Покосился на свое отражение в витринном стекле, чуть не расхохотался вслух от неожиданности: ну и вид у меня! Лысый коротышка с оттопыренными ушами, в очках с такими толстыми стеклами, что глаза за ними кажутся бледными кляксами голубого туманного киселя. Настоящий герой-любовник, ничего не скажешь. Умею я все-таки наряжаться на вечеринки. Как мало кто.

– Я за гитарой, – ответил он.



– Спасибо, родители не дожили, – сказала бабушка, и мы все посмотрели на портрет прабабушки в платье с кружевным воротником и прадедушки в форме с погонами.

Прежде, чем припарковаться, Сибилла некоторое время внимательно разглядывала синюю табличку с правилами стоянки, наконец сообразила, что изображенные рядом с символическими монетами римские цифры I–VI означают, что по воскресеньям стоянка бесплатная. А сегодня и есть воскресенье. И быть ему воскресеньем еще примерно полчаса. Не то чтобы это было действительно важно, но Сибилла старалась никогда не нарушать правила по мелочам, тем более, случайно, по недосмотру. Недостойное поведение. Если уж нарушать правила, то осознанно и по крупному. В этом, по крайней мере, есть шик.

Я их немножко помню. Наш прадедушка был военный ученый. Он любил ходить в лес, умел солить грибы и все время боялся, что прабабушка будет его за что-нибудь ругать. Любил отмечать всякие старые праздники вроде дня взятия Португалии, или там Латгалии, или Галиции. Никто уже не помнит, где это, а он праздновал. Он никогда не хвастался, что строил ракету «Сатана» и другое удобное оружие, с которым и на войну ходить не надо – пей кофе и нажимай на кнопку, а всех врагов где-то там далеко разнесет в пыль.

Ключ оставила в замке зажигания – если кто-то захочет воспользоваться, на здоровье. Если воришке крупно повезет, этот роскошный, золотой, как сны Индианы Джонса, автомобиль сохранит свою соблазнительную форму аж до рассвета. А во что он превратится потом, – злорадно усмехнулась Сибилла, – даже мне лучше не знать.

Дядя Юра

…Ярко-желтый чемодан очень удивился, когда его сняли с транспортера. Это что вообще творится? Какое наглое похищение! Я не ваш! Я вообще ничей!

– Так он крутой, что ли, какой-то был?

Но недоразумение тут же разрешилось, звонкий девичий голос сказал: «Ой! Это не мой. Надо же, я думала, желтых больше ни у кого нет».

Славка-тракторист привез доски для столов и теперь присел покурить на бабушкину лавочку. Мускулы у Славки такие большие и крепкие – вот-вот лопнут короткие рукава футболки. На руках – татуировки и шрамы. И толстая золотая цепочка на шее. Подарила Света-магазинщица, привезла из самой Турции.



Однако обратно на транспортер обладательница звонкого голоса чемодан не вернула, просто поставила на пол.



Быть чемоданом, стоящим на полу, оказалось чертовски скучно. Я так не играю! – окончательно обиделась Аглая. Превратилась в полную даму средних лет с двумя увесистыми кошелками и тяжело, вперевалку пошла к выходу. Конечно, нехорошо проделывать такие фокусы на глазах у посторонних людей. Но, во-первых, им сейчас не до того, пялятся на транспортеры в ожидании своего багажа. А во-вторых, сами виноваты. Не дали мне покататься! – возмущенно думала она.

– Ну, кирдык… Я за водой чисто вышел, смотрю – тачка незнакомая, и на меня этот прет… Как его… Из передачи-то, ну, про справедливость, на первой кнопке… Я думаю – ёшкин кот…

Кошелки Аглая бросила прямо у входа в зал прибытия, притворившись, что отошла на минутку, посмотреть автобусное расписание. Удачный элемент выбранного образа, кто бы спорил. Но таскаться с ними по городу – нет уж, увольте! Еще чего.

– Крутой не крутой, один конец: закопают теперь в Высоком на кладбище. – Бабушка вздохнула и перекрестилась.





Некоторое время Джидду с интересом разглядывал свои руки – большие, как у кузнеца, в черных бархатных перчатках. На мизинце левой красовался массивный перстень, роль самоцвета исполняла розовая граненая пробка от стеклянного графина. Такой отлично выглядел бы на театральной сцене – если, конечно, смотреть откуда-нибудь из ложи, а не из первых рядов.



Впрочем, когда ты пассажир последнего ночного троллейбуса, направляющегося в депо, а одет при этом в атласную пижамную куртку, велосипедные шорты и шляпу пчеловода с сеткой-вуалью, не стоит, наверное, излишне придираться к своим ювелирным украшениям. Как мог, так себя и украсил. Скажите спасибо, что не повесил на шею ожерелье из кроличьих черепов.

Дядя Юра умер позавчера вечером; сообщили в Москву родне, и назавтра, прямо с утра, в деревню начали съезжаться машины с московскими и питерскими номерами. А уж сегодня по деревне ходили люди, которых раньше видели только по телевизору, и пахло повсюду непривычно и сильно, гораздо сильней, чем травой и землей. Это пахло духами стройных заплаканных женщин, таких красивых, каких здесь не было никогда.

Счастье, что троллейбус был совершенно пуст. Или, наоборот, досадно? В глубине души Джидду сознавал, что, конечно, второе. Надо же, остался совершенно таким же дураком, каким был в студенческие времена! И вот это как раз почему-то чертовски приятно. Совершенно от себя не ожидал.

– Я видел, он лежит… так я думал, он обожравши… – Славка пожал плечами.

Джидду покинул троллейбус на первой же остановке; оглядевшись, понял, что это следовало бы сделать гораздо раньше, отсюда обратно в центр идти и идти. Эх, – вздохнул он, – значит, как всегда, опоздаю. То есть можно, конечно, стремительно к ним прилететь, но для этого придется утратить текущий облик, а он уж очень хорош. Обидно, если ребята не увидят мой новый фамильный перстень. Лучше уж опоздать.

– Умный ты больно – «обожравши», – строго сказала бабушка. – Ты его с нашими не равняй.

* * *

Дядя Юра лежал в канаве, и это ничего. В деревне принято отдыхать в канаве, если ноги не идут. Так все делают: и Витя Корабель, и мать Ленки Балабановой, и Толич. Отдыхаешь в канаве, а потом приходят какие-нибудь «свои», родня, и тащат тебя домой, ругаясь и пинаясь. Но у дяди Юры в деревне не было никаких своих, только старая Первомаевна пыталась потащить его, но сил не хватило.

– Почему Стефан разрешил им устроить вечеринку прямо в кукольном театре, вот чего я никогда не пойму, – сказал Альгирдас.

В деревне часто лежали в канавах обожравши, но никто от этого не умирал. Только дядя Юра. Стало плохо со здоровьем, присел у обочины, прилег. Дачник из Питера, противный пацан с длинными черными волосами, какое-то там эмо, прочухал что-то не то, принес воды.

– Ну а где еще? – пожала плечами Таня. – Здесь отличный мрачный подвал[6], специально оборудованный для развлечения младенцев. Им там самое место.

Дядя Юра попил воды и умер.

– Ну тоже правда, – невольно улыбнулся Альгирдас. Но тут же снова нахмурился: – Однако с какой радости присматривать за этой бандой развеселых наваждений он отправил именно нас? Да еще и наяву. Вроде бы ничего ужасного мы с тобой в последнее время не натворили. Наоборот, накрыли шайку отравителей грез, предотвратили свыше десятка покушений на целостность сознания сновидцев и добились практически стопроцентной эффективности профилактических бесед при транстопографической миграции негативных онейрологических образов[7], по крайней мере, после Казюкаса[8] ни одного рецидива. А как Большую Весеннюю Охоту провели – до сих пор вспоминать приятно! За такое по-хорошему внеочередную премию положено выписать, а не дополнительную головную боль.

Он появился в деревне позапрошлой весной, пришел с рюкзаком и чемоданом от автобусной остановки, и в давно заколоченном доме Беловых стал гореть свет. Говорили, что он им родня. Дачник. Поживет лето и уедет. Но пришла осень и зима, а он все жил в доме с подгнившим крыльцом. Вспоминал с Риткиной бабушкой жизнь после войны, когда оба были малыми детьми. Дарил Ритке ракушки и камушки с моря. Собирал грибы и ягоды, рыбачил. Ездил на старом велосипеде. Сидел за широким деревянным столом у окна и писал на листках, а листки клал в чемодан, чтобы не потерялись.

– Зато потом в отпуск, – мечтательно вздохнула Таня. – Вот прямо завтра с утра, сразу после окончания дежурства – отпуск, прикинь! Крепись, друг. Ты уже придумал, куда поедешь?

Похоронили дядю Юру под ветлой, в хорошем месте, и говорили, называя Гошей, – талантливый, искренний, честный. Пожалуй, талантливее и честнее всех нас. И седой дядька из телевизора называл его своим любимым учителем с большой буквы. Почему же они никогда не приезжали к дяде Юре, не помогали ему посадить картошку или починить крышу? Седой запросто мог бы срубить новое крыльцо. А эта, которую ведут под руки, сварила бы ему суп с тушенкой. Привезла бы денег, ведь за пенсией, даже если в банкомат, надо ехать в райцентр, а весной автобус совсем перестает ходить, из-за дороги…

– Боюсь, после этого дежурства я уже никуда не поеду. А пойду. Пешком. Сдаваться в психушку.

Когда уже собрались уходить, красивая тетенька в черном (ой, да это же звезда, артистка из сериала, из этого, как его, просто она сейчас не накрашенная…) молча упала на свежую могилку и пачкала свои светлые волосы и длинные красные ногти влажной землей, а все стояли и смотрели.

– Не имеет смысла. Психушка – это наша суровая повседневность. На то и отпуск, чтобы хоть немного сменить обстановку. Лично у меня три любимые подружки чрезвычайно удачно поселились на трех разных морях, и я собираюсь навестить всех по очереди. А ты?



– У моего друга дом в Финляндии на берегу озера. В центре озера остров, а на острове ферма, где гонят и продают смородиновое вино. В жизни не пил ничего вкуснее, но важно даже не это, а что, выпив бутылку, спишь потом десять часов кряду без единого сновидения. Именно так я и представляю себе настоящий отпуск. Сейчас даже не верится, что послезавтра уже буду там.



– Будешь, куда ты денешься, – пообещала Таня, протягивая напарнику термос с условно горячим кофе. – Да не переживай ты, – добавила она, глядя на его скорбно насупленные брови. – Все будет нормально, увидишь. Подумаешь, какое великое горе – ежегодная встреча выпускников Граничной Академии Художественных Сновидений. Пережили же мы как-то их выпускной бал.

Загорелый парень с серьгой оглянулся на всех, а потом подошел, легко поднял ее за локти и увел с кладбища.

– Вот именно, «как-то», – язвительно согласился Альгирдас. – А что половина улиц тогда поменялась местами, а потом наотрез отказалась становиться на место, и пришлось спешно перерисовывать все существующие карты города и тайком подменять их везде, включая помойки и рюкзаки уже покинувших город туристов, так это, если тебя послушать, сущие пустяки.

Поминки справляли во дворе у бабушки, ведь у нее самый красивый двор – с цветами, яблонями и старой липой, и дом самый лучший и чистый. За длинными столами звезды из телевизора сидели вперемежку с местными и говорили, что не оставят Гошиных односельчан, здесь будут дни памяти, библиотека, нет, даже культурный центр имени Гоши. И фестиваль! Да, фестиваль… Деревня, ставшая Гоше последним приютом, должна быть вознаграждена… После третьей рюмки деревенские совсем перестали стесняться и стали фотографироваться с гостями на мобильники.

– Да ладно тебе. Не нас же с тобой заставят все перечерчивать. И подменять, в случае чего, отправят молодежь.

Колька Сорокиных вернется – вообще упадет. Он больше всех дружил с дядей Юрой. Колька сейчас на шабашке под Москвой, денег хочет поднять, ему на свадьбу надо.

И, помолчав, мечтательно добавила:

Славка-тракторист встал и сказал речь:

– А то я бы, пожалуй, такое нарисовала, что, чем исправлять, проще дружно уйти из города, забрав с собой кошек, детей, воробьев и герани, и больше никогда не вспоминать, что на этом месте когда-то был населенный пункт.

– Без понтов он был, вот что. Бывает понтов – до небес. Нет человека, одни понты. А у Юры понтов не было, вот что. Настоящий был Юра.

– Иногда, – усмехнулся Альгирдас, – ты рассуждаешь так, словно сама училась в этой чертовой художественной академии.



– На самом деле я бы очень хотела, – призналась Таня. – Но мне объяснили, что таких, как я, туда не принимают. В смысле настолько людей.



* * *

Все выпили, и Славка сел.

– Это сколько же лет мы не виделись с прошлого года? – взволнованно спрашивает Сибилла. Она вообще довольно сентиментальна, хотя, глядя на любое из ее проявлений, не заподозришь. – Нет, правда, сколько? Я давным-давно сбилась со счета. Сто? Двадцать восемь? Шесть?

Говорили вполголоса про неприехавших сыновей дяди Юры, сводных братьев. Егор хотел поехать, а мать ему не велела, думала, тут Вася с матерью будут. Ну и Вася с матерью то же самое. Они не во Франции разве? Да как раз в Питере, лето же, каждое лето здесь… Господи, постыдились бы, уж сколько лет прошло, все травой поросло, умер человек, что делить-то… Да… Жизнь, жизнь, эх, Гоша, Гоша… А Марина-то… Прямо боюсь за нее. Ходит как слепая… Знаешь, она тоже в большой мере ответственна… Если бы она не… Ладно, тихо, тихо… Говорят, он уходил, ей всё оставил? А завещание есть? Теперь начнутся «прения», стыда не оберешься… Эх, Гоша, Гоша… Ладно, всё-всё, тихо-тихо…

– Мне кажется, семнадцать, – отвечает Юстас, зачем-то поглядев на часы.



– Всего-то четыре года, – пожимает плечами Аглая. – Не о чем говорить.



– То ли семь, то ли восемь, – неуверенно хмурится Бьянка.

Бабушка поговорила с седым и повела его в дом Беловых. Ритка увязалась с ними и еще раз оглядела комнату с большим деревянным столом у окна.

– Одиннадцать, – говорит лысый коротышка, в которого зачем-то превратился красавчик Форнеус.

– От него имущество осталось, – сказала бабушка. – Чемодан с бумагами.

– А по моим подсчетам выходит ровно тридцать, день в день, – улыбается Джидду. – Годы – это, конечно, субъективно; лично я всегда жадничал, старался прожить целую весну, а то и две подряд за какую-нибудь неделю, но насчет того, что день в день, зуб даю. Выпускной тоже был перед самым солнцестоянием, с девятнадцатого на двадцатое, только тогда получилось с пятницы на субботу. И весь город тоже гулял, как будто бы в нашу честь, благо погода удалась не хуже сегодняшней. Я почему, собственно, точно помню: мне так понравилась эта наша последняя вечеринка, что не меньше тысячи раз ее проживал. И, наверное, именно поэтому не особо страдал от невозможности с вами повидаться: мне хватало воскрешенных воспоминаний. Но теперь вижу вас наяву – насколько это вообще возможно, – и сразу ясно, как себя ни обманывай, а лицом к лицу несравнимо слаще.

– Рукописи? – оживился седой.

– Ничего себе, тридцать лет за какой-то несчастный год! – восхищенно вздыхает Бьянка. – Да, ты и правда жадина!

У дяди Юры в Москве начались неприятности на работе, и его за это жена выгнала, догадалась Ритка. Перестал приносить в дом, вот и выгнала. Это часто так. Витя-бобыль тоже – работал на фабрике в райцентре, встала фабрика, получки нету, и жена прогнала. Он вернулся в деревню бухать и рыбачить, но умирать даже не думает.

– Ну и как, я с тех пор не слишком изменилась? – кокетливо спрашивает Аглая.

А дядя Юра совсем не пил. Может, он от обид умер? Вон бабушка раз говорила, что, если много обид молча терпеть, в животе болезнь расти начнет и сгложет…

– До полной неузнаваемости, – притворно вздыхает Джидду. – За это время у тебя стало на три головы меньше, а той, что осталась, не хватает зазубренных клыков. В них таилось столько очарования!

Высокий седой, такой же строгий и ученый, как в телевизоре, не спеша, бережно перебирал листочки со словами в старом чемодане, гладил их ладонью, как живых, и уважительно, на «вы», разговаривал с бабушкой.

– Ах ты засранец!.. – хохочет Аглая, грозит ему кулаком, но вместо того, чтобы драться, виснет на его шее. – Как же я все-таки по тебе соскучилась! – признается она.

Ритка вышла на терраску с клочковатыми, из разных тканей, занавесками.

Тут еще пахло дяди-Юриным куревом – вон и бычок в глиняной пепельнице, и на обоях свежая надпись карандашом – должен в автолавку семь пятьдесят.

– А по мне? – возмущенным нестройным хором спрашивают остальные четверо.

А дяди Юры больше не будет нигде и никогда.

Дядя Юра в матерчатой кепке часто курил на корточках возле колонки вместе с другими мужиками, вроде такой же, как они, но совсем другой. Улыбался хорошо, говорил серьезно и вежливо со всеми, даже с малышней. И девчонки стеснялись при дяде Юре ругаться матом. Даже Ленка Балабанова.

– Ну а как вы думаете? – спрашивает Аглая. И становится густым предрассветным туманом, сиреневым от внезапно нахлынувших чувств.

Дядя Юра был без понтов. Настоящий. Он оставил после себя чемодан слов и умер в канаве.

На самом деле туман – одна из самых удобных форм для дружеской встречи. Благо обнять за один присест он способен сколько угодно народу, даже если каждый из обнимаемых сам по себе вполне бесконечное существо.

Ритке страшно – а вдруг она тоже такая? Ритка оглядывает себя сверху вниз, смотрит на ладони и колени. Или это только с дядьками бывает? У кого спросить? Или про такое никак не узнаешь загодя, а только потом, когда уже умрешь в канаве, друзья придут и скажут?

* * *

Надо что-то делать, чтобы не стать талантливой, искренней, честной и скромной. Надо быть как Славка-тракторист – с зоны татуировки, с войны шрамы, все его боятся, магазинщица дарит золотые цепочки, а бабушка говорит, что из Славки батя сызмала душу выбил. Надо как Славка – и будешь жить долго и хорошо…

Ритке до того страшно стать как дядя Юра, что она смотрит далеко через поле, в сторону церкви, и шепчет:

– Ну вот, пожалуйста, – сварливо сказал Альгирдас. – Полночь едва миновала, то есть нажраться до утраты рассудка они там вряд ли успели, даже если каждый заливал в сотню глоток сразу, а город уже окутан сиреневым туманом, небо над нами зеленое, стены домов, по крайней мере, здесь, на Арклю стали совершенно прозрачными, а земля у нас под ногами горит. В смысле под нашими колесами. Хорошо хоть паленой резиной, пока не воняет, но это, боюсь, только вопрос времени. Эти красавцы обожают имитировать полную достоверность, воздействуя на все чувства сразу, у них в Академии это считается особым шиком. А нам с этим шиком жить.

– Господи! Господи! Господи!

– Да ладно тебе, – улыбнулась Таня. – Земля не горит, а просто временно покраснела, нашим булыжникам это только на пользу, и старые стены тоже любят казаться прозрачными, пусть наслаждаются, дольше потом простоят. А туман так и вовсе в порядке вещей, обычное природное явление.

Объяснительная

– Ну, – сказала Юлия Валерьевна и улыбнулась, – и зачем тебе все это нужно?

– Обычное, – кивнул ее напарник. – Что может быть обычней сиреневого тумана, который вот прямо сейчас у нас на глазах принимает форму гигантского спрута, чьи щупальца, между прочим, видны не только нам и успевшим крепко уснуть, но и бодрствующим горожанам. По крайней мере, на ближайших улицах. И, кстати, на Ратушной площади. А там всегда кто-нибудь да гуляет, даже в ночь с воскресенья на понедельник. Наверняка.

Беседовали у нее в кабинете. Там кругом хрустальные вазы, цветы, письменные приборы, сервизы, какие-то бронзовые коты – просто девать некуда. Крутая гимназия, вот завучу и несут подарки. Хотя в спортивной школе тоже нормально несли. Однажды классной подарили мультиварку, так она прямо чуть истерику не закатила: «У меня уже есть мультиварка, как так можно, какая невнимательность, полное отсутствие чуткости!» Мультиварку забрала мать Лырчикова – они многодетные, Лырчиков – бесплатник. Учителя везде хорошо живут, если, конечно, не в деревне. Сейчас без профильной школы, которая под какой-нибудь крутой универ заточена, вообще никуда. Отец прогнулся, чтобы в эту гимназию запихнуть. Теперь начнется…

– Вот бедняги! Значит, будут теперь славить пришествие Ктулху, – расхохоталась Таня. – А сколько убедительно мутных фотографий нащелкают телефонами! Заранее страшно за инстаграм.





– Тебе бы все ржать.

Как это учителя так умеют разговор повести, что даже если не виноват, сидишь стесняешься и на душе тошно, как будто ты серийный убийца?

– Ты прав, мне бы – да! Такое уж у меня сейчас настроение. И не только у меня, а во всем этом сновидении, общем для Старого города, в центре которого после долгой разлуки встретились веселые друзья, чтобы вместе владеть этим миром до самого утра, а там хоть трава не расти. Удивительно, кстати, что ты не ощущаешь их радости. Обычно ты даже более чуткий, чем я.

– Зачем было видео в интернет выкладывать? – опять спросила Юлия Валерьевна. – Славы захотелось? Конечно, много просмотров… Довольна? А у людей, между прочим, неприятности. Уволен замглавы районной администрации, начальнику дорожного участка объявлен строгий выговор. Конечно, они виноваты. Проявили равнодушие. Но… Но… Ты что, действительно все лето там просидела?

– Да все я ощущаю, – почти сердито сказал Альгирдас. – Отличное настроение, ты права. Будь у меня сегодня выходной, я бы непременно постарался оказаться где-нибудь поблизости от этой их вечеринки, что ж я, дурак – удовольствие упускать? Но пока мы с тобой на дежурстве, нам не следует подпадать под чужое влияние, даже настолько благотворное. Это как минимум непрофессионально. И помешает быстро отреагировать, если ситуация выйдет из-под контроля. А почему, как ты думаешь, я так недоволен, что начальство нас припахало на это дежурство? Вот именно поэтому, да.

– Я в конце июня приехала. Он там уже лежал. И мы стали около него собираться.

– Ой, а ведь ты совершенно прав! Невовремя я расслабилась.

– Ты комментарии читала? «Стыд и позор», «Администрацию – на мыло, а дети – молодцы», «Да какая детям разница, где клей нюхать»…

– Мы ничего не нюхали! – возразила Евдокия.

Некоторое время Альгирдас снисходительно взирал на Танины попытки взять себя в руки. В смысле срочно перестать ощущать себя счастливой, и всемогущей, и влюбленной в этот смешной осьминогообразный туман, чьи щупальца ласково обнимают храмовые колокольни, и во все остальное, и во всех остальных, живых и когда-то живших, настоящих и выдуманных, а особенно, конечно, в виновников торжества.

– Не надо шуметь, – строго сказала Юлия Валерьевна. – Объясни мне, что там у вас произошло.

Евдокия замолчала. Надо как-то начать, попробовать.

Наконец он сказал:

С чего начать-то? Отец встречал на станции? Нет. У нас дом прадеда в деревне? Опять не то. Там ремонт федеральной магистрали? Это еще хуже, чем сочинения писать. Не любила Евдокия писать сочинения. Или рефераты. Всегда хотелось начать со слова «короче» и потом быстро накатать два-три предложения, и ладно. А тут надо рассусолить чуть ли не на десять страниц… Вот Ахлановская из десятого «Б» классно сочинения пишет. Так она и стихи сочиняет. Белые. Это когда без рифмы, не в лад, невпопад, а красиво. Всё – ах, ох… Ее в журнале напечатали. Хотя в рифму труднее, а такой белый стих любой сочинит.

– Да ладно тебе, брось, не старайся. Веселись, пока можно. Если что-то пойдет не так, этим красавцам непременно приснится, что я вылил тебе на голову ведро ледяной воды. Уж на этот трюк моего мастерства всегда худо-бедно хватало.





– Ух какой ты грозный! – восхитилась Таня. – Настоящий мастер ночного кошмара. Вот что значит старая школа!

– Что да, то да.

Вот и здесь тоже. С чего начать-то? Может, попросить разрешения написать объяснительную? Однажды, еще в старой школе, в спортивной, поехали на сборы в Нижний Новгород, а там Ширафутдинова подговорила сходить на Стрелку – где Ока сливается с Волгой. Говорит, там красиво, бабушка просила сходить, она раньше жила в Нижнем, а теперь совсем старая, даже в поезд не загрузить, говорит, сходи за меня на Стрелку. Пошли, короче, на Стрелке селфи сделали, а на обратном ходу заблудились, опоздали на автобус, там уже в полицию звонили. Ор стоял – трэшак реально… А Вадим Евгеньевич, старший тренер, велел написать объяснительную. Сели с Ширафутдиновой, помозговали, написали своими словами, всё как есть, что уважили бабушку, ветерана труда… Вообще никто не ругался. В чужом городе время надо с запасом рассчитывать, сказал Вадим Евгеньевич. И всё. Может, сейчас тоже в письменном виде? А то очень долго объяснять. К тому же надо стараться говорить аккуратно, хорошим русским языком. Тут в гимназии все говорят хорошим русским языком, а за ворота выйдут – понеслось… Не как в деревне, конечно, но тоже… И чего отцу эта гимназия далась? Сидеть с этими ботанами, с белыми стихами, валенком себя чувствовать? Подумаешь, спина болеть стала… Тренироваться же все равно можно…

У Юлии Валерьевны зазвонил мобильный в чехольчике со стразами. Она посмотрела на определитель и сказала:

* * *

– Я сейчас приду. Подумай, пожалуйста, как ты все это объяснишь.

– У меня с собой бутылка шампанского, – говорит Форнеус. – И я не вижу ни одной мало-мальски веской причины не открыть ее прямо сейчас. Эй, девчонки, вы что-то совсем разошлись. А ну быстро превращайтесь во что-нибудь плотное. С руками, щупальцами, клешнями или чем вы там собираетесь держать бокалы. И хоть с каким-нибудь условно ротовым отверстием, чтобы пить.

И вышла в коридор.

Чтобы аккуратно, воспитанно и прилично, без сленга этого, без словечек там всяких, без «ну», без «значит», без «короче», то это точно в письменном виде нужно. Лучше получится. Вот Ахлановская бы сейчас прихватилась! Белым стихом накатала бы объяснительную.

– Да почему же «условно»? – возмущается Бьянка. – Эй, красавчик, посмотри на меня! Вот эти нежные губы, созданные для поцелуев, ты сейчас назвал «условно ротовым отверстием»? Анафема тебе, стыд и позор!

Евдокия посмотрела в окно. Валил снег. И это еще только конец ноября. Даже не весны, а хотя бы Нового года ждать – все равно что ждать, когда вырастешь…

– Прости, дорогая. Но у меня есть смягчающее обстоятельство: всего пять секунд назад ты выглядела, как гигантская сосулька, слегка подтаявшая – надеюсь от невыносимой любви ко всем присутствующим, а не просто от летней жары.

Евдокия вздохнула и стала сочинять объяснительную.

– Ну, – смущенно потупившись, признается Бьянка, – не без того.

«Уважаемая Юлия Валерьевна. У нас есть дом прадедушки в деревне. Бабушка жила там раньше, а потом выросла, поехала в Питер и поступила в институт. Но каждое лето приезжала туда. Потом бабушка вышла замуж, родила моего отца, и он тоже жил там каждое лето. Бабушка уже умерла, а мы каждое лето приезжаем туда.

И принимает из его рук бокал.





– Сибилла, детка, – строго говорит Форнеус, – ты, конечно, самая прекрасная в мире огненная спираль. Уж сколько я их на своем веку перевидал, а с тобой ни одна не сравнится. Но меня мучает опасение, что в такой форме тебе будет довольно затруднительно сделать хотя бы глоток.

Деревня в двух километрах от трассы. На повороте, местные называют “повёртка”, стоит памятник солдату на пригорке. Он с автоматом смотрит вдаль. В ногах у него обычно венки. В этих краях бои были страшные. Вы, наверное, знаете. Даже стихи такие есть. “Я снова пойду за Великие Луки…” Там про войну и про смерть. Наш район не Великолукский, соседний, но тоже… Там везде… Солдат очень красивый. У него забинтован лоб под пилоткой, и он идет вперед с автоматом из последних сил. Такого красивого не встретишь ни в фильме, ни на дискотеке. В детстве я даже влюбилась в него немножко. Отец встретил меня на станции в райцентре, и мы поехали. На федеральной магистрали большой ремонт, все перерыто, много строительной техники. Солдата на повёртке не было. Я спросила отца, где памятник. Он ответил, что его сняли и теперь, наверное, переставят в другое место, так как дорогу расширяют. На следующий день я на велосипеде поехала на повёртку. Там сидели собиратели с грибами и ягодами на продажу.

– Кто спираль? Я спираль?! – с деланым возмущением переспрашивает Сибилла. – Ты на меня не наговаривай, я девица порядочная, не какой-нибудь легкомысленный завиток.

Я спросила их, куда убрали памятник. “Дак вон, свалили”, – сказали они. Я пошла, куда они показали.

И поправляет рыжий завиток у виска таким знакомым жестом, что у Юстаса замирает сердце.

Он лежал в траве на обочине и каменными глазами смотрел в небо.

– Объясни мне, Си-Би, как я жил без тебя все эти годы? Весь этот бесконечный год? – говорит он.

Я решила, что скоро его поднимут и переставят. Но завтра он опять там лежал. И послезавтра. И в четверг. Вот как раз в четверг и подъехали эти пацаны. Двое пацанов на одном велосипеде, с сумкой, как у челноков. Они говорили по-русски не очень, но понятно.

– Как? Наотмашь, стремглав, впопыхах, кисло-сладко, впритык, враскоряку, слегка, безответственно, молча, шатаясь, дальше придумывай сам!

Достали из своей сумки какое-то старое тряпье и стали закрывать памятник. Я спросила зачем. Старший сказал, чтобы не обгадили птицы и собаки. Они называли памятник “Кузнецов”. Я спросила почему. Младший рассказал про ихнего прадеда, который воевал в одном танке с солдатом Кузнецовым, что у них есть фотография и этот памятник – вылитый Кузнецов. И прадед всегда писал своему Кузнецову письма, а когда стал совсем старый и слепой, дед писал под диктовку, а потом отец, потом Кузнецов умер, потом прадед. Еще он сказал, что его зовут Олим, а брата Сафар, что они из Таджикистана, уже третье лето в России, со старшей родней строят дома. Что когда приехал первый раз и везли из аэропорта к месту стройки, увидел, что по дороге много стоит “Кузнецовых”. Пацаны были нормальные, вежливые, чтобы там матом – вообще ни слова. Олим сказал, что “Кузнецов” лежит на обочине уже две недели. Мы на великах поехали в деревню сперва к отцу, но он сказал, что ему некогда, тогда к Славе-трактористу, чтобы он трактором притащил памятник к нам в деревню. Слава сказал, что сейчас не может, завтра уезжает с шурином на рыбалку в Карелию, надо собираться.

Сибилла смеется, но губы ее дрожат от нежности, а глаза подозрительно блестят.

– Все мы как-то друг без друга жили, – вздыхает Аглая. – И не то чтобы лично я не старалась это изменить. Но ничего не вышло. Нам не врали, когда предупреждали: после выпуска получится видеться только на специально назначенных встречах, только в этом городе, только летом, только в самую короткую ночь… вернее, за сутки до самой короткой ночи, но я бы не сказала, что это существенное послабление. Так зачем-то надо, ничего не поделаешь. Суров закон, но… В общем, он дура. Набитая, как по мне.

Разговаривали на лавочке перед домом. Вышла соседка Славы, продавщица, Света-магазин, стала ему говорить: “Что ты тут этих чурок приваживаешь, их гнать надо”. Слава сказал: “Они зато не бухают и ишачат честно, а ты на своих-то глянь”. Потому что сыновья Светы всегда пьяные и у них уже фиолетовые лица, а им всего двадцать, только с армии. Из армии. Слава дразнил Свету-магазин “Светка-эпиляция”, потому что она носит бриджи со стразами, а ноги волосатые, как у зверя. “Не кудахтай, иди побрей свои пережитки прошлого”, – сказал Слава. Они еще немного поругались матом, и Света ушла. Слава сказал Олиму и Сафару: “Забейте, пацаны, она тупая, отстой ходячий” – и пообещал, что приедет с рыбалки и притащит “Кузнецова” к нам в деревню, поставим сами напротив сельсовета, справимся, небось не без рук. Если его на цветмет никто не утащит, так прибавил он. Олим сказал: “Его нельзя на цветмет, он герой”. Слава сказал: “Земеля, тут живых героев бросают, а ты про железного…” Мы решили устроить дежурство и стали сидеть на обочине возле “Кузнецова” по очереди. Сначала только Олим, Сафар и я. Потом другие постепенно. Я не знаю, что бы мы стали делать, если бы его приехали забирать на цветмет. Во-первых, как бы мы разузнали, это на цветмет его увозят или в райцентр, в парк, как обещали? Не знаю… Мы сидели и охраняли “Кузнецова”. Только мы… ну в смысле – дети, то есть как бы несовершеннолетние… Из взрослых никто не ходил. Отец сказал только: “Долго этот бардак продолжаться будет?” Пошел в сельскую администрацию. Оказалось, они ни при чем – повёртка на территории другой сельской администрации. Звонили в район. Там сказали – вопрос на контроле, но сложности с транспортом, монумент на днях будет перемещен и установлен в городском парке, спасибо за обращение.

– Дура дурой, но больше одного специально обученного созидателя сновидений ни одна территория радиусом меньше тысячи километров долго не выдержит, – напоминает ей Джидду. – Рассыплется, сотрется из собственной памяти, потеряет себя, и жизнь там станет невыносимой даже для нас самих. Только этот город с нами более-менее справляется, да и то изредка. Раз в человеческий год.

И “Кузнецов” опять лежал на обочине.

– Ну, справедливости ради, пока мы тут учились, он каждый день превосходно справлялся, – говорит Бьянка. – Как-то не рассыпался, не стирался и не забывал. И наша жизнь становилась невыносимой только накануне экзаменов, да и то не на самом деле, это же просто такая студенческая игра: все делают вид, будто ничего не знают, ужасно волнуются, пишут шпаргалки и не спят ночами, хотя заранее ясно, что все будет отлично, из нашей Академии еще никто никого никогда не отчислял.

На ночь оставались Балабановы, им все разрешают – отец сидит, мать пьет. Мы организовали, что те, кто не дежурил, собирали тем, кто дежурил, воду и хавчик, в смысле перекус, хлеб, огурцы, пирожки, простоквашу – у кого что было. Всем было интересно. Как будто игра. Как будто дело какое-то появилось. Не знаю. Балабановым нравилось дежурить, потому что им много еды доставалось, небось не дома. Еще мы сделали табличку “Мусор не бросать!” Потому что когда люди видят, что где-то что-то валяется, даже если оно случайно упало, они тут же там помойку устраивают, проверено.

– Однако меня же действительно чуть не выперли, когда я три раза подряд завалил имитацию письменного документа, – вспоминает Юстас. – По крайней мере, вполне убедительно грозили отчислением. Если бы Си-Би меня не натаскала, ни за что бы не сдал. Честно говоря, до сих пор толком не научился. Мой последний шедевр – паспорт республики Коми оранжевого цвета, формата примерно А3. Счастье, что по мгновенному исчезновению у меня стабильно были «десятки»; надеюсь, тот горемычный пограничник просто решил, что ему пора в отпуск, с кем не бывает, переработал, устал.

Когда мы там сидели, мы говорили про всякое, у кого какая мечта. Ну, тут у всех глупота какая-то – велики, мотики, лодки, дроны, бабла побольше, мир во всем мире… Только у Сани Балабанова нормальная – денег заработать, мать от пьянки подлечить, зубы ей купить новые. А пока он, Саня, будет на ноги становиться, Митьку устроить под патронташ. Мы не поняли что-то. Потом я сообразила, что это в смысле под патронат, в патронатную семью. Олим сразу сказал – давай его к нам; мы, Очировы, уважаемая семья. Саня сказал, в Таджикистан никакая опека не пропустит, вы там сами нищеброды. Потом сказал: “Спасибо, брат”. И тогда Олим показал нам фотки своего села в мобике. Там у них сад, как в раю, понимаете, Юлия Валерьевна? Две сестры, красивые, как я не знаю… как в сказке какой-то восточно-народной, сидят в таком дворике, под абрикосом, чай пьют. Во дворе растет реально абрикос. А еще гранаты, виноград, айва и грецкие орехи. Машины, люди, озеро Варзоб…

– Но на кой тебе сдалось переться с паспортом через какую-то там границу? – изумленно спрашивает Аглая.

Иногда, Юлия Валерьевна, я начинала думать о том, что во время войны Очировы и Кузнецовы вместе воевали за эту землю, но теперь на этой земле нет ничего, она выглядит сиротой, как Митька Балабанов, колхозные постройки разрушены, поля зарастают березками и сосенками, а потомки Кузнецовых называют потомков Очировых чурками. Но я быстро переставала про это думать, потому что думать про это так же тяжело и муторно, как смотреть на искалеченную собаку или на гору мусора на берегу реки.

– Ну как тебе сказать. Так-то, по идее, действительно никакого смысла. Просто я люблю романтические приключения в духе «совсем как настоящий человек».

Мы сидели на обочине.

– «Настоящий человек» в твоем исполнении – это должно быть незабываемое зрелище, – одобрительно говорит Форнеус. – Я тебя обожаю; впрочем, ты в курсе.

Останавливались машины, люди спрашивали, что такое, но только иногда. Все спешат.

И вручает ему бокал.

В конце августа стало холодней, мы жгли костер и пекли картошку. Когда Олим и Сафар уезжали, с ними все обнялись по очереди. Последний раз я была там на осенних каникулах. Ничего не изменилось. Я вела видеодневник все лето, осенью опять снимала и после каникул выложила его в интернет. И вот тогда только “Кузнецова” увезли, уже перед снегом, теперь он в городском парке в райцентре посреди клумбы. Я написала об этом Олиму».

Застучали каблуки. «Да, да, в среду», – улыбающимся голосом сказала в мобильный Юлия Валерьевна, входя в кабинет. И спросила с укором:

* * *

– Ну что? Все молчишь? Евдокия, ты прекрасно знаешь, что вступительные тесты у тебя были, мягко говоря, не очень. Мы приняли тебя из-за твоих спортивных достижений. Нам было приятно, что нашу гимназию будет заканчивать перспективная спортсменка, надежда российского спорта. И что теперь? У каждого поступка, дорогая моя, есть форма и есть содержание. По содержанию, по душевному порыву ты, конечно, абсолютно права. Спасти памятник – это прекрасно. Но зачем на видео, зачем в интернет?

– Скучаете? – приветливо спросил Стефан. – Вас можно понять, полноценным дебошем происходящее пока не назовешь.

Евдокия не могла понять, в чем ее ошибка, чего уж такого плохого и неприличного в видеодневнике, особенно если «Кузнецова» в конце-то концов увезли в городской парк и он больше не валяется в канаве.

Не дожидаясь приглашения, распахнул дверь патрульного автомобиля и уселся на заднее сидение.

– Ты уже не просто сама по себе, ты представляешь нашу гимназию, и что? Такая девочка, кандидат в мастера спорта, ученица лучшей гимназии Петербурга, на обочине, рядом с какими-то… На видео в интернете в компании каких-то бритых детей деревенских алкоголиков, да еще вдобавок каких-то…

Евдокия посмотрела на большие, густо намазанные пунцовой помадой губы Юлии Валерьевны и увидела, что она хочет сказать «чурок». Губы уже приготовились, у них было такое брезгливое выражение, губы хотели сказать «чурок», но культурно сказали:

Ну надо же, совесть у начальства оказывается все-таки есть, – подумал Альгирдас. – Не бросил нас наедине с огненной лавой, которая теперь считается мостовой, под этим треугольным газированным северным небом, кислым, как желтый лимон, на этом мятом колючем льняном ветру, с этим хрустальным смехом, который переполняет тело, с печалью обо всем несбывшемся у всего человечества сразу, со сладким мучительным обещанием неизвестно чего – когда-нибудь, не сейчас.

– Гастарбайтеров!

А вслух проворчал:

Так вот оно что!

Юлия Валерьевна хотела сказать «чурок», чуть было не сказала, а если бы Евдокии не было рядом, она бы так и сказала, точно. От этого Юлия Валерьевна мигом показалась Евдокии такой же, как Света-магазин, «отстой ходячий», пережиток прошлого, чего ее бояться.

– Если это еще не полноценный дебош, страшно подумать, чего ты от них ожидаешь.

– Скоро все кончится, – сказала вдруг Евдокия.

– Они такие милые, – улыбнулась Таня. – Трогательные и забавные. Беззаботные, как дети на ярмарке, где даже небо – огромный, хоть и недосягаемый леденец. Отчаянно нежные и очень счастливые. И соскучились друг без друга так, словно не виделись целую сотню лет. Тоже мне страшные сны.

– Что? Что именно кончится? Что ты имеешь в виду? Мне очень трудно с тобой разговаривать, Евдокия. Нам придется встретиться с твоими родителями и психологом и поговорить.

Тут объяснить было просто, но не хотелось. Евдокия молчала.

– Да почему же именно страшные? – удивился Стефан. – Странные – да, согласен. Их работа – удивлять. Зачем бы нашей Академии специально обучать кошмары? Какой от них прок? Со страхами человеческое подсознание обычно само справляется на отлично, запугивает себя так, что добрую половину так называемых спонтанных самостоятельных сновидений лично я предпочел бы никогда не досматривать до конца. Зато удивить себя хотя бы во сне мало кому по плечу. В этом деле людям нужны помощники. То есть выпускники нашей Художественной Академии. Их именно этому и учили: выбивать из колеи, смущать, поражать воображение, кружить головы и давать надежду на нечто неизъяснимое, но бесконечно важное, хотя, конечно, вряд ли возможное. С другой стороны, мне ли не знать, иногда невозможное вдруг оказывается единственной реальностью, данной нам в ощущениях. Хорошие специалисты еще и не до такого цугундера доведут.

– Ты свободна, – с укором покачала головой Юлия Валерьевна. – Иди.

– Так-то оно так, – согласился Альгирдас. – А все-таки их выпускные балы – сущее наказание. Счастье еще, что случаются только раз в девять лет. Но ежегодные встречи выпускников – это, по-моему, перебор. Раньше такого не было. Кто им вообще разрешил?

Юлия Валерьевна осталась одна в кабинете, открыла планшет и опять стала смотреть этот ролик.



– Да я и разрешил, кто же еще. По настоятельной просьбе педагогического коллектива и других заинтересованных лиц. Чрезвычайно, надо сказать, заинтересованных. Чуть предпоследнюю душу из меня не вытрясли, требуя позволить этому выпуску ежегодные встречи. Впрочем, не то чтобы я особо сопротивлялся. Сам понимаю, иначе нельзя. Ребятам и правда необходимо хотя бы изредка встречаться друг с другом. И где, если не у нас.



– А почему именно им? – оживилась Таня. – Что с ними не так?

Лето, дорожные работы на федеральной трассе, на траве между обочиной и придорожным перелеском лежит памятник солдату, укрытый венками и цветами, горит костер… Дети и подростки сидят на бревнах. Вот Евдокия плетет венок, рядом два таджикских подростка… Осень, дорожные работы на федеральной трассе, на обочине горит костер. Укрытый тряпьем и ветками рябины, лежит памятник солдату. Около памятника и возле костра сидят дети и подростки в перепачканной глиной обуви. С ними большая желтая дворняга. Вот Евдокия садится на бревно, поправляет шапку пацаненку в куртке не по росту. Юлия Валерьевна отключила ютьюб.



– Да, можно сказать, вообще все не так. Самый необычный набор за всю историю нашей Художественной Академии, где с момента основания учились эфирные духи, истосковавшиеся по возможности иметь хоть какую-то форму; вымыслы, мечтающие воплотиться; закончившиеся ураганы, не желающие размениваться на сквозняки; неудачные пророчества, фрустрированные невозможностью сбыться; отражения ангелов, застрявшие в зеркалах, но сумевшие выбраться на волю; раскаявшиеся суккубы, внезапно проникшиеся идеей общественной пользы, и прочие существа, для которых морочить людей в сновидениях – вполне естественное дело. Надо только отработать несколько тысяч новых приемов, ознакомиться с техникой безопасности, накопить побольше разнообразного опыта под присмотром преподавателей и набраться свежих идей.



– А эти? – нетерпеливо спросила Таня.

В этом ролике было что-то одновременно и тяжелое и светлое, он вызывал чувства, которым Юлия Валерьевна не могла подобрать названия и поэтому не совсем понимала, как ко всему этому относиться.



– Даже не знаю, как сформулировать, чтобы не сбить вас с толку. Скажем так, все они слишком рано осиротевшие вымышленные друзья.

– Чьи?!

– Чьи – это на самом деле уже совершенно неважно. Говорю же, ребята осиротели. В смысле выдумавшие их мечтатели умерли – кто в детстве, кто в ранней юности. Дело, конечно, не в этом, многие люди умирают, не достигнув зрелого возраста. И некоторые из них успевают сочинить себе целую кучу друзей, это довольно распространенное хобби. Но мало кто вкладывает в свои фантазии столько силы и страсти, что они становятся почти материальны. И уж точно одухотворены, в этом смысле с ними, честно говоря, трудно сравниться. Эти существа рождены любовью, граничащей с бесконечным отчаянием. Можно сказать, созданы для любви – в данном случае это, как вы понимаете, совсем не метафора. После смерти своих создателей ребята не просто остались в одиночестве, но и лишились единственного смысла своего существования, который состоит в том, чтобы быть самым близким другом, бесконечно любить, отчаянно дорожить.

– Боже, – ахнула Таня, прижав ладони к щекам.

Ее напарник отвернулся к окну в надежде, что хотя бы его затылок выглядит более-менее невозмутимо. С лицом-то, ясно, совсем беда.

– Да ладно вам, – сказал Стефан. – Сами видите, все закончилось хорошо. Но начиналось, конечно, – хуже не придумаешь. Бедняги совсем свихнулись от горя, одиночества и полной невозможности умереть. И вдруг выяснилось, что это не только их проблема, а наша общая. Их настроение уже тогда, задолго до обучения обладало достаточной силой, чтобы влиять на город. Не то чтобы все виленские обыватели сутками напролет оплакивали бессмысленность своего существования, но на пару тысяч лютых депрессий эти красавцы нам статистику ухудшили. И тогда мне пришлось выходить на охоту. Теперь-то смешно вспоминать: приготовился к встрече с новым неведомым злом, а когда увидел виновников наших бед, чуть не прослезился. Какое уж там зло, просто самые одинокие дети во Вселенной. Но пока я раздумывал, что с ними теперь делать, куда девать, как облегчить их боль, разрушительную для всего остального мира, они успели найти выход самостоятельно. В смысле обрести друг друга. Строго говоря, это было вполне неизбежно: камера предварительного заключения для овеществленных наваждений у нас всего одна. И уже к утру в этой камере сидели не изнывающие от тоски сироты, а компания влюбленных друг в дружку лю… Нет, конечно же, не людей, а явлений природы, не поддающихся точной классификации. Оставалось придумать, как бы приставить их к делу, которое, если повезет, станет для них новым смыслом. Таким, чтобы мог заполнить и очень короткую, и бесконечную жизнь – никто пока точно не знает, насколько долог век подобных существ. К счастью, руководство Академии Художественных Сновидений загорелось идеей набрать такой… специфический курс. По их словам, отлично получилось, один из лучших выпусков за всю историю; к последнему курсу ребята даже дебоширить научились, а этого от них никто особо не ждал. Но, в отличие от других выпускников, которые, получив дипломы, разлетаются по свету, даже не всплакнув напоследок, эти ребята очень привязаны друг к другу и, конечно, тоскуют в разлуке. Это их уязвимое место. Все-таки они изначально созданы для любви. Пришлось это учесть и пойти им навстречу: разрешить ежегодные вечеринки. Впрочем, сейчас я понимаю, что это скорее выгодная сделка, чем благотворительность. Городу их любовь и радость только на пользу. Достаточно посмотреть, как все у нас изменилось за последние десять лет.

– Именно десять? – переспросил Альгирдас.

– Ну да. С начала их учебы.

– Да, пожалуй, все сходится.

– Еще как сходится, – подтвердила Таня.

И они умиротворенно замолчали, наблюдая, как печные трубы тянутся ввысь, принимая форму деревьев, и вот уже над городом шумит листвой, дрожит, трепещет, переливается всеми цветами радуги косой, кривой, словно бы наспех неумелой детской рукой нарисованный, но, вне всяких сомнений, не какой-нибудь, а именно райский сад.

– Однако рисунку их, похоже, так и не научили, – наконец усмехнулся Альгирдас. – А ведь, по идее, профильный предмет.

– Это в обычной Художественной Академии он профильный, – напомнил ему начальник. – А у наших просто короткий спецкурс; кажется, даже не обязательный к посещению. Возможно, напрасно, ты прав.

* * *

– Ты лей, я скажу, когда хватит, – хохочет Аглая.



Форнеус уже добрые пять минут льет шампанское в подставленный ею бокал, щедро, толстой струей, но несмотря на его старания, бокал по-прежнему пуст, а бутылка полна примерно на четверть. Однако Форнеус, конечно, сохраняет полную невозмутимость, такой ерундой его не проймешь.

Тогда она выдвинула ящик письменного стола и принялась есть конфеты с вишневым ликером.

Аглае всегда очень нравился голубоглазый щеголь Форнеус, поэтому она любила его меньше, чем остальных сокурсников, обычное дело, чрезмерное восхищение всегда мешает любви. Но нынче ночью он явился на встречу нелепым лысым коротышкой в очках, форменным олухом царя небесного, и Аглаю наконец отпустило. Любить такого Форнеуса оказалось легко и приятно, и теперь Аглая дразнит и задирает его, стараясь наверстать упущенное, а он совершенно не возражает, наоборот, радуется, что все наконец встало на место, говорит себе: ясно теперь, для кого я так по-дурацки вырядился на вечеринку, зачем мне этот костюм.

Евдокия шла по коридору на урок биологии и остановилась у окна. Было легко и не страшно. Скоро все кончится.

Во-первых, зима. Потом учебный год. Потом детство. Вообще, все не так плохо. «Кузнецов» стоит в горпарке, сурово смотрит вдаль, у ног его цветы и венки. Во дворике под абрикосом сидят Олим и Сафар и их сестры. Летом они снова приедут. И скоро все станут взрослыми и построят другую жизнь, где люди ездят не ишачить, а в гости к друзьям, где никто не обзывается чурками и не бросает солдат – ни живых, ни железных, а земля с березами, абрикосами, сыроежками и виноградом не глядит сиротой.





Хокку

– …такой крутой чувак оказался, – рассказывает Джидду. – Когда я впервые ему приснился, сразу меня вычислил, хотя я в тот момент был скорее местом действия, чем персонажем, чем-то вроде заброшенного города в джунглях, почему-то выглядевших как степь. Но он тут же сказал: «Ага, наконец-то в моих снах объявился кто-то посторонний». Я так растерялся, что обрадовался уже потом, задним числом, сообразив, что у меня завелся новый приятель. Это же большая редкость среди сновидцев – люди, способные с нами дружить или хотя бы просто поддерживать разговор. А я, сами знаете, и до этого жаден безмерно. В смысле до задушевных разговоров и новых знакомств.

– Это несправедливо, – тихо сказала мама.

– И до новых романов, – подмигивает ему Сибилла.

Она часто так говорила. Например, когда на региональную олимпиаду по географии послали Чаусову. Городскую олимпиаду выиграл Егор, и было ясно, что на регион ехать ему, но Чаусовы родители купили директрисе Ольге Игоревне турпоездку в Скандинавию. А мама Егора могла подарить только электрический чайник из «Ашана», и тут уж упирайся не упирайся.

– Да, конечно, – легко соглашается тот. – Роман – естественное продолжение приятного знакомства. И довольно веский повод поговорить!

Теперь мама опять сказала:

– Это несправедливо.

– …Этому фанту показать нам свое подлинное лицо, – говорит Бьянка.

Егор не знал, о чем она. И смотрела она не на него, а куда-то вбок и вниз. Потом она поежилась под одеялом, устраиваясь поудобнее на левом боку, и закрыла глаза.

Егор понял, что читать она больше не хочет и, пока он читал, она не слушала его, а думала про несправедливость.

Фантом оказывается паспорт Юстаса, полосатый, как тельняшка, узкий и вытянутый, зато толстый, как два тома «Войны и мира». Хорошо, что не стал показывать его пограничникам, а для игры в фанты в самый раз.

Егор отложил книжку. В палате было довольно тепло, а Егор все равно зяб. Город за окном казался игрушечным, бело-меховым от снега. Брякнул мобильный. Егор посмотрел на него с ненавистью и выключил звук. Но мама даже не открыла глаза. «Полем иду до метро. Сзади крадутся собаки. Не оглянусь, знаю без них, что январь». Дмитрий Андреевич. Мама ходит с ним в походы. А куда еще идти? Дома у мамы – Егор и бабушка, а у Дмитрия Андреевича – жена и дети. Жена тоже иногда шлет маме эсэмэски. Из-за них мама краснеет и плачет, а бабушка сердится: «Не можешь ты себя поставить как следует… Мокрая курица, противно смотреть…»



Присутствующие растерянно переглядываются. Довольно неудачная шутка. Бьянку иногда заносит, к этому вроде бы все привыкли, но «подлинное лицо» – это все-таки перебор.



Но Юстас разряжает обстановку.

Егор спрятал мобильный с выключенным звуком еще и под подушку, чтобы не гудел, не вибрировал, не мешал маме спать.

– Подлинное! Ну ты даешь! – смеется он. – Если бы оно у меня когда-нибудь было, я бы первым делом постарался его забыть.

И тоже уснул.

– Конечно, ты постарался, – соглашается Бьянка. – И все у тебя получилось. Извини, что спросила. Просто иногда натурально умираю от любопытства: какой ты на самом деле? Ну, в смысле каким ты когда-то был? И я, и все остальные.

Когда он проснулся, мамы уже не было. Совсем не было – вместо ее высокой кровати на колесиках было пустое место с маленьким клочком пыли.

Бабушка обнимала Егора, сильно пахла духами и плакала, теплые слезы попали Егору на лицо и руки. Было противно.

– Вряд ли это действительно так уж интересно, – примирительно говорит Джидду. – Лично я, докопавшись до самых потаенных глубин своей памяти, ничего увлекательного там не обнаружил. Только боль. Очень много боли. А боль кажется забавным ощущением только первые две секунды. Дальше уже не то.

Егора пригласила в кабинет мамин лечащий доктор Велта Яновна.

– Твоя мама была светлым и очень мужественным человеком, – сказала она. – И я уверена, что ты тоже такой. Если что, обращайся ко мне. Звони смело в любое время за любой помощью.



Она дала Егору большую визитку – крупные темные буквы на плотной серой картонке. Это потому, что чаще всего у Велты Яновны лечились старые люди и надо было, чтобы они могли разглядеть телефон доктора сразу, без очков.

– Спасибо, – сказал Егор.

– С детьми проще всего, – говорит Сибилла.

– И помни, что Бог тебя видит, никогда не оставит и приготовил для тебя много чудес.

– Велта Яновна, вы же врач, химию с физикой изучали. Бога нет.

И все дружно кивают: еще бы! Одно удовольствие иметь дело с детьми.

– У нас в храме все священники или физики, или врачи, – улыбнулась Велта Яновна. – А хочешь, летом заберу тебя к своим, на хутор в Латвию? Там озеро и ребята есть хорошие. Подумай. Словом, звони, и я тоже буду тебе звонить.

В коридоре дожидалась бабушка. Увидев Егора, она снова заплакала, перекосив лицо, и Егору опять стало противно.

– Так вот, – продолжает Сибилла, – я придумала, как поступать со взрослыми. Очень простой лайфхак, но я до сих пор не слышала, чтобы кто-нибудь это делал, поэтому рассказываю, учитесь, пока жива. Если взрослому снится, что он снова ребенок, он и ведет себя потом соответственно. Вообще без малейшей фальши, как будто иначе нельзя. Практически из любого взрослого можно сделать идеального компаньона; до сих пор мне встретилось всего два исключения, но оно и понятно: первый с рождения болен, а второй, как выяснилось, вообще не очень-то человек. Но очень умело замаскированный, я до последнего момента не заподозрила подвоха.

Дома пили чай с бабушкой и Борисом Генриховичем, другом бабушки. Бабушка воняла духами и стонала, а Борис Генрихович подавал ей таблетки и водичку. Потом он спросил:

– Туда сообщила?

– Боже, но кто же тогда? – смеется Форнеус.

– Через мой труп, – железным голосом учительницы сказала бабушка и стала стонать дальше.

– До сих пор понятия не имею. Мы очень быстро расстались. Сразу после того, как оно поняло, что не ест таких, как я. Это было очень воодушевляющее открытие! До сих пор рада, что пронесло.

– Не глупи, Тамара, – нахмурился Борис Генрихович и сердито посмотрел на нее светлыми глазами навыкате. Борис Генрихович работал часовщиком в доме быта, и с такими глазами ему было удобнее разбираться в мелких деталях. – Вон, наглупила уже…



Борис Генрихович глянул на Егора и покачал головой. Он словно сердился на бабушку за то, что все кончилось так. Как будто он надеялся до последнего, что как-нибудь обойдется, а вот не обошлось, и от этого он удивился и рассердился.

– Сообщай по-быстрому, – сердито сказал он. – Хватит уже…

– Пока вы, зануды, кудахчете о работе, у меня в кастрюле закипает крепчайший весенний дождь семилетней выдержки, – говорит Джидду. – Ну что вы так смотрите, разве забыли, что мы пили в честь окончания третьего курса? Так вот, этот точно такой же, только шотландский. Тамошние горцы знают толк в пьяных дождях.

Егору было холодно. В своей комнате, вернее в их с мамой комнате, в своей половинке за икейскими полками, он закутался в плед и стал думать – про маму, про Велту Яновну и про Бога.



Ответом ему становится общий восхищенный вздох. И звон поспешно подставленных кружек.