— Глаза… У него глаза хищника.
Бабушка вздохнула и погладила Мотю по голове.
И ему стало гораздо легче.
Тут дверь открылась, вошёл мальчик – поедатель снега, его мама и сам доктор Пяткин.
Анн Девериа идет вдоль берега в своей сиреневой накидке. Рядом шагает девочка по имени Элизевин со своим белым зонтиком. Ей шестнадцать лет.
– Поезжайте в зоопарк, – говорил доктор. – Там по моей записке вам выдадут снег. У них там круглый год полно снега для моржей и белых медведей. Дайте снега вашему мальчику. Пусть досыта наестся! Чтобы ему больше не хотелось.
Может, она умрет, а может, выживет. Поди узнай. Анн Девериа говорит, не отрывая взгляда от пустоты перед собой. Перед собой во многих смыслах.
– Ах, доктор, спасибо вам огромное, – сказала мама поедателя снега, и они ушли.
Доктор посмотрел на Мотю и сказал:
— Мой отец не хотел умирать. Старился, но не умирал. Его пожирали болезни, а он упрямо цеплялся за жизнь. Под конец он уже не выходил из комнаты. Пришлось ухаживать за ним во всем. Это растянулось на годы. Отец наглухо засел в своей крепости, в самом дальнем уголке самого себя. Он отказался от всего и остервенело продолжал делать две вещи, которые для него действительно что-то значили: писать и ненавидеть. Писал отец через силу, пока двигалась слабеющая рука. А ненавидел глазами. Говорить он уже не говорил. До самого конца. Отец писал и ненавидел. Когда он умер — потому что он наконец умер, — мать взяла и прочла эти сотни страниц, испещренных отцовскими каракулями. Одну за другой. Вдоль страниц протянулись имена тех, кого он знал. В столбик. А напротив каждого имени следовало подробное описание чудовищной смерти. Я эти листы не читала. Но глаза — его глаза, полные ненависти каждую минуту каждого дня, до самого конца, — я видела и помню. Еще как помню. Я и замуж вышла за человека с добрыми глазами. Все остальное для меня было не важно. У него были добрые глаза.
– Неужели это та самая Мотя, которая проглотила часы?
– Да, – сказала Мотя очень тихим голосом.
Ну, а потом ведь жизнь складывается не так, как мы думаем. Она идет своей дорогой. Ты — своей. И дороги эти разные. Вот так… Я и не жаждала счастья, нет. Я хотела… спастись, да, да, именно спастись. Но слишком поздно поняла, в какую сторону идти: в сторону желаний. Люди полагают, будто их спасет что-то еще: долг, честь, доброта, справедливость. Нет. Спасают желания. Только они истинны. Будь с ними — и ты спасешься. Слишком поздно я это поняла. Если дать жизни время, она так к тебе повернется, что уже ничего не переделать, и тогда всякое твое желание приносит сплошные мучения. Тут-то все и рушится, и деваться уже некуда, и чем сильнее мечешься, тем сильнее запутываешься, чем больше рыпаешься, тем больше набиваешь шишек. Замкнутый круг. Когда было слишком поздно, я начала желать. Изо всех сил. И причинила себе такие муки, о которых ты и не подозреваешь.
– Так-так-так, – проговорил доктор. – И что? Тикают?
– Нет, – жалобно сказала Мотя.
Знаешь, чем здесь хорошо? Смотри: вот мы идем и оставляем следы на песке, отчетливые, глубокие. А завтра ты встанешь, посмотришь на берег и ничего не найдешь, никаких следов, ни малейших отметин. За ночь все сотрет море и слижет прибой. Словно никто и не проходил. Словно нас и не было. Если есть на свете место, где тебя нет, то это место здесь. Уже не земля, но еще и не море. Не мнимая жизнь, но и не настоящая. Время. Проходящее время. И все. Идеальное убежище. Здесь мы невидимы для врагов. Чисты и прозрачны.
Белы, как полотна Плассона. Неуловимы даже для самих себя. Но в этом чистилище есть свой изъян. И от него не уйти. Это море. Море завораживает, море убивает, волнует, пугает, а еще смешит, иногда исчезает, при случае рядится озером или громоздит бури, пожирает корабли, дарует богатства— и не дает ответов; оно и мудрое, и нежное, и сильное, и непредсказуемое. Но главное — море зовет. Ты поймешь это, Элизевин. Море и есть не что иное, как постоянный зов. Он не смолкает ни на миг, он заполняет тебя, он повсюду, ему нужна ты. Можно ничего не замечать — бесполезно. Море по-прежнему будет звать тебя. Это и другие моря, которых ты никогда не увидишь; они вечны и будут терпеливо поджидать тебя в шаге от твоей жизни. Их неустанный зов ты будешь слышать везде. И в этом чистилище из песка. И во всяком раю, и во всяком аду. Не важно как. Не важно где. Море день и ночь будет звать тебя.
– Как?! – испугался доктор. – Значит, ты проглотила часы «Электроника»?
Анн Девериа замедляет шаг. Нагибается и снимает сапожки. Оставляет их на песке. Идет дальше босиком. Элизевин не двигается. Ждет, пока спутница отдалится. Затем произносит так, чтобы ее услышали:
– Да, – пискнула Мотя.
— Скоро я уеду. И войду в море. И выздоровлю. Я так этого хочу.
Доктор схватился за сердце.
Выздороветь. Жить. И стать такой же красивой, как вы.
Мотина бабушка заплакала:
Анн Девериа оборачивается. Тает в улыбке. Подыскивает слова. Находит их.
– Что же делать, доктор! Разве за ней уследишь? Мы с дедушкой уже с ног сбились. А папа и мама убежали от этой девчонки в Африку.
— Возьмешь меня с собой?
– Не плачьте, бабушка, – успокоил доктор. – Мы сделаем вашей девочке особую операцию…
На подоконнике в комнате Бартльбума сидят двое. Всегдашний мальчик. И Бартльбум. Сидят, свесив ноги в пустоту. А взгляд — в море.
– Не хочу операцию! – завопила Мотя. – Нету у меня в животе никаких часов!
— Послушай, Дуд… Мальчика звали Дуд.
– Как нету? – удивился доктор.
— Вот ты все время тут сидишь…
– Понимаете, – сказала Мотя. – Я решила наврать, что проглотила часы. Тогда все будут меня жалеть и лечить. А когда жалеют, можно всё, что хочешь, выпросить.
— Мммммм.
– И что же ты хочешь выпросить? – серьёзно спросил доктор.
— И наверняка знаешь.
– Котёнка, – жалобно сказала Мотя.
— Что?
– Уважаемая бабушка, – строго сказал доктор. – Что же вы не разрешаете человеку завести котёнка? Я выпишу вашей девочке специальный рецепт. А то вдруг она что-нибудь проглотит по-настоящему.
— Где у моря глаза?
И написал на листке:
— …
ДЕВОЧКЕ МОТЕ НЕОБХОДИМО ИМЕТЬ ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ ЖИВОГО КОТЁНКА.
ДОКТОР ПЯТКИН
— Ведь они есть?
– Ага, бабушка-бабушка! – обрадовалась Мотя, и они ушли.
А про Тёму доктор сказал:
— Есть.
– У вас отличный мальчик. Вы только не давайте ему пить много газировки. Потому что он выдумщик. А наукой уже доказано, что когда выдумщик выпьет много газировки, то непременно взлетит. Так что поменьше газировки. Ну, не больше пяти стаканов за один раз. Будьте здоровы. До свидания.
— Ну и где же они?
И папа, мама, тётя Вера и Тёма пошли домой.
— Корабли.
Мотя с бабушкой тоже пошли домой. Идут по улице. А впереди дядька с сачком на плече. Мотя видит – в сачке кто-то барахтается. Котёнок!
— Что корабли?
Мотя подскочила и цап дядьку за рукав:
— Корабли и есть глаза моря.
– Гражданин! Вы куда котёнка тащите?
Бартльбум оторопел. Эта мысль почему-то не приходила ему в голову.
Дядька остановился и поправил сачок на плече.
— Но кораблей сотни…
– Уважаемая девочка. Как известно, кошки, или, выражаясь научно, мяуки, бывают домашние. Домашние мяуки сидят на окошках и мурлычут. Но встречаются ещё и дикие, ничьи или же вовсе общественные мяуки. Эти бегают без присмотра и безобразничают на крышах. Поэтому международное общество кошколюбов решило создать в вашем городе, в переулке, где стоит старый автомобиль, АКАДЕМИЮ ОБЩЕСТВЕННЫХ МЯУК. Там бездомные кошки будут приручаться и учиться петь уютные песни или прогонять мышей.
— Вот и у моря сотни глаз. Что оно, по-вашему, только двумя управляется?
– Вот здорово придумали! – обрадовалась Мотя. – Только вы ещё много мяук поймаете, а этого котёнка отдайте лучше мне. Я буду его растить и воспитывать.
Действительно. При такой-то работе. И таком размахе. Что верно, то верно.
Дядька вытащил котёнка из сачка и отдал Моте.
— Погоди, а как же…
– Милый, милый котёнок! – сказала Мотя. – Пойдём скорее ко мне домой, я вымою твои пыльные лапки.
— Мммммм.
«Ура! – подумал котёнок. – Или не ура?» – тут же испугался и на всякий случай покрепче зацепился за Мотину майку. Сердце котёнка застучало часто-часто.
— А как же кораблекрушения? А бури, тайфуны и все такое прочее… Для чего морю топить корабли, если это его глаза?
– Котёнок, не бойся, – сказала Мотя и прижала его к себе. – Пойдём, я напою тебя тёплым молоком.
«Мявная девочка», – решил котёнок и мурлыкнул.
Дуд поворачивается к Бартльбуму и с досадой в голосе произносит:
А бабушка ничего не сказала. И дедушка ничего. Что поделаешь, если сам доктор Пяткин прописал девочке котёнка.
И стали они жить вчетвером.
— А что… вы глаз никогда не закрываете?
Котёнок всё время так много ел, что живот у него стал круглый, как мячик. Ещё котёнок всё время везде ползал и шевелил усами – принюхивался. Это потому, что он знакомился со своим новым жильём. А однажды котёнок куда-то подевался. Мотя искала по всей квартире, даже в шкаф заглянула. А потом смотрит – котёнок под батареей спит. Ему там тепло и мявно.
И тогда Мотя сочинила стихотворение:
Боже. У этого ребенка на все есть ответ.
Он куда-то весь пополз,
толстый-толстый мяу-мяу,
и куда-то вдруг заполз,
толстый-толстый мяу-мяу,
а потом ещё полез,
толстый-толстый мяу-мяу,
и куда-то весь исчез,
а потом нашёлся!
Думает думу Бартльбум. Раскидывает умом и так и эдак. Потом резко соскакивает с подоконника. Разумеется, в сторону комнаты. Для прыжка в обратную сторону понадобились бы крылья.
Вот ведь какая мявная приключилась однажды история!
Кот барбосный
— Плассон… Мне нужен Плассон… Я должен все ему рассказать… Черт возьми, это так просто, надо только пошевелить мозгами…
У эрделихи Дуни было много внуков – маленьких эрделят.
Бартльбум лихорадочно ищет свою шапочку. И не находит. Ничего удивительного: она у него на голове. Махнув рукой, Бартльбум выбегает из комнаты.
А один внук был даже спаниель-кокерёнок. Рыжий такой. Звали его Чем-Чем. У этого Чем-Чема был двоюродный прадедушка Кот Барбосный. Он так давно жил на свете, что никто уже не помнил, кто же он всё-таки на самом деле – кот или барбос. С виду он был довольно кошачий. Только очень большой и с висячими ушами. И с бородой, как у барбоса. К тому же он никогда не мяукал, а только тихо урчал или чихал. Он и сам уже забыл, кот он или барбос. Все привыкли, что он просто такой вот специальный, совершенно Барбосный Кот.
— Пока, Дуд.
Целыми днями Кот Барбосный лежал на крыльце, пил чай и слушал радио. Он очень любил слушать радио. Но ему было плохо слышно. Во-первых, потому что он был уже старый. А во-вторых… Нет, надо всё по порядку.
— Пока.
Однажды к ступенькам крыльца подошёл лесник Алексей Юрьевич в форме с золотыми пуговицами. Он присел на корточки, достал из сумки большую тетрадь и спросил:
Мальчик пристально смотрит на море. Проходит немного времени.
– Скажите, пожалуйста, кто вы всё-таки на самом деле – кот или барбос? Я переписываю население окрестностей, и мне надо вас как-то записать.
Убедившись, что поблизости никого, он резко соскакивает с подоконника.
Разумеется, в сторону берега.
Кот Барбосный, конечно, ничего не расслышал. Он решил, что Алексей Юрьевич хочет записать его воспоминания о молодости. И он сказал:
Однажды утром все проснулись и увидели, что ничего нет. Были только следы на песке. Всего остального не было. Если так можно выразиться.
– Однажды, лет сто или двести назад, позапрошлой осенью, из-под сарая…
Небывалый туман.
— Это не туман — облака.
– Нет, нет, нет, – построже сказал Алексей Юрьевич. – Вы мне лучше скажите, барбос вы или кот? Некрасиво в наше время не быть ни котом, ни барбосом и при этом быть и барбосом, и котом.
Небывалые облака.
В это время ухо Кота Барбосного приподнялось, и оттуда выглянул лягушонок.
— Это морские облака. Небесные — наверху. Морские — внизу. Они появляются редко. Потом исчезают.
– Послушайте! – сердито сказал он. – Что вы кричите? У нас одна бабочка даже обратно в гусеницу превратилась!
Дира знала уйму всего.
И скорее спрятался обратно. Алексей Юрьевич так удивился, что даже замолчал. А потом сказал:
Вид за окном впечатлял. Еще накануне небо было усеяно звездами, просто сказка. А тут на тебе: все равно что нырнуть в стакан с молоком. Не говоря уже о холоде. Все равно что нырнуть в стакан с холодным молоком.
– Безобразие! Зачем вы напустили полные уши лягушат? А ещё дедушка… Стыдно!
— В Керволе то же самое.
И ушёл.
Очарованный падре Плюш прилип носом к стеклу.
А Кот Барбосный так и остался лежать на крыльце, урчать, чихать и слушать радио, которое ему не было слышно, и вспоминать детство, когда он был котёнком или, может быть, щенком.
— Теперь это надолго. Марево не сдвинется ни на дюйм. Туман. Сплошной туман. И полная неразбериха. Люди даже днем ходят с факелами. Да что толку.
И тут прибегает двоюродный правнук рыжий Чем-Чем и говорит:
Ну, а ночью… Ночью и вовсе творится такое… Судите сами. Как-то под вечер возвращался Арло Крут домой. Завернул не в те ворота и попал прямехонько в постель Метела Крута, своего родного брата. Метел, тот даже не чухнулся — знай себе дрыхнет как сурок. Зато женушка его очень даже чухнулась. И то сказать: к вам бы в постель посреди ночи мужик залез. Слыханное ли дело?
– Дедушка, мне надо тебе что-то ужасно важное сказать. Я очень люблю одну маленькую кошачью девочку. Я её так люблю, что сегодня укусил её за хвост, а она залезла на дерево и не может слезть обратно.
Угадайте, что она ему сказала?
Кот Барбосный сказал:
Тут в голове падре Плюша разжалась бессменная пружина. Две упоительные фразы стартовали с исходных позиций мозга и что есть духу понеслись к финишной прямой голосовых связок, чтобы по ним вырваться наружу. Более осмысленная фраза, учитывая, что речь все-таки шла о голосе священника, звучала, разумеется, так:
– Дорогой рыжик, ты опять забыл, что я ничего не слышу, потому что в моих просторных, мохнатых и тёплых ушах прячутся от холода бабочки и маленькие лягушата. Все они там шуршат и квакают. Но выгнать их я не могу – ведь на ветру они замёрзнут.
— Сунься — и я закричу.
Чем-Чем задумался. Ему очень хотелось рассказать прадедушке о кошачьей девочке. Чем-Чем думал, думал и придумал.
Все бы хорошо, только фраза эта была насквозь фальшивой. Поэтому выиграла другая, правдивая фраза:
– Дедушка! – сказал он. – Ты не должен слушать ушами, если уши заняты. Ты должен слушать чем-нибудь другим. Носом, например. Вот послушай…
— Сунься — или я закричу.
Чем-Чем подошёл поближе к дедушкиному носу и сказал опять:
— Падре Плюш!
– Дедушка, я так сильно люблю маленькую кошачью девочку, что сегодня укусил её за хвост…
— А что я сказал?
– Чудак! – сказал Кот Барбосный. – Лучше бы ты подарил ей конфету… Как хорошо слышно! – удивился Кот Барбосный. – Теперь всегда буду слушать только носом.
— Что вы сказали?
– Конфету я и сам съесть могу, – сказал Чем-Чем. – Но у меня есть ненужный цветок, – и он достал цветок из-за ошейника. – Вот понюхай, пожалуйста.
— Я что-то сказал?
– Чем же я буду нюхать? – задумался Кот Барбосный. – Ведь носом я слушаю. Если носом ещё и нюхать, он устанет и заболеет.
В гостиной, выходившей на море, все собрались под сенью облачного наводнения. Но тягостного чувства растерянности ни у кого не было. Одно дело просто бездействие. И совсем другое — вынужденное бездействие. Большая разница. Постояльцы лишь чуточку опешили. Как рыбки в аквариуме.
– А вот нюхать ты будешь ушами! – догадался Чем-Чем. – Ну-ка попробуй, – и поднёс цветок прямо к мохнатому дедушкиному уху.
Особенно волновался Плассон. В охотничьих сапогах и рыбацкой куртке он нервно расхаживал туда-сюда, поглядывая сквозь стекла на молочный прилив, не отступавший ни на дюйм.
– Чудесно пахнет этот цветок! – сказал дедушка. – Когда нюхаешь ушами, всё пахнет гораздо приятнее. Какой же ты у меня умный, Чем-Чем. Ты только вот что запомни – когда ты кого-нибудь любишь, то не надо его кусать. А то этот кто-то не поймёт, что ты его любишь. Лучше тому, кого любишь, дарить что-нибудь. Только не ненужное, а вкусное или красивое.
— Прямо-таки одна из ваших картин, — громко заметила из плетеного кресла Анн Девериа; она тоже не могла оторваться от невероятного зрелища. — Голова идет кругом от этой белизны.
И Чем-Чем убежал дарить кошачьей девочке цветок.
Плассон продолжал сновать по гостиной, будто и не слышал.
Бартльбум отвлекся от книги, которую бесцельно перелистывал.
А дедушка Кот Барбосный остался лежать на своём крыльце и слушать радио. Теперь было очень здорово слышно. Там как раз началась передача «Хорошие новости». Сообщали, что известный звездочёт Наташа Ресничкина увидела в свои наблюдательные бинокли полосатую кошку. Она летела по небу, рулила хвостом, у которого был совершенно чёрный кончик, и держала усы по ветру. Звездочёт Наташа Ресничкина очень обрадовалась, потому что летучие кошки всегда появляются к снежной зиме и чудесному Новому году.
— Вы излишне строги, мадам Девериа. Господин Плассон взялся за очень трудное дело. А его работы — не белее страниц моей книги.
Крайний случай
— Вы пишете книгу? — спросила Элизевин, сидевшая на стуле перед большим камином.
Жил-был мальчик Дмитрий Игоревич. Это потому, что его звали Митя, а его папу – дядя Игорь.
— В своем роде.
Однажды Митя и его папа пошли на речку смотреть корабли. Идут, а навстречу – собака. Здоровенная! Пятнистая, с длинными ушами и бородой.
— Ты слышал, падре Плюш, господин Бартльбум пишет книги.
— Ну, это не вполне книга…
— Это энциклопедия, — пояснила Анн Девериа.
– Здо́рово похожа на пойнтера, – сказал Митя.
— Энциклопедия?
– Просто вылитый эрдель, – заметил папа.
И пошло-поехало. Достаточно сущего пустяка, чтобы забыть о молочном море, которое тем временем обводит тебя вокруг пальца. Скажем, шелеста диковинного словца. Энциклопедия. Единственного словца. Заводятся все как один. Бартльбум, Элизевин, падре Плюш, Плассон. И мадам Девериа.
Собака остановилась и стала на них смотреть.
— Бартльбум, не скромничайте, расскажите барышне о вашей затее насчет пределов, рек и всего прочего.
– Сейчас кусаться будет, – решил Митя.
— Она называется Энциклопедия пределов, встречающихся в природе…
– Вот ещё, – сказала собака. – Других дел, что ли, у меня нет?
— Хорошее название. В семинарии у меня был наставник…
Митя и папа тоже остановились. От удивления.
— Дайте ему договорить, падре Плюш…
– Извините, пожалуйста, – сказал Митя воспитанным голосом. – Разве собаки умеют разговаривать?
— Я работаю над ней двенадцать лет. Сложная штука… В общем, я пытаюсь выяснить, докуда доходит природа, точнее, где она решает остановиться. Потому что рано или поздно она останавливается. Это научный факт. К примеру…
– Обязательно, – грустно сказала собака. – Но только в самом крайнем случае.
— Расскажите ей о цепколапых…
– А у вас что, уже крайний случай?
— Ну, это частный случай.
– Да, – сказала собака совсем грустно. – Я ищу своего человека. Скажите, пожалуйста, здесь случайно не пробегал мой человек?
— Вы уже слышали историю о цепколапых, Плассон?
– А он какой из себя?
— Видите ли, любезнейшая мадам Девериа, эту историю Бартльбум рассказал мне, а уж я потом пересказал вам.
— Надо же, ну и фразищу вы отгрохали. Поздравляю, Плассон, вы делаете успехи.
— Так что же эти… цепколапые?
– О! – сказала собака и улыбнулась. – Мой человек – он такой красивый! Кудрявый и с длинным носом. В его доме полно уютных углов, в которых можно подремать. На ужин мой человек ест огромные котлеты. А ещё у него очень удобные колени, куда всегда можно уткнуться мордой. Он играет на гитаре и поёт задумчивым голосом.
— Цепколапые обитают в арктических льдах. По-своему это совершенные животные. Они практически не стареют. При желании цепколапые могли бы жить вечно.
— Чудовищно.
– Да это же просто вылитая Дарья Павловна! – воскликнул Митя, и все втроём они побежали к ней.
— Но не тут-то было. У природы все под надзором. Ничто от нее не ускользает. В определенный момент, когда цепколапые доживают лет до семидесяти-восьмидесяти, они перестают есть.
— Не может быть.
Уже издалека слышалось, как Дарья Павловна играет на гитаре и поёт задумчивым голосом песню про далёкую звезду.
– Здравствуйте, Дарья Павловна! – погромче закричал Митя. – Тут пришла одна симпатичная собака и говорит, что вы её человек.
Дарья Павловна выглянула в окошко.
– Ах, какой прелестный барбосик, – сказала она.
– Ну, что? – спросил папа собаку. – Она твой человек?
– Ага! – сказала собака радостно.
Дарья Павловна упала в обморок. Потому что она не знала, что собаки умеют разговаривать в самом крайнем случае. Но Дарья Павловна тут же очнулась и опять высунулась в окошко.
– Мы сразу догадались, что это вы! – обрадовался Митя. – Потому что вы такая красивая, с длинным носом и на гитаре игра…
– Что-о-о-о-о-о-о?! – Дарья Павловна схватилась за сердце, а потом за свой нос. – Ах, негодный мальчишка, противный папа, гадкий пёс! Это у меня нос длинный?! Да у меня нос всего сто тридцать миллиметров с половиной!
Она так сердито кричала, что чуть не вывалилась из окна. А Митя, папа и собака убежали.
– Да, – сказал папа. – Наверное, она не твой человек. Она же котлет совсем не ест.
– Георгий Иванович ест котлеты! – подскочил Митя. – Бежим!
– Нет, – вздохнула собака. – И Георгий Иванович не мой человек. Честно говоря, у меня вообще нет своего человека. И не было никогда. Но одна моя знакомая полусиамская кошка говорит, что у каждой собаки или кошки должен быть хоть один родной человек на земле. К тому же вчера ночью шёл дождь. Он шёл-шёл-шёл-шёл-шёл-шёл и не заметил, что я на траве сплю. И пошёл прямо по мне. Я ему: «Чего брызгаешься?» А он: «Дома надо сидеть, когда я иду». Я говорю: «Ага, дома… а если у меня и дома-то нету?» А дождь говорит: «Ищи себе дом. Устраивайся в хорошие руки. Каждый барбос – кузнец своего счастья». И вот я пошла искать себе дом и устраиваться в хорошие руки. Да что-то не везёт…
Митя и папа смотрели на собаку.
– Весёлого мало, – сказал папа.
– Мы бы тебя взяли, – сказал Митя. – Да нам никакая мама не разрешит. У нас и так уже целых два морских поросёнка. Сыновья морской свинки.
– Что ж, – вздохнула собака, – видно, быть мне всю жизнь бродягой…
А дело было в воскресенье. В воскресенье многие мамы любят ходить в гости или куда-нибудь по делам. У них такие особые, мамские дела, которые только по воскресеньям делаются. В общем, мамы по воскресеньям часто куда-то деваются. Поэтому в воскресенья повсюду бродят беспризорные папы с детьми. И мама Мити тоже утром уехала по делам. А теперь вернулась. Митя и папа видят – мама на своём мотоцикле мчится. Затормозила так лихо, поднялась на одно колесо, опустилась, остановилась и говорит:
– А это что ещё за чудовище?
— Может. Перестают — и все тут. Так они протягивают в среднем еще года три. А потом умирают.
– Это собака, – сказал Митя. – Ей жить негде. Правда, на пойнтера похожа?
— Три года без еды?
– По-моему, её прадедушка – эрдель, – сказал папа.
— В среднем. Отдельные особи выдерживают и дольше. Но в конце концов — что самое главное — умирают и они. Научный факт.
– Обыкновенная бородатая дворняга крупных размеров, – решила мама.
— Но это же самоубийство.
Собака повернулась и пошла прочь такой несчастной походкой, что было сразу видно – это идёт дворняга, бедняга, бродяга и бедолага.
— В каком-то смысле.
– Нет! – нахмурилась вдруг мама. – Всё неправильно. Нельзя, чтобы собака уходила такой несчастной походкой. Иди, собака, сюда. Оставайся. Будешь наша.
— И мы должны вот так вот вам поверить, Бартльбум?
– У нас в доме полно углов, где можно дремать! – обрадовался Митя.
— Взгляните, у меня тут есть рисунок… изображение цепколапого…
— Вы были правы, Бартльбум, рисуете вы и впрямь как курица лапой, я, признаться, еще не видывал таких (стоп)
– А у меня как раз есть отличное старое пальто! – папа тоже обрадовался. – Подходящее пальто фабрики «Красный Молодец».
— Рисунок не мой… Его сделал моряк, рассказавший мне эту историю…
– Да зачем ей пальто? – удивился Митя.
— Моряк?
– А она на нём спать будет.
— Обо всем этом вы узнали от моряка?
А собака говорит:
— Да, а что?
– А руки-то у вас хорошие? Я только в хорошие руки хочу…
— Поздравляю, Бартльбум, это поистине научный подход…
Папа, мама и Митя протянули ей свои руки. Она ткнулась носом в их ладони и вдруг стала красивая-прекрасивая. Это она от счастья похорошела. Ведь теперь у неё было целых три своих человека и два морских поросёнка.
— А я вам верю.
Только больше собака никогда не разговаривала. Крайний случай-то кончился!
— Благодарю вас, мадемуазель Элизевин.
— Я вам верю, и падре Плюш тоже верит, правда?
Ерунда на постном масле
— Конечно… вполне достоверная история, сдается, где-то я уже об этом слышал, наверное в семинарии…
— Чего только не узнаешь в этих семинариях… А дамских историй там не рассказывают?
В деревне Толстокошкино (это недалеко от села Большие Барбосы) жила девочка Мотя. Она была очень хорошая. Никогда не ябедничала, не жадничала и не вредничала. И за такую хорошесть папа повёз её в Москву, в настоящий театр.
— Я вот сейчас подумал, Плассон, почему бы вам не сделать иллюстрации к моей Энциклопедии, ведь было бы славно, а?
Идёт Мотя по Москве, по сторонам глазеет. Вдруг видит – большой забор. А на заборе вот такими огромными толстыми буквами написано: «Все мальчишки – дураки».
— Вы хотите, чтобы я изобразил цепколапых?
«Вот это да! – подумала Мотя. – Ничего себе! Неужели так вот прямо все до одного – дураки? И Данила? И Вася? Нет, Вася точно не дурак, сам стихи сочиняет. И Данила тоже – слова знает английские. Нет, не может быть, чтобы все – дураки. Но ведь крупными буквами написано. Не будут же в Москве неправду писать. Вот плакат во весь дом висит: «В магазине «Супербазар» много всякой всячины!» Так в этом магазине и правда всё что душе угодно. Папа мне там разноцветный рюкзачок купил, а маме – гири здоровенные…»
— Ну, кроме цепколапых, там еще много всего… Я написал 872 статьи, выберете на свой вкус…
— 872?
— Отменная мысль, не правда ли, мадам Девериа?
Мотя всё время про надпись на заборе думала. Даже спектакль невнимательно смотрела. А после спектакля Мотя с папой пошли в гости к Мотиной четвероюродной сестре. Этой сестре было уже десять с половиной, и в одном ухе у неё висели сразу две серёжки.
– Я тут у вас на одном заборе такое прочитала, – шёпотом сказала Мотя своей четвероюродной сестре. – Что все мальчишки – дураки.
— В статье Море я бы не давал иллюстраций…
– А ты что, не знала? – удивилась сестра. – Вот деревня! У нас об этом все девчонки с детского сада знают.
— А падре Плюш сам рисовал для своей книжки.
– Как же так? – спросила Мотя. – А если какой-нибудь один мальчишка – не дурак?
— Полно, Элизевин…
— Только не говорите мне, что у нас объявился еще один ученый…
– То, значит, он всё равно дурак, – сказала сестра. – Потому что он – мальчишка.
— Это чудесная книга.
И Мотя решила, что если девочке уже десять с половиной и она носит две серёжки в одном ухе, то она в мальчишках лучше разбирается.
— Вы что, действительно пишете, падре Плюш?
— Да нет, тут нечто… особое. Это не то чтобы книга…
Мотя приехала домой в Толстокошкино, и к ней в гости пришли подруги – Анисья и Феофания. Мотя им про надпись рассказала. Анисья и Феофания засмеялись и поскорее убежали – всем остальным рассказывать.
— Еще какая книга.