Егор потрогал острую заточку в правом кармане.

Девчонка в мохнатых сапогах и ушанке, не отрываясь, смотрела на него. Вот она моргнула своими растопыренными глазами, точно решившись, и подошла к нему.

– Ты меня не знаешь, – странным быстрым говорком, пропуская, проглатывая гласные, заговорила она. – Я вместо отца. У него нога сильно сломана – упал на стройке на своей. Получил телеграмму – как ехать? И мама тоже – не езди, куда ты с гипсом и расстроишься там. А как не ехать? Получится, что ему все равно. А ему не все равно. Я говорю – давай я поеду, паспорт есть, ехать можно. Отец говорит – правильно, молодец… Билет мне купил и велел, чтобы цветы…

– Какой еще отец?

– Твой. Наш, – удивленно ответила она.

А Егор не удивился. Он сказал:

– Ты что-то путаешь, девочка. Мой отец в речке утонул, когда я еще не родился.

– Это наврали всё! – сердито крикнула девчонка. И снова заговорила тихо, скороговоркой, чудным нездешним говорком. – Он тебе сам расскажет. Это твои прятали… У тебя бабушка такая очень… А я всегда знала, у папы фотки есть. Мы тебе посылки слали, а они обратно к нам в Алгай… Ты меня не знаешь, а я твоя сестра. Вот, у нас с тобой даже уши одинаковые.

Она быстро сдвинула ушанку и показала Егору крепкое круглое ушко.

Дмитрий Андреевич уже отряхнул брюки от снега и уходил с кладбища. Теперь надо было его догнать. Перегнать даже, потому что со спины – западло.

– Отстань от меня, девочка, – сказал Егор. – Шапку поправь, простынешь.

И увидел, как у нее дрогнули ресницы.

Она отошла в сторону.

– Это кто? Из школы? – жадно спросила бабушка, перестав стонать.

– Да, – сказал Егор, глядя вслед Дмитрию Андреевичу, и быстро пошел за ним.

Надо попасть в тюрьму, потом в армию… Берут в армию-то после тюрьмы? Не лохануться бы… Надо попасть куда-то, где нет бабушки и ее крашеных старух… И раньше-то жить было трудно – в школе ЕГЭ, а дома мама с другом Дмитрием Андреевичем и бабушка с другом Борисом Генриховичем…

Но и теперь легче не будет… Надо куда-то деваться…

Егор так замерз, что ему было странно, почему внутренности не гремят, как ледышки, когда он идет.

– Дмитрий Андреевич!

В черном пальто нараспашку, в расстегнутой на груди рубахе, Дмитрий Андреевич обернулся и глядел сквозь слезы на Егора, не понимая, кто это, и не чувствуя холода. Но вот он разглядел заточку у Егора в руке и улыбнулся радостно, как будто только ее-то ему и не хватало. Дмитрий Андреевич широко шагнул навстречу острой заточке.

– Егор! – Раскосая девчонка бежала по снегу что есть силы, протягивая ему мобильник. – Тебя!

Все обернулись на нее и остановились.

Она протянула ему мобильник. Он был теплый, как живой.

Через тридцать секунд Егор опустил трубку и привалился к сугробу, чтобы переварить услышанное.

Он очень устал.

Девчонка села на сугроб рядом с ним.

Бабушка, Борис Генрихович, крашеные старухи и напрочь сумасшедший Дмитрий Андреевич стояли поодаль молча, не приближаясь.

Девочка сердито посмотрела на них, пошевелила плечами в тулупе и обняла Егора одной рукой. От рукава с торчащей овчиной пахло теплым травяным дымом, далеким краем, где всё не так, как здесь.

Егор увидел, что заточка давно выпала из его руки и валяется в снегу.

Девочка помолчала и сказала деловито:

– На восьмичасовом поедем, значит. Родня в Балакове встретит, а там уж часов пять всего на машине, и – Алгай…

Подумала и вздохнула:

– Ух и страшная эта Москва…

Милые люди

Нелли Вадимовна и Марина Александровна познакомились в грязелечебнице. И подружились. У Нелли Вадимовны сын Антон. У Марины Александровны – дочка Настя. Ровесники. И живут-то рядом, через улицу.

– Нелли Вадимовна и ее муж – такие милые люди, – сказала Марина Александровна Насте. – И мальчик тоже очень хороший. Серьезный, вежливый. Надо вас познакомить.

В субботу вечером Марина Александровна с Настей купили торт и пришли в гости к Нелли Вадимовне.

Настя увидела Антона и испугалась – мама совсем с головой не дружит. Если мама решила, что Насте может понравиться такой очкастый шмендрик, значит, у мамы явно плохо с головой, ее могут уволить с работы, и с деньгами будет вообще полная засада…

– Вы тут пока поговорите, пообщайтесь, а потом мы позовем вас пить чай, – улыбнулась Нелли Вадимовна, и они с Мариной Александровной ушли.

– Привет, – сказала Настя, с ненавистью глядя на плакат с хоббитами.

– Здравствуй, девочка! – улыбнулся Антон, показав скобки на зубах. – Хочешь посмотреть мою коллекцию?

– А что ты собираешь? – вежливо спросила Настя, взглянув на часы. Это мученье часика на два точно как минимум.

– Какашки! – сказал Антон. – Я фотографирую какашки разных животных.

И он посмотрел на Настю внимательно.

Насте захотелось стукнуть его чем-нибудь тяжелым. Она даже быстро поискала глазами, но ничего подходящего под рукой не оказалось. К тому же мама обидится, огорчится – ничего себе дочка, позорит ее, пришла в гости и сразу побила хозяина…

Стало еще скучней и противней.

Настя посмотрела на Антона и вдруг догадалась, в чем дело.

– Послушай, – сказала она. – Я тоже совершенно не хочу с тобой знакомиться. Нужен ты больно. Мы с Алиской хотели на мастер-класс по художественной росписи ногтей.

– Я тоже на лекцию одну подписался, редкую очень, а тут ты. – Антон улыбнулся, но совсем по-другому, не противно и не дебильно, и сказал: – Тогда давай вести непринужденную беседу.

Они замолчали. За стеной звенели чашками и осторожно смеялись.

– Торт принесли? – спросил Антон.

– «Лесную сказку».

– Косяк, – сказал Антон. – Жирный. Бабушке только йогуртовые можно.

– А у вас разве бабушка?

– В маленькой комнате. Ее на кухне кормят, когда гости уйдут. Она ходит плохо, сидит в коляске, мамон это реально бесит. Я бы ей сейчас кусок торта отнес.

– Ну вот… В другой раз правильный принесем.

– Думаешь, еще раз придете? – Антон усмехнулся.

– Мама, может, и придет… Или твои – к нам.

– Ну это если они сегодня не разоср… Не поругаются.

– С чего им ругаться-то?

– Из-за политики или так, от зависти. У кого евроремонт лучше. Хочешь, поди послушай, о чем говорят. Или про политику, или хвастаются, кто что купил. Спорнем?

– Тоска зеленая, – сказала Настя.

– Зашибись, креативчик…

Опять помолчали. За стеной говорили про скидки в каком-то мебельном центре.

– У меня тоже бабушка есть, – сказала Настя. – В Таганроге.

– Небось каждое лето на море зависаешь?

Настя не любила рассказывать про таганрогскую бабушку. Потому что если те, кому она рассказывала, знали, что в Таганроге есть море, то они начинали завидовать. А про то, что она никогда не была в Таганроге, было трудно и долго объяснять. Она сейчас сказала об этом Антону и сама не поняла почему. И уже совсем удивилась, что спокойно говорит дальше:

– Это папина мама. Мы не общаемся. Мама с папой разошлись, когда мне три года было. Так и не общаемся. Бабушка иногда звонит, плачет даже. Говорит, бери билет до Ростова, сосед встретит, а там всего-то час – и Таганрог. У нее дом свой. Сад. Море.





– Дела, – серьезно покачал головой Антон. – Ну ничего, может, вырулится у них как-то, помирятся… Да ты скоро сама вырастешь, забьешь на их разборки и приедешь.

– Ну да, – сказала Настя. Она не верила, что когда-нибудь мама с отцом помирятся, но было приятно, что Антон сказал про все это с надеждой на хорошее. Даже не с надеждой, а как будто знал точно.

Опять помолчали.

– А кто такой Борис Евгеньевич? – спросила Настя.

– А что?

– Твоя мама обещала познакомить мою маму с Борисом Евгеньевичем.

– Примите наши соболезнования. – Антон опять усмехнулся.

– Мама даже прическу сделала.

– Вау! Это дядюшка мой, двоюродный брат мамон. Она его женить мечтает. Боря, говорит, я за тобой в старости горшки носить не буду, учти, давай не тяни, женись. У него борода толком не растет и восемь хомячков дома. Хочешь такого папу?

– Я никакого папу не хочу.

Вдруг ужасно захотелось уйти и гулять одной, пока не надоест. Сказать, что ли, маме – я пойду погуляю? Начнут расспрашивать как и что… Куда деваться от всех?

– Извини, – сказал вдруг Антон. – Правда, извини, пожалуйста.

Настя молчала, чтобы не заплакать. Перед ней раньше никто ни за что не извинялся.

– У тебя паспорт уже есть? – спросил Антон.

– Дома. Я в гости с паспортом хожу, что ли?

– Мамон говорила, вы близко живете.

– Пять минут дворами.

– Хочешь в Таганрог, на море бабушкино?

– Больше всего на свете.

– Так поехали!

– Совсем, что ли? Это поездом почти сутки.

– Ну и что? Возьмем билеты и поедем.

– Молодец! «Возьмем билеты»! Их просто так дают, что ли?

– У отца три карточки, а у мамон четыре. Одну вполне позаимствовать можно, ту, что сейчас у нее в сумке в прихожей.

– А ты что, все ПИН-коды знаешь?

– Я много чего знаю. – Он опять усмехнулся. – Позаимствую. Потом верну, когда прославлюсь.

– А когда ты прославишься?

– В молодости. Так что все им скоро верну, ничего страшного.

– А бабушка твоя с кем останется? Кто ее тортом угостит?

– А мы ее тоже возьмем.

Настя думала, что Антон шутит, и сказала:

– Тогда и Агафона надо. Это мой кот.

– И Агафона тоже. Возьмем купе на четверых, поместимся.

Молча смотрели друг на друга.

– Ну что? Тут быстро надо, пока они там без нас. Пойду бабушку предупрежу. Она всегда тепло одета, ей и собираться-то – только документы и лекарства в сумку покидать.

– А вдруг она не захочет?

– Со мной она куда угодно захочет. Что ей тут делать-то? Месяцами из квартиры не выходит, а тут и поезд, и море. Сядем в поезд, твоей бабушке наберем.

– Так, ну привет, а школа? – спохватилась Настя.

– В Таганроге что, школ нет? И вообще, сейчас не об этом. Нам сейчас главное – уехать. Жизнь дается один раз, и ее надо прожить, а не протерпеть.





Через полчаса Марина Александровна, Нелли Вадимовна с супругом и похожий на лысоватого хомяка Борис Евгеньевич все еще разговаривали про холодильники, распродажи, скидки и санкции.

А на улице прохожие оборачивались вслед странной компании. Девочка катила инвалидную коляску. В коляске, укутав ноги пледом, сидела пожилая женщина. На коленях у нее был кот в переноске. Женщина с интересом смотрела по сторонам и рассказывала коту, что видит. Рядом парнишка нес два рюкзачка.

Февраль кончался. Далеко за домами, за бело-синими высотками, на хмуром вечернем небе появилась оранжевая полоса, и казалось, что там, вдалеке, хорошая жизнь и какие-то совсем другие дела. Главное – увидеть этот ясный оранжевый свет и пойти к нему навстречу.

Через девять месяцев с доставкой на дом

1

У Оли такой папа… Бизнесмен. Он все покупает. Магазин, таксопарк, будочку чистильщика обуви, банк, часть океана, кусочек земной коры, пустыри и заводы. Ведь пустырь можно заасфальтировать и сделать из него парковку или, в крайнем случае, продать другим и купить что-нибудь еще. В общем, Оля, мама и бабушка уже привыкли и терпят, но когда папа купил фабрику бородатых параллелепипедов, они забеспокоились. Правда, он говорил, что ему просто очень понравилась старая, из темно-красного кирпича фабричная труба. Но трубу отдельно не продавали. Пришлось покупать фабрику. На фабрике дела шли не очень, потому что бородатые параллелепипеды уже давно делают на станках с числовым программным управлением, а тут – ручной труд, вековая отсталость. Но папа сказал, что бородатые параллелепипеды ручной сборки – наша традиция, национальная гордость и всякий уважающий себя предприниматель должен поддержать хранителей самобытности.

И папа уехал на фабрику.

Оля с мамой остались одни, дальше терпеть.

– Ну что? – спросила Оля. – Не могла себе найти поклёвей парня?

Это она нарочно так спросила: мама и папа обожают всякие старинные слова вроде «клёво», «облом» или «по кайфу». И Оля иногда говорит так, чтобы сделать им приятное, чтобы они чувствовали связь поколений.

– Во-первых, нет такого слова «поклёвей», – поправила мама. – Надо сказать «клёвей». Приучайся говорить грамотно. А во-вторых, раньше было очень трудно выйти замуж. Даже труднее, чем теперь. Прямо целая история. То есть парней и дядек было кругом навалом, хоть отбавляй, но толковых было еще меньше, чем сейчас, почти совсем не было. Ведь замуж надо выходить за такого человека, который и добрый, и умный, и веселый, и много книжек прочитал, и животных любит, и шутки понимает, и чтобы еще он обязательно был хозяйственный, чтобы умел все починить, если сломается. Чтобы не сидеть со сломанным унитазом неделю и ждать слесаря. А где с таким познакомишься? С умным читателем книжек – на лекции или в библиотеке, с веселым – где-нибудь в компании или на дискотеке, добрый любитель животных может помогать в ветеринарной лечебнице или собачьем приюте. Но где встретить хозяйственного – совершенно непонятно. То есть вот так вот познакомишься с умным, добрым и веселым, но неудобно же сразу говорить: «А ты унитазы чинить умеешь?» И вот моя подруга Катя додумалась, что с хозяйственными надо знакомиться на строительных рынках и в магазинах с дрелями и гвоздями. Всякие там криворукие не станут и заглядывать в такие магазины. Катя даже сказала, что двоюродная сестра подруги дочери сына бабушки племянника ее папы именно так и вышла замуж за прекраснейшего молодого человека! И что некоторые уже знают про этот способ, и надо торопиться.





Мы с Катей долго наряжались и прихорашивались у нее дома, чтобы идти в магазин гвоздей. Катя ужасно копалась. Когда мы вышли из парадного, пошел дождь. Катя вернулась взять зонтик, но забыла ключи и захлопнула дверь. Дверь взломал какой-то хозяйственный и умелый старичок, Катя забрала ненужные ключи, но зачем-то включила утюг, про который вспомнила уже в троллейбусе. Честно говоря, я боялась, что совсем постарею, пока доберусь до магазина гвоздей, и выходить замуж будет поздно. Когда мы пришли в магазин, молодых парней уже не было. Остались, правда, дядьки постарше. Некоторые были даже ничего, симпатичные. Но Катя сказала, что дядьки быстро станут дедушками и надо будет за ними горшки выносить. Поэтому хватаем вот этого парня, который щурится на надпись «Саморезы номер двенадцать», и пошли отсюда.

Но как это так – «хватаем»? А если он не хочет жениться? Вдруг он милицию звать начнет? Кричать «караул»? К тому же нас целых две, а он один. Нет, надо сначала как-то что-нибудь выяснить…

– Извините, пожалуйста, – вежливым голосом сказала я, слегка потянув парня за рукав и толкая локтем. – Вы случайно не хотите на ком-нибудь жениться?

– Жениться? Вот здорово! – обрадовался папа. – Ведь если я женюсь, значит, я уже взрослый и мне разрешат завести собаку! И бабушка перестанет провожать меня в институт! А уж Володька с Мишкой вообще от зависти упадут! Пошли жениться, девчонки!

– Это псих какой-то, – тихо сказала мне Катя.





Она просто не поняла, что он шутит, потому что веселый. А я поняла. Я рассмеялась, и папа тоже рассмеялся, и мы поняли, что понимаем друг друга. Я взяла твоего папу под руку, и мы пошли к нам домой пить чай и знакомиться. Это уж потом выяснилось, что в магазин гвоздей он зашел, чтобы переждать дождь, а в гвоздях ничего не понимает. Но не прогонять же, правда?

– Правда, – согласилась Оля. – Папа хороший! Он как раз веселый, добрый и умный. И ничего, что он все покупает. Ну подумаешь, бородатые параллелепипеды…

Но вечером папа пришел и сказал, что совершенно случайно на улице, просто вот на углу, купил шесть полей далеко-далеко в деревне Новая Дордонь, под городом Великий Сапожок. А заодно и недостроенный деревенский дом. «Прямо завтра с утра собираемся и едем, июнь на дворе!» – сказал папа. А с папой в семье спорить не принято. А то разволнуется и на нервной почве еще что-нибудь купит…



Далековато, конечно…

Пять часов ехали! За пять часов и до Африки добраться можно. Если на самолете. Оля, мама и бабушка два раза выходили пописать, ели, спали, разгадывали кроссворды, слушали аудиокнижки и музыку, а дорога все не кончалась.

С трассы свернули на узкую дорогу с потрескавшимся асфальтом, с нее – на дорогу, выложенную плитами, с плит на песчаную, по которой плыли, как на акваскутере по морю, а когда песок кончился, осталось две узких колеи с травой и подорожником посередине. Травинки щекотали живот машины, и она еле-еле терпела, чтобы не захихикать, она никогда еще не была в такой глуши. И Оля решила, что подорожник и внедорожник – рифма и друзья!

В деревне кругом были маленькие старые домики с цветами под окнами, а на столбах висели новые красные телефоны.

Когда деревня кончилась, показался большой дом светлого дерева за высоким забором. Дом был новый, но уже зарос травой по самые окна, и перед воротами тоже росла трава и ромашки.

– Здравствуй, домик, – вежливо и осторожно сказала мама.

Но дом стоял нахохлившись, смотрел темными окнами и молчал.

– Ладно, постепенно подружимся, – решил папа. – Пойду открывать ворота и дом, а вы тут гуляйте, вытаптывайте траву.





Комары очень обрадовались, что приехали целых четыре человека, и начали кусаться. Оля с мамой и бабушкой истратили уже целый баллончик жидкости от комаров, когда папа, приминая створками траву, с трудом распахнул ворота.

– Поздравляю, – сказал папа. – В нашем доме уже живут.

– Кто? – жадно спросила бабушка. Она обожала все страшное и ужасное, но только чтобы оно происходило где-нибудь подальше – в газете или по телевизору. – Беженцы? Гастарбайтеры? Бомжи?

– Бомжи, Инесса Вадимовна, – радостно кивнул папа. – Пять штук. Страшные! С ушами, с хвостами, усатые такие…

В пустой деревянной комнате на полу сидели котята.





Оля увидела котят, и в животе у нее стало щекотно от радости, захотелось подпрыгивать и визжать. Оля взвизгнула и подпрыгнула. Котята бросились врассыпную, заметались и забились в угол. Оттуда они шипели и страшно урчали. Просто удивительно, откуда в таких маленьких организмах помещалось столько урчания и страшных звуков?

– Не знаю, не знаю, – сказала бабушка. – Это что же? В доме будет постоянно находиться свора диких котов? Это, между прочим, опасно. У них глисты, блохи, чумка…





– Ветрянка, ОРВИ, повышенное давление, гастрит, – подсказал папа.

– Надо их срочно как-то… ликвидировать, – решила бабушка.

– Вы как это себе представляете, Инесса Вадимовна? – спросил папа. – Хорошенькое начало жизни в новом доме – ликвидация братьев меньших. Здесь, между прочим, ваша внучка жить будет. Ку-ку!

Когда папа говорил «ку-ку», это значило, что он очень сильно не согласен с бабушкой или мамой.

– Мы их подкормим, приручим, они как-то похорошеют, попушистят, приобретут товарный вид, и мы их продадим, – хозяйственно решил папа.

– Котят? В деревне? Продадим? Ку-ку! – сказала мама.

– В любом случае, мы должны их со-ци-а-ли-зи-ро-вать, приучить жить и общаться с людьми, – решил папа. – Наверное, пока в доме никого не было, сюда пробралась кошка и принесла котят. Когда они чуть-чуть подросли, кошка ушла по своим кошачьим делам, с кошками это бывает. Пока эти кошкины дети не совсем привыкли быть дикими, мы должны их приручить и приучить жить в цивилизованном обществе, где никто ни на кого не шипит и не рычит. Надо сгонять на ближайший строительный рынок и прямо так и спросить – брезентовые рукавицы, большой рыболовный сачок и прочие приспособления для социализации котят. Потому что у них никого нет из родных и близких, кроме нас. И мы должны о них заботиться и вырастить их хорошими, воспитанными, сознательными котами.





Но котята и не думали «социализироваться». Папа, мама и Оля в брезентовых рукавицах устраивали настоящую охоту. Когда удавалось изловить котят, они орали, шипели, царапались и выкручивались из рук. Но все равно они были очень смешные и милые. Назвали их Хыка, Рычалка, Фуська, Акакий и Алексей Вениаминович. Алексея Вениаминовича так назвал папа в честь своего школьного учителя по труду, потому что у котенка были точно такие же бедные-несчастные глаза, как у человеческого Алексея Вениаминовича по понедельникам.

Папа нашел в сарае отличный старый чемодан, и Оля устроила там для котят домик, а рядом – столовую с разноцветными мисочками. Котята понемножку приручались. Иногда после кормления их удавалось даже взвесить в большом бумажном пакете из какого-то модного магазина. Понемножку они забывали, что надо шипеть, убегать и бояться, и спокойно играли на полу, пока бабушка не кричала «кыш» диким голосом.

– Инесса Вадимовна, вы нам всю дрессуру портите, – огорчался папа. – Прикинулись бы лучше старым чемоданом. У вас получится, я знаю.

У папы и Оли уже было свое ноу-хау. Если сидеть смирно, особенно в мягком свитере, то котята думают, что ты какое-то кресло или еще что-то мягкое и приятное, и не боятся по тебе ползать. Главное – притвориться чем-то неподвижным и мягким.

Когда папа, обвешанный котятами, сидел у камина и смотрел в огонь, лицо у него было такое спокойное и доброе, какого никогда не бывало в Москве, и Оля спросила:

– Ты что такой счастливый? Прямо как будто сбылась твоя заветная мечта.

– Вот именно! Только никому не говори, – серьезно попросил папа. – Потому что взрослому дяде положено мечтать попасть в журнал «Форбс» или жениться на фотомодели.

– Еще не хватало! – решила Оля. – Мы с тобой одну маму переспорить не можем, а тут фотомодель вдобавок! А вдруг она котят не любит?

– Подумать страшно, – согласился папа. – Так что моя заветная мечта всегда, с самого детства, была такая – сидеть в деревянном доме подальше от Москвы и смотреть, как горит камин. Чтобы рядом была ты и чтобы по нам ползали пестрые котята.

– В детстве ты не знал, что у тебя буду я, – поправила Оля.

– Ку-ку! – сказал папа. – Может, и не знал наверняка, но мечтал очень сильно, ясно? Каждый нормальный мальчик мечтает, чтобы у него была своя собственная родная девочка, которая его понимает. Сестренка. Или, когда он вырастет, дочка. Просто он никому об этом не говорит. Даже самому себе – не всегда.

2

С котятами было весело, но человеческих друзей все равно не хватало. Новый дом стоял на краю деревни, и вся деревенская жизнь шла в стороне – там тренькали велосипедные звонки, иногда сигналили машины, слышалась музыка и взвизги со стороны озера или колокольный звон из церкви. К тому же папа и мама уехали в Москву на целых десять дней, а бабушка никуда не отпускала Олю (кругом маньяки!) и не разрешала брать в руки котят (глисты-лишаи-блохи!). А ведь смотреть на целых пятерых котят и не брать их в руки, не чесать за ушками и не трогать своим носом их розовые или серые носики – настоящее мученье, а не жизнь. Поэтому, как только вернулись мама и папа, Оля пристала к ним, что хочет с кем-нибудь подружиться.





– Да! – согласился папа. – Надо тебе завести здешних друзей. Сейчас займемся.

– Только через мой труп! – Бабушка на всякий случай схватилась за сердце и побелела, словно собиралась прямо сейчас превратиться в труп. – Деревенские, они научат.

– Мам, ты что? – удивилась Олина мама. – У тебя у самой бабушка была деревенская. Прабабушка Фрося. И чему плохому она тебя научила? Пироги, что ли, печь?

– Друзья вообще должны быть разные, – решил папа. – Если они все как ты и родители у них такие же, как твои, это не интересно. Вот у моих одноклассников родители были, это да! У кого артисты, у кого ученые, у кого пьяницы, у кого продавцы в угловом. И ничего, нормально все дружили. А мои самые лучшие друзья были Вера Лобанова и Вовка Бузько! Вовкин папа был академик. Кстати, сын деревенского учителя. – Папа строго посмотрел на бабушку. – А у Веры вообще никакого папы не было, а была только мама – медсестра. Мы с ними втроем в театральном кружке занимались. Однажды мы ехали в троллейбусе, в разных концах, народу полно, скучно… И мы стали строить друг другу страшные рожи. И таких рож настроили, что все вышли. Мы одни остались в троллейбусе и ехали дальше, как цари.

– Митя, вы бы рассказали ребенку что-нибудь положительное из своего детства, – посоветовала бабушка. – Дали бы хороший пример. Что вы про всякое хулиганье…

– Все ты выдумываешь, – решила мама. – Не бывает таких рож, которых все пассажиры испугаются. Или там одни слабонервные бабульки ехали? Небось объявили, что троллейбус в парк идет, а вы прослушали и остались одни, драмкружок лопоухий…

– А где они сейчас? – заволновалась Оля.

– В канаве очутились, – подсказала бабушка.

– А у них дети есть? А как с ними познакомиться?

– Не знаю, – сказал папа. – Верин маленький домик снесли, она переехала куда-то в новый район, телефон изменился, а мобов тогда не было. Вовка после восьмого пошел в математическую школу. Потерялись как-то. Надо на фейсбуке посмотреть.

Издалека послышался колокольный звон. Начиналась вечерняя служба.

– Опять, – простонала бабушка.

В Москве тоже была церковь совсем рядом с домом, и это ужасно не нравилось бабушке.

– Спать не дают! – всегда возмущалась она в Москве. – Вчера еле уснула – сперва передачу смотрела интересную, про микробы в колбасе, потом фильм про маньяков, потом ток-шоу про то, что кругом враги… прямо разнервничалась вся… Еле уснула… А с утра пораньше эти звонить начинают…

– Вот! – обрадовался папа. – Идем в церковь! За друзьями! У священников всегда полно детей! Оля, надевай юбку, причешись и найди подходящие тряпочки для заворачивания котят.

– Мы что, идем с котятами? – не поверила Оля.

– Конечно! Можно даже без тряпочек, понесем их прямо в чемодане. Так с нами лучше подружатся. В любой церкви обожают людей с детьми и полными чемоданами котят, я про это читал на сайте «Правмир. ру».

– Папа, давай все-таки сначала без котят, – попросила Оля. – Потому что с чемоданом и пешком через поле – это долго и тяжело, и котята разбегутся и потеряются. Давай лучше на великах?

– Вместо котят возьмите конфеты, – подсказала мама. – Тоже помогает для начала дружбы.

И Оля с папой выкатили велосипеды на поросшую подорожником, пыльную и розоватую деревенскую дорогу.



3

Аня, Даша и Тимофей сидели на скамейке около автобусной остановки, где уже давно не останавливался никакой автобус, и делали вид, что разговаривают, а на самом деле вели наблюдение за домом напротив. В этом доме никто никогда не жил и окна были заколочены. Двор зарос травой, сарай рухнул, и от старой кривой березы отломилась большая ветка и висела. Листья на березе были зеленые, и только на отломленной ветке уже пожелтели, как осенью. Аня, Даша и Тимофей решили, что в заброшенном доме водятся вампиры, шпионы, маньяки или привидение чокнутого барина Маслодудского. Тимофею рассказывала бабушка, а ей – ее прабабушка, что раньше в деревне была дача барина Маслодудского, который верил в пришельцев и даже построил у себя в саду что-то вроде площадки, куда они могли бы приземлиться. Дача Маслодудского давно сгорела, так что вполне возможно, что его привидение переселилось в заброшенный деревенский дом и встречается там с пришельцами. Но совсем недавно, просто на днях, траву вокруг заброшенного дома выкосили, отломленную ветку спилили, во дворе стояла теперь красная машина, сушилось белье, а из открытых свежевымытых окон то и дело вкусно пахло картошкой или оладьями. Ясное дело, что вампиры не едят картошку, да и пришельцы не ездят на красных машинах, но Аня, Даша и Тимофей решили приглядывать за домом и каждый вечер садились на скамейку напротив.





Даша и Тимофей грызли крупные жареные семечки, а Аня им завидовала.

– Ничего мне нельзя – ни семечки, ни орехи, ни шоколад… Разве это жизнь? Человек же не виноват, что у него – голос и что он обязан стать знаменитой певицей! Только и слышу от родителей: «Аня, береги голос! Ты должна прославиться! Ты – наша пенсия!» Да, у меня голос. Однажды, когда мы были на море, я просто тихо и спокойно сказала маме, что не хочу рыбный суп, так вокруг у всех машин сигнализация сработала…

– Врешь, – спокойно заметил Тимофей и сплюнул шелуху.

– А вот и не вру! – вдруг голосом настоящей певицы пропела Аня.

С березы, крича, взлетели галки. Где-то вдалеке бешено залаяли собаки. У красной машины сработала сигнализация.

А Тимофей подскочил на месте:

– Совсем что ли, блин? У меня, блин, в ухе, блин, застреляло!

– Говорю же, голос, – скромно пожала плечами Аня.

– «Блин» тоже черное слово, – заметила Даша. – И «бляха». Нам отец Владимир говорил. Кто черными словами ругается, от тех уходят здоровье и счастье.

– Ну да уж, – не поверил Тимофей. – А как без «блина»? Да у меня ни батя, ни дядья, ни братья без «блина» и подлежащее со сказуемым не склеят.

– Пусть вместо «блина» говорят «мяу», – посоветовала Аня.

Тимофей захохотал так, что закашлялся, и опять плюнул шелуху от семечек на траву.

– Прикинь, вся семья мявкать начнет… Да тут соседи на помощь сбегутся, скорую вызовут…

– А вот отец Владимир никогда не выражается.

– Он батюшкой работает, ему все и так всё сами несут. А у простого народа жизнь тяжелая.

– Кто ему что несет? – удивилась Даша. – У него и картошка своя, и молоко, и пчелы… Всё своё, всё сами… А ведь городские, между прочим…

Помолчали.

– С моим голосом вообще все время какая-то путаница получается, – пожаловалась Аня. – Например, однажды я вышла из «Макдака» со стаканчиком горячего шоколада. Погода была такая хорошая, шоколад такой вкусный, а Питер такой красивый, что я запела от радости. И какой-то дурацкий дядька кинул мне в стаканчик десять рублей. Значит, мало того что шоколад уже пить нельзя, он еще мне куртку обрызгал плюс настроение испортил.

– Он тебе помочь решил, – объяснила Даша. – Думал, ты за деньги поешь, от бедности.

– Да, не привыкли как-то люди, что можно от радости петь…

Опять помолчали.

Вдруг в доме напротив что-то звякнуло, стукнуло, хлопнуло, и сердитый женский голос сказал громко:

– Знаешь, дружок, не для того мы ехали в такую даль и снимали дом в деревне, чтобы ты играл в компьютер! Немедленно иди и дружись с друзьями!

Следом из калитки вылетел, словно его наподдали, как мячик, человек лет одиннадцати. Он молча смотрел на Аню, Дашу и Тимофея, а они на него.

– Что висушились? – вдруг сердито спросил он. – То есть это… Что вицарапались? Нет… Что викарабкались?

– Вытаращились? – подсказала Даша.

– Да! – с облегчением вздохнул он. – Спасибо!

– Пацан, ты что, нерусский? – спросил Тимофей.

– Я рюсский! – обиделся тот. – Я Филипп Денисович Устинофф! Ми рюсские люди!

– Не кипятись, земеля, – сказал Тимофей. – Садись, перетрем.





Филиппу дали семечек. Аня и Даша показывали, как их надо чистить. А Филипп рассказывал, что его мама лучше всех училась в институте в Питере и ее послали учиться во Францию, а там она познакомилась с его папой, который уже работал, и как они поженились и всё хотели поехать обратно в Россию, но то у папы появлялась хорошая работа, которую было жалко бросать, то у мамы, то родился он, Филипп, и так они жили в городе Лимаж-Сюр-Лё-Визаж и дотянули до того, что ему уже одиннадцать лет, а он плохо говорит по-русски, и мама с папой сердятся на него и друг на друга и вот решили отправить его на пол-лета в русскую деревню, чтобы он тренировался говорить по-русски и чувствовал себя русским человеком.





– Натренируем, не бойся, – пообещал Тимофей. – Что такое «блин» знаешь? Или «бляха»?

Даша легонько стукнула Тимофея по затылку, а Филипп сказал, с ударениями на последние слоги:

– Конечно! «Блин» и «бляха-муха» – это когда что-то упало или сломалось или вообще деньги кончились.

Тимофей и Филипп пожали друг другу руки.

Солнце садилось. Пахло свежескошенной травой и вкусным дымом из бани. На озере кто-то купался и визжал от удовольствия. На опушке (в деревне не было Дома культуры, и собрания или танцы устраивали на опушке леса) уже начиналась дискотека. Издалека музыка казалась красивой, как всё вокруг.

– Ань, спой? – попросила Даша.

– Только не сильно, – уточнил Тимофей.

Аня запела что-то тихое и задумчивое. Пока в ответ никто не залаял.

Было хорошо.

И тут из-за поворота на велосипедах вырулили Оля и папа.

– Ничего себе деревня! Вот так глушь! Да это оперный театр какой-то! – восхитился папа. – А как у вас с котятами? А то у нас лишние. Пять экземпляров.

– У моей бабушки однажды шестнадцать котят было, – похвасталась Даша. – Я, такая, приезжаю на каникулы, а тут шестнадцать котят… Мамочки… Это примерно все равно что три младших брата или сестры, которые не ходят в детский сад…

– Шестнадцать котят и одна девочка! – вслух представила себе Оля.

– Мон дьё! – сказал Филипп.

– Классное название для книжки, – решил папа. – Надо только найти подходящего писателя.

– Такую книжку не каждый напишет, – согласилась Аня.

– С котятами все к отцу Владимиру обращаются, – посоветовала Даша. – И с щенками тоже. Он их паломникам втюхивает.

– Паломники, это у кого что-то поломано? – спросила Оля.

– Паломники – это люди, которые путешествуют по святым или историческим местам, – сказал папа. – А тут поблизости знаменитый древний монастырь. И церковь в нашей деревне тоже знаменитая, поэтому сюда часто приезжают верующие и просто люди, которым интересна старина.





– Знаменитая церковь, – кивнул Тимофей. – Елизаветинское барокко, вторая половина восемнадцатого века, жемчужина Верхневолжья, – и смачно выплюнул шелуху от семечек.

– Не деревня, а клуб любителей прекрасного, – рассмеялся папа. – Ну, принимайте в клуб Олю и дядю Митю. У нас с собой вступительные взносы в виде конфет. А в церковь в другой раз поедем.

4

Тетя Алина с собачкой Жаклин приехали погостить. Тетя Алина – мамина подруга. И бабушка ее просто обожает, говорит: «Алиночка – умница, знает, чего хочет, и своего добьется». Бабушка хвалит тетю Алину, что она не вышла замуж рано, как мама Оли, а ждет принца и обязательно дождется. Так-то тетя Алина хорошая, только похожа на кого-то противного то ли из мульта, то ли из компьютерной игры. Когда Оля видит тетю Алину, ей хочется поскорее тетю Алину или выключить, или вообще ликвидировать и поскорее перейти на другой уровень. С Жаклин, собачкой тети Алины, тоже что-то непонятное. Оля обожает собак, даже таких мелких, как Жаклин. Но Жаклин все-таки тоже немножко противная, похожая на какую-то муху на ножках и в джинсовом костюме. Да, на Жаклин надет джинсовый костюм, а на голове хвостик собран резинкой со стразами. У нее целый чемодан нарядов. И есть своя страничка на фейсбуке.





Только вышли из машины, тетя Алина застонала: «Ах какой воздух», а Жаклин стала бешено лаять своим писклявым голосом и какать где попало.

– Ой, у нее информационный шок, – сказала тетя Алина. – Мы еще никогда так далеко не ездили на нашей машинке. Мы всегда только на самолетике, к морю и обратно…

– По-моему, у нее просто от обжорства шок кишок, – решил папа.