл за пятнадцать. И остановился у входа, разглядывая триколор. Последний раз он приходил в милицию десять лет назад, когда пропал москвич. После этого не имел с ними никаких дел. В общем, и необходимости такой не возникало. Каким-то образом ему удалось прожить эти годы очень тихо и мирно. Даже не дрался ни разу. Однажды видел, как задерживают «закладчика». Парня несколько раз ударили лицом о землю. Он обмяк. Его поволокли за руки к машине. Было много крови.
«Ладно», — подумал Бобровский, открыл дверь и переступил порог. У окошка дежурной части стоял пожилой мужчина в старомодных широких брюках.
— Вы передайте, — говорил мужчина дежурному.
— Передам, передам, — отвечал молодой рыжий лейтенант.
— Передайте, передайте.
— Передам, передам.
Бобровский ждал, пока они закончат.
— Ничего вы не передадите, — сказал мужчина, подтягивая штаны.
— Почему же не передам? Передам.
— Как же, конечно!
— Не задерживайте очередь.
Бобровский наклонился к окошку. Мужчина встал у него за спиной. От него попахивало мокрой собачьей шерстью. Возможно, из-за этих штанов времён первых пятилеток.
— Я хочу написать заявление, — сказал Бобровский. — Подать, вернее.
Ему не нравилось, что за спиной кто-то стоит.
— Что случилось? — спросил рыжий лейтенант.
— Меня ограбили. И избили.
— А я что говорил? — подал голос псих за спиной.
Бобровский повернулся к нему.
— Что вам надо?
— Мне? От вас? Вы о себе слишком большого мнения. Я просто жду свою очередь.
— Поднимитесь на второй этаж, двенадцатый кабинет, — сказал дежурный. — Там всё расскажете.
Бобровский пошёл на второй этаж. Псих вернулся к окошку и стал что-то быстро говорить. «Тут теперь везде стоят камеры наблюдения, — подумал Бобровский, — иначе этот рыжий давно бы отлупил его и скинул с лестницы».
У двенадцатого кабинета никого не было. Бобровский постучался. Где-то поблизости шумела вода в унитазе. Он заглянул в кабинет. Там за столом сидел здоровый небритый мужик в чёрной футболке с надписью «Вы из ГРУ?». Он был похож на борца, употребляющего анаболики.
— Дежурный внизу сказал…
— Заходите, — перебил мужик и провёл указательным пальцем по краю стола. Сдул с пальца пыль. — Присаживайтесь.
Бобровский сел.
— Митин Иван Владимирович, — представился «гэрэушник». — Капитан.
— Бобровский Алексей Иванович, рядовой запаса.
— Прекрасно. Излагайте, что у вас случилось. По лицу вижу, ничего хорошего, да? Но могло быть хуже?
Сначала Бобровский рассказал про смерть Насти. Правда, его рассказ уместился в три слова:
— Моя жена умерла.
— Сочувствую, — сказал Митин, гоняя пальцем пыль со стола.
— Оказалось, она должна кредиторам. Теперь на меня насели, требуют долг.
— По закону они правы. Вы наследник первой очереди. И по долгам спрос с вас.
— Ладно. Речь не об этом. Хотя об этом. Вчера один из них вывез меня за город, избил и ограбил.
— Много взял?
— Тысячи две с копейками.
— Так.
— Что делать? — спросил Бобровский.
— Слышите, вода бежит? — спросил Митин. — Уже третий день ждём водопроводчика. Если сесть на унитаз, брызги прямо в жопу брызжут.
Бобровский молчал.
— Но я понял вашу ситуацию. Первое. Отбить ваш долг мы не можем, разумеется. Там ведь всё по закону? Договор? Хорошо. Значит, претензий к кредиторам у нас нет. Деньги всё равно придётся отдать. Они с вас не слезут. Второе. Этот пидор, который вас избил. Хотя он вряд ли пидор, не в прямом смысле, но кто знает. Так вот. Если мы его найдём, если отыщутся свидетели, доказательства, что это он вас бил, а не кто-то другой…
— Я могу его опознать, — сказал Бобровский.
— Ладно, ладно, допустим. Можно привлечь его по статье «побои». Грабёж под вопросом. Доказать будет сложно. И ваши проблемы с долгом от этого никуда не исчезнут. Даже наоборот. Вам ещё могут накинуть проценты или штраф какой-нибудь. Кстати, вы побои фиксировали?
— Нет.
— Почему?
— Я был в травме. Там огромная очередь.
— Так себе аргумент. Что остаётся? Ваше слово против слова этого пидора или не пидора. Это если удастся его найти. Его имя вы знаете? Нет? Номер машины запомнили? Тоже нет? Видите, как всё зыбко.
— Ясно.
— Так уж обстоят дела, — сказал Митин. — Хотя ситуация скверная. И я вам правда очень сочувствую. Но…
— Но заявление вы не примете?
— Вы даже побои не зафиксировали. О чём разговор?
Бобровский встал. Он ожидал, что этим всё закончится. Хотя и надеялся на какое-то необъяснимое чудо.
— Погодите, — сказал Митин.
Он записал на листке номер телефона.
— Хорошо подумайте, а потом позвоните.
Бобровский взял листок.
— А что это?
— Там помогут решить ваши проблемы. С долгом, со всем. То есть не со всем, конечно. Жену вашу не воскресят, но вот с этой кредитной хернёй точно разберутся.
— Серьёзно?
— Без шуток, — сказал Митин. — Всего доброго.
Бобровский положил листок в карман и вышел в коридор. Вода продолжала шуметь, и, кажется, её напор стал сильнее.
16
Игнатьев зашёл в магазин садового инвентаря, когда позвонил Герман.
— Этот баран вчера бросил трубку и отключил телефоны, — сказал Герман.
Игнатьев понял, о каком баране идёт речь.
— Он псих. Ненормальный. Я это в его глазах увидел, — ответил бывший омоновец, разглядывая грабли, тяпки и вилы.
— А что ещё ты там увидел? — спросил Герман.
— Где? В глазах? Не знаю. Вроде ничего больше.
— Ты сильно его испиздил?
— Почти не пиздил. Так, слегка поучил.
— Мало. Надо больше. Вывези его на речку, утопи слегка, но не насмерть. Окна разбей. Пальцы сломай. Мне это всё не нравится. Какие-то заторы пошли. Сначала тот дед…
— Какой?
— Который повесился.
— А.
— Потом медсестра. Теперь этот вдовец хуев.
— Я разберусь, — сказал Игнатьев. — Не волнуйся.
— Я не волнуюсь. Пусть эти гниды волнуются. Это твоя задача, между прочим, чтобы они волновались.
— Ага. Устрою им Содом и Гоморру.
— Что устроишь?
— Содом. И Хиросиму с Нагасаки.
— Ты уж постарайся.
— Я всегда стараюсь.
Он нажал отбой. Подозвал продавца, старика в зелёном фартуке.
— Где у вас лопаты? — спросил Игнатьев.
— В соседнем отделе, идёмте, — сказал старик. Он был высокий, костистый, с длинными тонкими руками.
У Игнатьева руки были обезьяньи.
— Вам для каких целей лопаточка? — спросил продавец.
— Огород копать.
— О, понятно. Картошка?
— Да, да, картошка.
Игнатьев выбрал штыковую лопату с деревянным черенком. Подержал, примерился, представил, как сносит старику голову размашистым ударом.
— Перчатки понадобятся? — спросил тот.
— Да, давай, — ответил Игнатьев. — И кислота ещё нужна.
— Что? Кислота? Какая кислота?
— Ну какая бывает? Серная? Соляная?
— Зачем?