— Что случилось?

— Я сталкеров привел.

— Кого-кого?

— Сталкеров. Они вооружены. Будите всех. Мало ли что.

11. Москва

Новый рассвет, как и просветлевший с рассветом свинцовый небосвод не принесли новых впечатлений. Все было как обычно. За бортом лунохода ниже тридцати по Цельсию. Ветер гонял снежную пыль над окрепшим настом. Косматые серые тучи совершали свой очередной виток над замерзшей и скрытой от солнечного света планетой. Новый день увеличивал расстояние от того страшного дня, когда миллионы душ взмыли в атмосферу черным пеплом, чтобы выпасть потом радиоактивным дождем, убив своими водами многих из тех немногих, что выжили в ядерном пожарище. Время шло неумолимо. Времени людские беды были нипочем. Оно шло вперед и тащило за собой остатки жизни в неизвестность беспросветного будущего. И только горстка людей знала причину, которая была весьма веской, чтобы бороться и надеяться. Экспедиция из Надеждинска продолжала свой путь с упрямством беспристрастного времени. В луноходе, который уже пересек погребенную под снегом московскую кольцевую автодорогу, было уже не пять, а девять человек. Машина теперь двигалась по территории бывшего Битцевского парка. Четверо сталкеров были жителями Москвы и раскинувшийся пейзаж, видимый сейчас в смотровые щели и перископ машины, был им знаком. Однако остальные люди затаили дыхание. Они были уже в Москве. Это не просто город. Да его ненавидели. Причем задолго до войны. И любили его. Это было и сердце России и вместилищем небывалой роскоши и безбедной жизни среди бедствующих регионов в лихие времена. Но если власть имущие своими деяниями обращали гневные взоры простого люда на Москву, то сам город, как дух былой истории и, вереницы ушедших эпох, был чем-то священным для русского человека. Здесь поднимали народ против захватчиков Минин и Пожарский. Об этом городе слагал строки в 1837 году воин и поэт Лермонтов. Отсюда парадным строем уходили на бой с агрессорами полки Красной армии в 1941. Город противоречий и контрастов, как сама многовековая Российская история, покоился в сугробах постядерного мира. Еще одно свидетельство тому, что все кончилось. Однако они были еще в парке, где из-за туманной взвеси снежной пыльцы на горизонте не было видно строений. Они находились на задворках бывшей столицы. Но тяжелые, горькие и в тоже время полные благоговения мысли уже овладели путешественниками. Особо болезненно воспринимали унылый пейзаж разоренного и заснеженного парка два космонавта, которые двадцать лет назад покинули цветущую и полную жизни столицу, отправившись в свой давно забытый полет на Луну.

Парк был опустошен ураганами, нещадно валившими деревья, и людьми, которые эти деревья растаскивали для отопления своих жилищ. По какому-то странному стечению обстоятельств, остался нетронутым большой славянский деревянный идол в виде мудрого старца из чьей бороды виднелся меч с широким лезвием. Очень похожий на тот, который применил прошлым вечером Варяг. Яхонтов взглянул на сталкера по кличке Барс. Из всей четверки он один бодрствовал. Остальные мирно спали, продолжая прерванный вторжением Николая ночной сон.

— Что это за истукан? — спросил искатель.

— Сварог, или Хорс, или что-то в этом роде, — ответил Барс, посмотрев в щель. — Тут часто язычники собираются перед походом. Это место «Лысая гора» зовется.

— Это они сделали?

— Да нет. Идол еще до войны был сделан. Декоративное украшение парка. Но после того как он уцелел, стали думать, что в нем какая-то сверхъестественная сила. Вот и поклоняются. Я лично не верю во все это.

Яхонтов кивнул и продолжил наблюдения. Они ночью довольно долго общались со сталкерами и, было ясно, что эти москвичи довольно дружелюбные и достаточно вменяемые люди. Объединение их групп оказалось весьма кстати сейчас. Сталкеры знали безопасную дорогу до Москвы, минуя поселения ненавидящих столицу мародеров. Варяг предполагал, что благодаря сталкерам они сэкономили как минимум день пути. Однако Яхонтов не говорил о цели их путешествия, считая, что такая информация будет лишней для ушей мало знакомых людей. Причина, которую он назвал, была достаточно правдоподобной для похода в Москву, они хотели найти там родственников. Точнее Алексеев и Макаров.

— А что за бункер там, в лесу был? — спросил Варяг у Барса.

— Где? Куда молодчик ваш пришел?

— Ну, — кивнул Яхонтов.

— Стратегический объект там был. Метеостанция. А под землей запасной командный пункт противоракетной обороны. Мы в прошлом году наткнулись в Мытищах на одного старого полковника. Он нам рассказал про некоторые такие объекты. Он уже при смерти был. Просил взять к себе сына в отряд. Вот и поделился информацией в качестве платы. Говорит, на таких объектах есть чем поживиться. Ну и отдал богу душу короче.

– Та женщина? – только и сказал он тихо.

— Понятно. А что с сыном стало?

– Она ждет меня.

— Мы этот бункер долго искали. Во время очередного рейда напоролись на пси-волков. Двое наших погибли. Среди них и парень этот. Жаль, смышленый был… Ну да ладно. Возьмем динамит и вернемся. Дверь там, зараза, хитрая.

– Ну, тогда давай посмотрим, есть ли там кто-нибудь, м-м? – бодро проговорил Марк, хотя прозвучало это довольно наигранно.

— А вы про объект «Субботний вечер» слышали? — спросил вдруг Сквернослов, вспомнивший рассказ космонавтов о их общении с землей на орбите.

Толкнув и приподняв одну из створок калитки, они проскользнули в образовавшуюся щель.

Барс удивленно уставился на Вячеслава, затем на Николая и их командира.

Густые заросли разнообразной растительности, сквозь которые они пробирались, некогда были украшением ландшафтного дизайна парка. Себ никогда особенно не увлекался садоводством, но и он смог распознать кусты рододендронов, азалий и камелий, которые дико разрослись у подножия высоких деревьев. Внизу из травяных джунглей высовывали свои пурпурные головки буддлеи, там, где кусты немного расступались, давая им жизненное пространство, красовались роскошные розовые или ярко-красные метелки вербены, возвышающиеся на тонких стебельках. Воздух был переполнен пчелиным гулом: то там, то здесь мелькали их пестрые тела, выделывающие в воздухе замысловатые пируэты. Если бы не столь печальные и странные обстоятельства, которые заставили его прийти сюда, Себ вполне мог бы насладиться дикой красотой этого парка.

— Откуда знаете про него? — спросил он, наконец.

Чем выше они поднимались, тем труднее становилось идти. Видимость составляла не более нескольких метров в любом направлении: десятилетиями здесь ничего не обрезалось и не вырубалось. Только хруст гравия под ногами говорил им, что они все еще на правильном пути. Пройдя еще сотню метров, сквозь свисающие ветви деревьев они увидели зеленую поляну.

— Да тоже военный один рассказывал, — пожал плечами Яхонтов и незаметно бросил злой взгляд на Вячеслава.

– Смотри сюда. – Марк коснулся белого камня, некогда опоясывавшего небольшой пруд. Сейчас вся поверхность пруда была покрыта густым слоем растительности. Часть каменной скамейки, также поросшая травой, выглядывала из зарослей, скрывающих воду. Чуть дальше высился проржавевший металлический остов фонтана, напоминающего раскрытый цветок. Развалины гротов и прочих дорогостоящих причуд, воздвигнутых когда-то семьей Пруденс Кари, были вновь отвоеваны природой.

— Вообще-то это он и есть. «Субботний вечер».

Все, что Себ знал о семье Кари, Марк рассказал ему накануне вечером. В 1920-х великая империя отелей, возглавляемая отцом Пруденс Кари, достигла таких размахов, что позволила ему приобрести полуразвалившийся загородный дом восемнадцатого века. Теперь его собственность неуклонно пыталась вернуться к своему прежнему состоянию, в коем пребывала до всех реставрационных работ.

Братья переглянулись.

– Впечатляюще, – только и смог вымолвить Марк, когда дом предстал перед ними на вершине холма.

— Вот уже мир тесен, — улыбнулся Варяг и снова зло посмотрел на Сквернослова. — Не думал я, что кто-то еще о нем слышал.

Первым впечатлением Себа было то, что дом действительно оправдывал свое георгианское происхождение, вероятно эпохи возрождения неоклассицизма. Этот дом вполне мог быть храмом в Риме или музеем в Лондоне. Огромное здание простой конструкции безо всяких вычурных украшений. Явный палладианский[51] стиль со строгими вертикальными линиями, портик с колоннами перед главным входом, нижний этаж опоясывают приземистые квадратные окна, верхние – вытянутые.

— Да, — кивнул Барс, явно чувствуя, что эти люди чего-то недоговаривают.

Вид дома и окрестностей соответствовал амбициозным чаяниям Хаззарда. Жулик-кроссдрессер, бессовестный симулянт, откосивший от службы в войсках связи, бывший заключенный, служивший барменом и аниматором в летнем лагере, своими сладкими речами об астральных проекциях, божественных сферах, астральных двойниках и райском поясе заставил Пруденс Кари отказаться от родительского гнезда, чтобы распоряжаться им по своему усмотрению. Многие сбивались стайками под сенью этих деревьев, чтобы послушать страстные речи «одаренного» доктора и поддержать его образ жизни своими капиталовложениями. Образ жизни, соответствующий рангу, в который он сам себя возвел. Хаззард, искренне веривший в то, что умел летать, взлетел на вершину социальной лестницы.

— Там вроде еще один ход из метро ведет. Нет? — произнес Яхонтов.

— Вы даже и это знаете? Да, полковник это тоже рассказывал. И что?

Между парковой зоной и самим домом когда-то террасами поднимались лужайки, поросшие теперь крапивой, сорной травой и зарослями ежевики. Террасы простирались до самого внутреннего дворика, вымощенного камнями и тянущегося вокруг всего здания.

— Ну, чего через метро не попробуете?

Марк и Себ с трудом стали подниматься вверх, стараясь ступать по дорожке, где ее было видно. Последнюю террасу перед главным входом окружал небольшой овальный сад в виде амфитеатра. Низкая ограда из кирпичей отделяла сад от дорожки, ведущей к крыльцу дома. Вся она тоже заросла сорняками и полевыми цветами.

Барс изумился и рассмеялся.

Обшитые панелями двери внутри портика оказались закрыты. Даже стекло в полукруглом окне над дверью, сделанном в виде цветка, было целым.

— Ну, вы даете ребята, вы что, с луны свалились?!

Подойдя ближе к стене, Себ увидел, что сошедшая кое-где краска и белая шпаклевка обнажили серую поверхность стен и кирпичную кладку. Мох клочковатой бородой торчал из щелей и неровной поверхности вентиляционного отверстия. Окна первого и второго этажей были закрыты ставнями, хотя на верхнем этаже они оставались открыты. Были они темными, и макушки деревьев отражались в них как в зеркале. Хотя что можно было бы увидеть в них, кроме потолка?

— В смысле?

Стоять, задрав голову, и смотреть в темноту было неудобно – это порождало внутри чувство незащищенности. Себ перевел взгляд на склон, по которому они только что поднялись, и огляделся по сторонам. Отсюда открывался отличный вид на мили вокруг: вереница холмов, тенистые поля и долины, обрамленные лесными участками.

— Да там, в метро ад настоящий. Вы не знали?

Исследуя окрестности дома, они обнаружили старый, как и всё здесь, заросший травой теннисный корт. Полусгнившая сеть валялась среди травы. Его окружали ряды яблоневых деревьев. Когда-то он был огорожен рабицей, порыжевшей от ржавчины и ощетинившейся выскочившими из земли кольями.

— Вообще-то нет, — Варяг мотнул головой.

Метров через двадцать от корта находилась практически нетронутая временем кирпичная стена, за которой был устроен еще один сад. Что бы ни было посажено здесь, оно буйно разрослось, устремив свои лохматые макушки высоко в небо. Слаборазличимые среди травы дорожки можно было определить по невысоким земляным насыпям вдоль них, тоже поросшим растительностью. Они сбегали вниз к парковой зоне, смутные очертания которой виднелись в конце усадьбы.

Хантерс Тор, казалось, не имел границ – этакая дикая бесконечность. Здесь уму и фантазии было где разгуляться для достижения еще более неизведанного.

— Ну, так знайте. Если есть на земле самое страшное место, то это именно московское метро.

Себ живо представил себе фигуры людей, одетых в белые просторные балахоны, сидящих за столиками внутреннего двора у парадной и задней двери. Как они любовались роскошным дизайном садов и видом на дальние холмы. Как они, должно быть, оживленно обсуждали свои путешествия в еще более отдаленные места, находящиеся за этими полями. Когда, невидимые невооруженным глазом, отправлялись в путь, пока их тела оставались недвижимыми и безучастными ко всему в этом большом белом здании.

— А что там случилось? — снова подал голос Сквернослов, считая, что этот вопрос не будет крамольным и Варяг не продолжит бросать на него злые взгляды.

Марк скинул с плеча рюкзак.

— Ядерный удар по Москве нанесли из метро, — мрачным голосом ответил сталкер.

– Здесь никого нет, Себ. – Рубашка на его спине была уже темной от пота. – Место совершенно покинуто. Годами здесь никто не появлялся. Все заперто и позабыто.

— Как это?

Себ отправился один дальше по дорожке, бегущей вдоль кирпичного забора, надеясь найти какие-нибудь надворные постройки. Слева он заметил арку в стене, а в ней – деревянную дверь, покрашенную широко разрекламированной зеленой краской. На двери висел тяжелый амбарный замок, покрытый коррозией. Нижняя часть двери практически сгнила.

— Не знаю как. Но знаю, что в трех местах рвануло. Сначала один взрыв, люди подумали. Что воздушный удар. Паника. Неразбериха. Полгорода ломанулось в метро. И после этого еще два взрыва.

— Так зачем они в метро бежали все?! — воскликнул Николай, с интересом слушая сталкера.

Когда тропинка неожиданно повернула, он наклонил голову, чтобы пройти под каскадом белых цветов, и, выпрямившись, замер от неожиданности, увидев прямо перед собой яркую интенсивность буйно цветущего розария. Даже на расстоянии двадцати футов он чувствовал наполнявший воздух ванильно-персиковый аромат цветов. Бабочки и пчелы, казалось, избрали это место для проведения воздушных состязаний: они летали кругами, порхали в воздухе, зависали над головками цветов, плавно спускались вниз или резко ныряли, скрываясь в розовых, красных и белых цветах. На ярком фоне листвы вечнозеленых растений это выглядело еще более воодушевляющим.

Как мог Себ объяснить неожиданный приступ новой волны беспокойства, внезапно охвативший его? Здесь, рядом с этими прекрасными цветами? Но чем дольше он смотрел на розы, тем больше ему казалось, что столь активная деятельность фауны скорее говорила о смятении и беспокойстве, нежели о восторге и упоении этими душистыми щедрыми дарами природы.

— Как зачем? Я же говорю, после первого взрыва народ подумал, что это воздушный удар. А метро московское лучше всякого бомбоубежища было. — Барс задумчиво покачал головой и вздохнул. — Я помню, еще до ядрены, когда студентом был, книжку читал фантастическую. Про ядерную войну. Точнее про жизнь после нее. Там люди выжили только в московском метро. Очень модная книжка была. До дыр зачитывали. Если бы я тогда на даче загородной у родителей не отдыхал то, наверное, первым делом тоже в метро побежал бы. — На лице сталкера появилась горькая усмешка. — Знаете, где я эту книжку купил?

Себ почувствовал усталость. Наклонившись, откупорил бутылку воды. Напряжение дороги до Тора, последовавшее за чередой бессонных ночей, брало свое. Все это утро нервы его были напряжены до предела. Точно, все дело в этом. Он прикрыл глаза и расслабился: терпкие ароматы и теплые солнечные лучи навевали дремоту. Он зевнул. На глазах выступили слезы.

— Где? — спросил Варяг, с сочувствием глядя на Барса.

— В метро! — громко ответил сталкер и вдруг залился каким-то истерическим и нездоровым смехом.

Вид этого заброшенного, но яростно цветущего сада заставил его мысли метаться. Он ощущал некоторую неловкость от чувства романтического наслаждения, которое он здесь испытывал, и легкий румянец, как в годы далекой юности, проступил на его щеках. В то же время близость этого самого места вызывала безотчетное беспокойство, граничащее с отчаянием. Этот сад, как он представлял себе, уже принадлежал кому-то, а он вторгся на чужую территорию и теперь будто чувствовал на себе чей-то испытующий взгляд.

— Черт! — спящий Аксай вскочил со своего места и схватил Барса за плечи. — Он про метро говорил? — спросил командир сталкеров у Яхонтова.

У него возникло подозрение, что даже цветы знали о его присутствии и не одобряли этого. Это было то место, где он никогда не хотел бы остаться один.

— Да, — Варяг кивнул. Было не понятно, что происходит с Барсом, который еще секунду назад казался вполне нормальным.

Себ отвернулся от роз и пошел обратно к дому, чтобы отыскать Марка.

— Твою мать! Братишка, зачем ты! — закричал старший сталкер.

– Себ! Себ!

Остальные москвичи тоже проснулись.

И какого черта так громко орать?

— Что с ним? — тихо спросил Николай у Армагена, который спал на его сидении.

– Ш-ш. – Себ приложил палец к губам.

— Да когда речь про метро заходит, с ним всегда такое. — Хачикян протер глаза и уселся рядом с Николаем.

Марк стоял сбоку от дома с расширенными от возбуждения глазами.

— А из-за чего?

– Что ты там говорил по поводу того, что тебя ждут?.. Смотри, двери со стороны патио заперты, а эта, боковая, открыта. Может, они хотят, чтобы ты вошел через черный ход? – он ухмыльнулся.

Когда Марк открыл перед ним боковую дверь, ноги Себа подкосились.

— Да, в общем… Девушка у него там погибла. Он сам метро любил раньше. Это ведь целая субкультура подземных романтиков в Москве раньше была. И на факультете учился метростроевском. И познакомился он с ней там, в метро. Она тоже студенткой была и в книжном ларьке подрабатывала продавщицей на одной из станций. Охотный ряд кажется. Мы с ним тогда уже знакомы были. Помню, он полгода места себе не находил. Все время ездил на ту станцию и пытался заговорить с ней. Да только смущался, покупал книгу и обратно. А потом я помочь ему решил. Ну, физиономия у меня кавказская. И так люди косятся, так я еще пьяного из себя изобразил, и приставать к ней начал. А тут он. Как дал мне в морду. Герой, — Армаген грустно улыбнулся. — Вот и познакомились. И книжка у нее в продаже появилась про метро. Она сама ее, сидя в ларьке читала. Короче нашли они общий интерес. Она славная была девчонка. Не пила не курила. Не испорченная столичной жизнью, полной соблазнов. Она долго смеялась, когда выяснила, что мы все инсценировали. Катюшка. Я сам в нее тайно влюбился. Но они с Борькой, с Барсом, хорошей парой были. Красивой. А потом поссорились. Глупость какая-то. По мелочи. Он на загородную дачу к родителям уехал. Я к нему. Не дури мол, братец, вернись к ней. Он тогда собрал на даче самые красивые цветы, что мама его выращивала, и решил поехать к ней и сделать предложение. А на следующий день… Все кончено было… Тэр аствац, сколько же таких изорванных судеб…

– Войдем внутрь. Освободим себя, – тихо, будто с почтением, произнес Марк. Но Себу от этого стало только хуже.

Юэн был здесь. Они хотели, чтобы он пришел.

Барс уже не смеялся. Истерика прекратилась. Он сидел на своем сидении и, повернув голову, тоскливо смотрел в смотровую щель. Аксай не убирал руку с его плеча и что-то тихо говорил товарищу. Барс в ответ лишь несколько раз кивнул. Затем повернул голову в сторону Николая и, вздохнув, сказал:

– Оставим папки с документами и уйдем, – сказал Себ, но он не был уверен, что Марк слышал его.

— Просто никогда не надо ссориться. Надо каждой секундой дорожить. Как последней. Я до сих пор простить себя не могу. И слезы ее забыть не могу в нашу последнюю встречу и первую ссору…

Половицы внутри здания уже стонали под весом Марка. Он зажег свой фонарь.

— С любимыми не расставайтесь. Всей кровью прорастайте в них. И каждый раз на век прощайтесь, когда уходите на миг, — сказал задумчиво Армаген.

* * *

Сквернослов сидел в каком-то напряжении и вдруг резко запустил руку в окно, соединяющее с кабиной водителя и, толкнув сидевшего за штурвалом лунохода космонавта, громко произнес:

– Занятно, здесь все еще что-то есть.

— Андрей, останови, пожалуйста.

Первая комната, в которой они оказались, была кухня. Над кухонными столами к облезлому потолку лестницей уходило с дюжину полок. На них стояли разрозненные предметы фаянсовой посуды, неполный комплект обеденного сервиза. Темно-синяя Aga[52] расположилась в противоположном конце кухни в нише в виде очага, выложенного кафельной плиткой. На ржавых конфорках все еще стояли кастрюли и сковородки. Разнокалиберные миски и стаканы выглядывали из стеклянных дверец шкафа рядом с плитой. Дюжины три покрытых плесенью старинных кулинарных книг валялись на двух больших обеденных столах, поставленных бок о бок посреди кухни.

— Что? Зачем?

Себ провел указательным пальцем по некоторым поверхностям, чтобы убедиться: все было покрыто толстым слоем пыли.

— Останови. Мне до ветру надо.

– Ею уже много лет никто не пользовался.

Вездеход остановился. Яхонтов осмотрел в перископ местность вокруг. Никаких признаков наличия людей или животных поблизости.

— Можно выходить, — сказал он. — Оружие не забудь. Я с тобой.

В ящиках стола они обнаружили лишь старый коробок спичек да несколько потускневших от времени столовых приборов. Создавалось впечатление, что здесь уже давно всё хорошенько обшарили.

— Не надо, — бросил Вячеслав и, схватив свой автомат, ловко и быстро выбрался через шлюз.

Дневной свет не проникал сюда сквозь плотно закрытые ставни. Расположенные за кухней холл и посудомоечная были обшиты панелями черного дерева, что придавало им строгий вид и делало окружающее пространство еще более темным.

Яхонтов посмотрел ему в след и хлопнул по плечу Васнецова.

Они двигались по дорожке, созданной светом, падающим сквозь открытую боковую дверь кухни. Лучи их фонарей пронизывали тьму, и пылинки, словно мириады капель бесконечного дождя, плясали в их туманном свете.

— Коля, ну-ка за ним давай.

Некогда на этих стенах висели картины. Теперь в холле стояли лишь пустая подставка для зонтиков да потертый табурет на деревянных ножках. На нем лежали тирольская шляпа[53], аккуратно сложенный шарф из желтого шелка и узкие кожаные перчатки, завершающие весь ансамбль.

Выбравшись на улицу, Васнецов не увидел брата. Вокруг лежали поваленные деревья. Несколько ржавых остовов машин. Со стороны сгнившего грузовика с железным фургоном послышался всхлип. Осторожно зайдя за машину, Николай увидел Вячеслава. Он стоял, облокотившись на давно лишенный колес грузовик и, закрыв ладонями лицо, тихо плакал.

Марк направил луч фонарика на одежду на табурете.

— Слава, что случилось? — с тревогой в голосе спросил Николай, подскочив к Сквернослову.

– Как ты думаешь, они могли принадлежать Хаззарду?

— Аленка, — мотнул тот головой.

Он сфотографировал их.

— Что? Что Аленка? С улицы Советской?

Себ едва ли мог его слышать – сердце бешено колотилось в груди и кровь стучала в висках. Он чувствовал, что глаза его вот-вот вывалятся из орбит от едва сдерживаемого приступа истерики. Малейший шум, кроме шороха их шагов и голоса Марка, приводил его в ужас, и он боялся, что его кишечник даст слабину.

— Да. Ее плитой бетонной раздавило во время землетрясения. А я не знал ничего, понимаешь? Мы когда к ангару подошли, я только тогда узнал. Помнишь трупы в мешках? Там она была. Спала со своей куклой после ночной смены в оранжерее и тут… Месиво… Ее вместе с этой куклой и похоронили, потому что там сплошное месиво… Все перемешалось… Господи, Коля, как же больно. Как больно-то! А тут эта история! Суки!!! Как так можно!!! Неужели они никогда никого не любили?! Сколько ненависти надо было, чтобы натворить такое с миром!!! С людьми!!! Суки!!!

За холлом располагались еще две большего размера комнаты. На одной из стен явно был виден потемневший след от снятой картины. Одну из стен занимали высокие книжные шкафы, их полки были пусты и покрыты толстым слоем пыли. На каминных полках не было ни безделушек, ни старинных вещиц.

— Славик, я…

Пустые мрачные пространства. Повсюду лишь паутина с иссушенными останками насекомых, грязные пятна на облупившихся стенах, полы испещрены пометом грызунов – ощущение скудости и нищеты, что подтверждало и отсутствие некоторых ступенек на лестнице.

— Коля уйди! Уйди, как брата прошу! Дай одному побыть хоть несколько минут! Уйди, пожалуйста!

Возможно, раньше в этих комнатах царила спартанская атмосфера. Наверное, их проветривали, солнце ярко освещало здесь каждый уголок, а из окон открывался чудесный вид на окрестности.

— Ладно. Ты это. Ты…

В самой большой комнате – гостиной – сохранилась даже кое-какая мебель: старинная оттоманка и два кресла с потертыми сиденьями и подлокотниками. Со спинки одного из кресел свисал клетчатый плед – как призрачное напоминание о ком-то, кто некогда сидел в нем.

— Брат, все нормально, — махнул рукой Вячеслав, продолжая лить слезы. — Только дай мне пять минут. А сейчас уйди.

Осмотрев все три комнаты, Марк поддался нетерпению и любопытству и принялся спешно рыскать повсюду, как будто время, отведенное им на обыск бывшей штаб-квартиры ОПИ, подходило к концу. Его ноги активно затопали по полу, а луч фонаря заметался из стороны в сторону, высвечивая стены, пол и потолок.

Николай нехотя побрел в сторону лунохода. Затем остановился в нескольких метрах от машины. Шар перископа медленно вращался на крыше. Задержал свой стеклянный глаз на нем и снова стал медленно поворачиваться. Это, судя по всему, Варяг осматривал горизонт. Васнецов решил не возвращаться в луноход. Во-первых, оставлять Сквернослова одного на улице нельзя. Во-вторых, он вдруг сейчас, наконец, осознал, что находится в Москве. Он почувствовал какое-то непонятное чувство гордости. Однако вкусить в полной мере это ощущение не давала история Барса и горе Вячеслава. Николай не был близко знаком с той Аленой, но когда его названный брат с ней общался, он часто ее видел. Сейчас Васнецов пытался вспомнить лицо девушки, но не мог. Он помнил, что она была красивая. Но черты ее лица ускользали от воспоминаний. Николай много слышал о любви, но точно знал, что это чувство знает только понаслышке. Он сторонился девушек из-за той истории с пьянкой. Он чувствовал, что не интересен противоположному полу из-за своей молчаливости и неспособности быть грубым, безмерно веселым и общительным. Он иногда чувствовал, что какое-то странное наваждение влекло его к девушкам, но склонность его характера к отчужденности была гораздо сильнее инстинктивного влечения. Конечно, Николай часто чувствовал сильные душевные муки оттого, что был лишен женского внимания и так необходимых порою ласк, но сейчас он был рад тому, что любви он не знал, и ему не о ком было тосковать. Видя, как сейчас страдают Барс и Сквернослов он, ощущая сочувствие к ним, одновременно радовался тому, что его сия чаша миновала. Зачем нужна любовь, если она делает такое с людьми? На ум снова пришла та песня, про черных людей незнающих любовь, и ему сразу стало стыдно за то, что в той боли, которую сейчас испытывал его названный брат, он умудрился найти для себя удовлетворение. Васнецов стал ругать себя за этот цинизм. Захотелось вернуться к Славику и обнять его. Но вдруг он услышал странный и знакомый скрип. Что-то скрипнуло после порыва ледяного ветра, и звонкое эхо вспорхнуло над пустошью бывшего Битцевского парка. Еще порыв. Скрип повторился. Качели?!

Не желая оставаться в одиночестве, Себ, как мог, поспешил за ним в столовую, откуда уже доносился топот. Это была длинная комната с огромным столом, но без стульев. За грязными стеклянными дверцами буфета не было ничего, кроме пустых пыльных полок. Под окном на обшарпанном ковре, покрывавшем бóльшую часть комнаты, виднелись четкие отпечатки ножек серванта.

Как только Себ появился в комнате, Марк заспешил дальше. Через какое-то время из другого конца коридора донесся его возбужденный возглас:

– Себ! Сюда! Быстро! – Словно он наконец нашел то, что очень долго искал.

Николай двинулся на звук. Обойдя луноход и толстый ствол поваленного и сгнившего дерева, он вдруг увидел, что это действительно качели. Как во сне. Только более ржавые и с погнутыми стойками. Метрах в пятидесяти от него. Здесь почему-то было немного снега. Вокруг виднелись остатки детских аттракционов. Лежащая на боку карусель. Во многих местах из клочков редкого снега торчали ржавые куски колясок и велосипедов. За скрипящими качелями виднелся остов повозки, в которую когда-то запрягали лошадей и они катали по парку детвору. Чуть дальше разбитая легковушка. Обгоревшие домики. Он сделал шаг вперед, и что-то хрустнуло. Николай опустил голову. Здесь много битого стекла и каких-то железок. Все это лежало на земле, и было странно, что тут практически нет снега. Были хорошо видны разбросанные предметы. Полуистлевшая корочка студенческого билета. Рваная милицейская фуражка. Пластиковая бутылочка с красочным узором из бабочек и соской на горлышке. Истрепанная кукла. Крохотный сандалик. Дамская сумочка. Связка ключей рядом. Разбитый мобильник. Кости. Человеческие? Разбитый игровой автомат и груда потерявших цвет плюшевых игрушек рядом. Большая детская коляска, видимо для двойняшек, придавленная какой-то трубой. Рваный рюкзак в виде кролика. Пластмассовый игрушечный автомат с торчащими из него проводами. Голова от большой куклы-младенца с пустыми глазницами. Велосипедное колесо. Кроссовок со следами крови и чьих-то клыков. Растоптанные очки. Большинство из этих предметов были давно забыты в мире подвалов Надеждинска, но Николай узнавал их. Он как завороженный смотрел на это немое свидетельство былой катастрофы и одинокий монотонный скрип качелей, казалось, сводил его с ума. Васнецов все больше погружался в гипноз этого звука. Какая-то лень и полная апатия охватила тело. Даже моргал он как-то медленно. И неторопливо подняв взгляд, совершенно автоматически и безразлично заметил, что качели не раскачиваются на ветру, так как порывы стихли уже. Но скрип продолжался, все больше сверля рассудок. Николай улыбнулся, чувствуя дурман в голове и отсутствие ощущения страха и холода. Тело все стало мягким и невесомым. Веки отяжелели и опустились, затягивая его в сон. Он так и уснул бы, стоя посреди этих разбросанных вещей и окутанный звуком, слышимым только им одним, но его в чувство привела автоматная очередь.

– Иди посмотри. Это его кабинет? Как ты думаешь?

Эта комната действительно когда-то служила кабинетом. Здесь все еще стоял старинный дубовый письменный стол. Столешницу занимали открытая переносная пишущая машинка марки Remington, два карандаша, каменное пресс-папье и пустой бокал синего стекла. Полки над столом были пусты.

Николай упал наземь и часто моргая, стал озираться, с удивлением понимая, что какая-то сила его едва не утянула в неизвестность. Он успел заметить люпуса. Раненный автоматной очередью мутант взвизгнул и, прихрамывая, пытался убраться прочь.

– И взгляни, что здесь еще есть!

— Аксай! Вали его! Не дай уйти! — послышался крик Барса позади.

Фонарь Марка осветил поверхность стола под закрытым ставнями окном. Там, выстроенные в ряд, стояли фотографии в деревянных рамках. Марк принялся доставать их, сдувая пыль. Это были девять портретов.

— Армаген! Возьми пацана на прицел! Глянь что с ним! Он уже обращенный может быть! — услышал Николай голос Аксая. Снова раздалась автоматная очередь. Ей вторили глухие щелчки ВССа.

– Вот Пруденс Кари, когда она еще была молодой, – сказал Марк, указывая на первый портрет. – Я уже видел такую фотографию.

— На меня смотреть! — Над Васнецовым склонился Армаген. Он наступил на выроненный Николаем автомат, прижимая его ногой, и целился своим оружием Васнецову прямо в лицо. — На меня смотреть!

Она была черно-белая. Изображенная на ней привлекательная девушка с темными волосами смотрела через плечо на зрителей. Себ прикинул, что фото было сделано не раньше начала тридцатых.

Николай совершенно не понимал, что происходит. Откуда взялся люпус и почему Армаген в него теперь целится?

Две цветные фотографии запечатлели пожилую женщину рядом с цветочной клумбой, вполне возможно, они были сделаны где-то здесь, в заброшенном ныне саду. И это уже семидесятые.

— Убери валыну, чурка! — послышался яростный вопль Сквернослова, показавшегося за стволом поваленного дерева и взявшим на мушку Армагена.

– Думаю, это тоже она, только значительно старше, – предположил Марк. И вдруг внезапно воскликнул, напугав Себа: – Вот он!

— Ты не понимаешь… И не называй меня чуркой, баран!!!

Марк ткнул коротким толстым пальцем в еще одну рамку. Портрет изображал невысокого, стильно одетого мужчину с тонкими чертами лица, острыми скулами и темными глазами. Он был миловиден и даже по-своему красив.

— Не целься в Хачика, — за спиной Вячеслава показался Сабзиро, который ткнул свой пулемет Вячеславу в спину. — Я за него порву любого.

– Мастер!

— Ниже-нуля, ты тоже баран, не называй меня Хачиком! Парень, а ты в глаза мне смотри!

Тот же мужчина был и на следующей фотографии. Здесь он стоял, задумчиво глядя куда-то вдаль, волосы набриолинены, в петлице – гвоздика. Все это походило на фото из портфолио, сделанное сразу после окончания Второй мировой.

Глухой удар приклада по затылку Сабзиро свалил его с ног. Варяг прижал ствол своего Калашникова к шее пулеметчика и рявкнул:

Еще в одной золоченой рамке этот же мужчина, но значительно старше, одетый в светлый плащ, в маленькой тирольской шляпе стоял возле «ягуара» модели E-Type. Фотография выцвела на солнце, но у Себа не было никаких сомнений, что сделана она была в шестидесятые. Некий нарочитый налет таинственности придавали образу этого человека черные кожаные перчатки и темные очки с овальными линзами. Он стоял, положив одну руку на крышу своей спортивной машины. Денди стал взрослым.

— Не дергайся!

– А это кто? – спросил Себ, указывая на три последние фотографии.

В этот момент между сгоревшими остатками декоративных домиков появились гонявшиеся за люпусом Аксай и Барс.

Здесь была совсем другая женщина. Худенькая и гибкая как ива, очень сильно, но со вкусом накрашенная.

— Мужики! Спокойно! — Крикнул командир сталкеров, поднимая свой ВСС стволом вверх.

На одной фотографии она в простом черном платье держит в одной руке бокал шерри, через другую перекинута меховая накидка – единственный шикарный предмет, создающий некий театральный эффект. Одна бровь выгнута дугой, демонстрируя ее насмешливое и даже пренебрежительное отношение к тому, кто стоит за камерой. Искры озорства и кокетства прячутся в ее заманчиво-соблазнительных глазах. Она стоит почти строго в первой балетной позиции, широко развернув острые носы своих босоножек на высоких каблуках. Тонкий нейлон поблескивает на ее изящных лодыжках. Элегантная, очаровательная, даже сексуальная, она стоит у того самого камина в одной из комнат, который не раз попадал в луч фонаря Себа.

Себ перевел взгляд на второй снимок. Крупный план красотки в шляпке с дымчатой вуалью, под которой подведенные черной тушью глаза выглядят кошачьими, длинные густые накладные ресницы придают лицу больше женственности. Яркие, темные, чуть приоткрытые губы тронуты таинственной улыбкой. Сирена.

— Какого хрена тут твориться? — Зло прокричал Яхонтов. — Почему ваш в нашего целится?

– Это Диана? Как думаешь? – спросил Марк. – Вот, посмотри: линия носа, разрез глаз – все, как у мужчины на фото, видишь? – Он поднес ближе одну из ранних фотографий Хаззарда.

— Он обращенный может быть! — ответил Аксай.

Марк был прав. Это, несомненно, был Хаззард, довольно убедительно перевоплотившийся в очаровательную светскую красотку. Никакой театральщины и выпендрежа. Это была искусная имитация женщины без намека на принуждение или самолюбование. Это вполне мог быть портрет кинодивы.

— Что это значит?

— Армаген! Спроси его!

На последней фотографии трансвестит уже много старше, одет в длинную норковую шубу. Мех блестит в лучах солнца. Волосы убраны под шляпу, или скорее высокий белый тюрбан, глаза полностью скрыты за темными стеклами очков. На щеке под глазом – маленькая аккуратная мушка. Длинные сатиновые перчатки покрывают хрупкие руки, а высокие кожаные сапоги – наверняка любимый фетиш этого человека – подчеркивают стройность ног, придавая еле уловимый оттенок эротики. Возраст, очевидно, превратил альтер эго в нечто более властное и высокомерное, проявив его истинную сущность. Озорство и миловидность пропали с этого холодного располневшего, но все еще красивого лица.

Хачикян, не сводивший ни взгляда, ни автомата с Николая кивнул и стал, четко проговаривая буквы, говорить:

Себ был до глубины души поражен эксцентричностью Хаззарда: и его гендерной идентичностью, и тем, с какой заботой и энергией он холил и лелеял свою женскую половину. Образ Дианы никак не вписывался в то временное помешательство, которое овладело Хаззардом при создании второго сборника его «странных жизненных переживаний».

— Парень, ты только не волнуйся. Просто ответь на мои вопросы. Ты понимаешь меня?

Жизнь этого человека была слишком насыщенной, чтобы вместиться в какое-нибудь одно «переживание» из тех, что были в его распоряжении. Несмотря на свое собственное затруднительное положение, Себ не мог отрицать, что даже от фотографий этого мастера лжи и изворотливости, театральных эффектов и переодеваний веяло какой-то непреодолимой силой. Его кричаще безвкусные истории с частой сменой низкооплачиваемой работы, тюремным заключением и подделкой документов не помешали ему достичь необычайных успехов. Он умудрился достичь таких высот, каких не достигал ни один облаченный в скудные одеяния бородатый гуру или самопровозглашенный пророк того времени. Несомненно, Хаззард был большой оригинал.

Недоумевающий Николай с удивлением обнаружил, что лежит на снегу. Вся эта детская площадка давно покрыта снегом и нет тут тех предметов, которые он так заворожено разглядывал. По крайней мере, на поверхности нет. Он уставился на Армагена и кивнул.

– Все это чертовски невероятно!

— Как тебя зовут? — спросил Хачикян.

Марк сфотографировал портреты на планшет, который затем сменился в его руках миниатюрной камерой.

— Что?

– Знаешь, кому стоило бы прийти сюда и заснять все это? Этому парню, Кайлу Фриману[54]. Люблю я то, что он делает!

В глазах Армагена появился испуг, и он отступил на полшага.

Себ посмотрел на потолок:

— Как зовут тебя?!

– Пойдем наверх.

— Николай… Васнецов…

– Выйдем отсюда и освободим себя наверху.

— Как меня зовут?

– Марк. Пожалуйста. Перестань это говорить.

— Армаген? Да что происходит?

* * *

— А брата твоего как зовут? — продолжал спрашивать сталкер.

Голые доски пола усиливали звук их шагов. Когда они входили в круг, очерченный фонарями, шаги звучали так, словно каблуки ботинок были подбиты металлическими набойками. Концы лучей то и дело упирались в коричневые стены, за границей лучей тьма сгущалась. Создавалось впечатление, что они шли по огромному пустому колодцу. От пыли оба попеременно чихали, будто один передразнивал другого.

— Славик… Что тут такое?

— Какой это город?

На втором этаже была кромешная тьма. Направо и налево от лестницы уходил длинный широкий коридор, проходящий через все здание, по обеим его сторонам располагалось двенадцать комнат. Как и холл внизу, коридор был отделан деревянными панелями, а двери комнат выкрашены желтоватой эмульсионной краской.

— Москва. — Васнецова уже стало злить неведение. Что могло послужить такому поведению сталкеров и куда подевалась площадка не запорошенная снегом?

Все двери спален были распахнуты, внутри них деревянные панели были обрамлены тонким бордюром, на котором когда-то крепили картинки или фотографии. Обои на стенах пожелтели от времени. Краска лохмотьями свисала с испещренного трещинами потолка. Только кровати, казалось, ждали новых гостей и спонсоров ОПИ. Они были аккуратно заправлены. Сложенная белая простыня лежала на каждой кровати поверх кремового одеяла. Вся прочая мебель была вынесена, оставив на деревянных половицах темные проплешины и царапины.

Армаген взял автомат левой рукой за цевье и опустил его, протянув правую руку Васнецову.

– Вот откуда они проецировались, – сказал Марк, оглядывая все расширившимися от возбуждения глазами, когда они вошли в первую комнату. – Прямо из этой комнаты. Невероятно, правда?

— Прости брат. Проверить надо было.

В этом действительно что-то было. Взгляд Себа блуждал по стенам, как будто он и сам надеялся увидеть здесь смутную фигуру астрального двойника, застывшую в воздухе над своим привязанным к земле телом. Но он не чувствовал восторга – лишь смутное беспокойство.

— Что проверить? — Николай поднялся на ноги, приняв от сталкера помощь в виде протянутой руки.

Запертая дверь перекрывала вход на лестницу, которая вела на следующий этаж. Именно там, должно быть, жил Хаззард.

— Аксай, вы его вальнули? — спросил Армаген, обращаясь к командиру.

– Не надо. Пожалуйста, не надо, – проговорил Себ, когда Марк навалился на нее и принялся толкать, стараясь выбить ее из дверного косяка. – Давай еще раз осмотрим нижний этаж. Там наверняка есть подвал.

— Да, — тот кивнул. — Добили.

Себ внезапно осознал, что у него не хватит мужества подняться выше. Что бы ни было там, наверху, он еще не был готов увидеть это. Ему нужно было спуститься вниз и собраться с мыслями, перед тем как Марк проложит дорогу к тому, что осталось наверху.

Васнецов поднял свой автомат и толкнул прикладом Хачикяна.

* * *

— Я спрашиваю что проверить?! Какого хрена тут происходит?!

— Спокойно брат. — Армаген развел руки. — Это же пси-волк. Он тебя обратить мог.

Около кухни, за дверью, которую они сначала по ошибке приняли за дверь в кладовую, находилась лестница, ведущая вниз. Спустившись, они оказались на каком-то складе. Облезлые стены были покрыты переплетением ржавых труб и позже появившимися здесь светодиодными лентами.

— Куда обратить?!

Еще один, более короткий лестничный пролет вел к большому широкому люку, который, вероятно, использовали при доставке продуктов и топлива, необходимых для содержания такого большого дома. Самым примечательным было то, что по всему помещению высились металлические шкафы, на которых в хронологическом порядке стояли даты. Это был архив ОПИ.

— В свою веру, — хихикнул сталкер, но, поняв, что его шутка осталась непонятой, сделал снова серьезное лицо. — Ты что, про пси-волков не слыхал?

Не теряя зря времени, Марк тут же кинулся к открытым ящикам. Его пальцы забегали, перебирая документы в картонных папках, фонарик он крепко держал зубами.

— Это люпус был!

– Посмотри сюда, – сказал Себ, указывая лучом фонаря на пространство вокруг двух столов. Это место сразу поразило его своей сравнительной чистотой.

— Люпус, мупус, какая разница? Пси-волк. Они ультразвуком волю человека подавляют и съедают его потом. Но иногда, они просто глушат разум и не трогают жертву. А человек забывает все. Не соображает ничего и убивает всех подряд. Человечину жрать начинает как волк. Зомби, понимаешь?

– Что? – поинтересовался Марк, не поворачивая головы.

— Наши люпусы так не делали, верно, Варяг? — Николай взглянул в сторону Яхонтова.

– Пол.

Тот, наконец, убрал автомат от горла, лежащего на снегу Сабзиро, и ответил:

На полу ясно были видны следы, словно кто-то ходил здесь туда-сюда, еле передвигая ноги. Следы практически не были покрыты пылью, да и сами поверхности столов не были сильно запылены. На одном из них лежали канцелярские принадлежности – шариковые ручки, копирка – относительно современные и почти новые.

– Здесь совсем недавно кто-то был.

— Старые, да. Просто волки видоизмененные. Но другие, новые, про которых я слышал, вроде гипнотизировать умеют.

Под столом тоже обнаружились отпечатки ног. Протоптанная ими в пыли и мусоре дорожка вела к шкафам и от них.

— Ну, вот видишь, — Армаген хлопнул Николая по плечу и повернулся в сторону Сабзиро. — Ниже-нуля, брат, как ты там, живой?

Марк, моргая, поднялся с колен.

— Башка болит, и жрать охота, — проворчал, вставая, здоровяк.

– Юэн?

— Значит все в порядке, — хмыкнул Хачикян.

Себ кивнул.

К Васнецову подошел Аксай.

– Думаю, этот сукин сын был здесь.

— Парень, тебе очень повезло. Лучше быть мертвым, чем обращенным.

– Но взгляни вокруг, – проговорил Марк, указывая на царившее всюду запустение. – ОПИ больше не существует. Твой приятель пробрался внутрь и утащил несколько папок. Здесь есть гораздо больше, чем отчеты по пациентам, Себ. Вот в этом, первом, полно финансовых документов. Банковские отчеты. Счета за коммунальные услуги. Выручка. Многие документы хранятся здесь десятилетиями. Доказательства ведения хорошо поставленного бизнеса и домашнего хозяйства. Да это просто пещера Али-Бабы. Ах, как это все чертовски занятно! Ответы на все вопросы – как существовала эта организация, кто ею управлял – находятся в этом подвале. – Марк вернулся к шкафам.

— Я тут видел что-то. Снега не было. И все вещами всякими усыпано. И скрип постоянный такой и пронзительный. — Васнецов растерянно взглянул на командира сталкеров.

Скрип выдвигаемых ящиков действовал Себу на нервы.

— Понимаю. Это все волчьи штучки. Ты на грани был. Смекаешь?

– И ничего не тронуто, Марк. Как долго все это здесь хранится? Как это возможно: такой большой дом, огромная усадьба? Никаких наследников, никакого завещания, никаких судебных процессов? И никто не занимает это здание? Я на это не куплюсь.

— Да тут все на грани были, — зло проговорил Варяг. — Предупреждать надо. Сейчас поубивали бы друг друга на радость волкам. Поехали дальше.

Из своего рюкзака Себ достал папки с документами, которые Юэн забрал из этой самой комнаты. Он сложил их стопкой на столе. Из рюкзака Марка он достал вторую часть этих документов и сложил еще одну стопку рядом с первой. Процесс возвращения документов доставил ему некоторое облегчение, но это был не более чем просто жест доброй воли: он все еще чувствовал, что этого было недостаточно.

* * *

Оставив архив, Себ решил обследовать всю подземную территорию. Кирпичная стена скрывалась в тени и казалась серой там, где солнечным лучам удалось пробиться сквозь толстый слой грязи на окнах под самым потолком. Насколько ему удалось разобраться, в стенах были сделаны специальные ниши, в которых хранились краска, садовая мебель, какие-то проржавевшие инструменты, сотни пустых бутылок из-под вина, покрытых пылью и паутиной.

Еще он нашел каминную кочергу, неиспользованные электрические лампочки, бейсбольный шлем, гнилые шезлонги, сломанные теннисные ракетки, кучу насквозь промокших, как будто побывавших в наводнении, матрасов, старую железную раскладушку и почти сгнившую инвалидную коляску.

Луноход пересек кольцевую развязку, где сходились Севастопольский и Балаклавский проспекты и улица Обручева. Снежный покров здесь был грязного цвета и весь испещрен многочисленными вереницами следов. Тут были и снегоступы, и просто обутые ноги и звериные лапы и лыжи. Даже след от лыжно-гусеничного снегохода. Казалось, что тут бурлила жизнь, но кроме этих следов, никаких иных признаков видно не было. Видимо здесь давно не выпадал снег, и редкие путники оставляли следы, которые скапливаясь, создали иллюзию интенсивного движения. Облака плыли совсем низко. Казалось их рваные космы, вот-вот заденут крыши некогда жилых многоэтажек, растянувшихся вдоль проспекта и уходящих к туманному горизонту.

В конце осмотра он натолкнулся на стопку картонных коробок. Они были заклеены и выглядели более новыми, нежели вся рухлядь в этом подвале. На них стоял штамп: «Отпечатано в Кру[55]».

Николай еще толком не пришел в себя, вспоминая недавний инцидент с мутантом. Сам факт того, что зверь может проецировать в разум человека какие-то реальные образы и делать из него покорного зомби, не укладывался в голове. И с трудом верилось, что именно он едва не стал жертвой мутанта. Казалось, что что-то может произойти плохое с его спутниками, но только не с ним. Но именно с ним едва не случилось то, что было бы непросто смертью. Умер бы только его разум, но тело жило бы дикими волчьими инстинктами. Каково это? Чтобы он чувствовал, превратившись в зомби? Почему пси-волк внушал ему именно детскую площадку и откуда он знал о его снах со скрипящими качелями? Сталкеры сказали, что там была именно детская площадка и, возможно, он видел реальные вещи скрытые снегом. Только теперь, снова и снова переосмысливая то что с ним произошло, Николай стал отчетливо понимать насколько он был близок к смерти. И не абстрактной, которой он боялся, как и любое живое существо, а реальной, которой и испугаться можно не успеть.

Себ распечатал верхнюю коробку и отодвинул пузырчатую обертку. В коробке были книги. По крайней мере две дюжины копий одной и той же книги. Во второй распечатанной коробке его ждали те же две дюжины книг. И это были книги автора, которого он очень хорошо знал, так как в данный момент этот самый автор стоял в архиве ОПИ и шумно ворочал ящиками.

«Мутации Теофаника» Марка Фрая! Вот кто был ответственен за полную пропажу единственного издания давно вышедшей из печати и уже более нигде не издаваемой книги.

— Я думал, что город весь в сплошных руинах, — разорвал тишину голос Яхонтова, смотрящего в перископ на уцелевшие здания.

От царившего в голове сумбура Себ едва удержался на ногах.

— Руины есть. И немало. Но там где заряды взорвались. — Кивнул Аксай. — В других местах либо от времени, либо от боев разрушения. А по площадям только в зонах поражения. Самые страшные разрушения в районе Курчатовского института. Там вроде самый мощный заряд был. На станции метро «Щукинская». Видимо по институту и били. Там от парка Покровское-Стрешнево, до улицы Паршина и от улицы Зорге до Строгинской поймы все снесло.

– Марк! – закричал он, ухватившись за коробку с книгами. – Марк!

— А первый заряд, где рванул?

– Себ. Себ. Себ, – почти шепотом отозвался Марк, стараясь подавить волнение, звучащее в голосе.

— В Ботаническом саду. Ну, тоже в метро. Но заряд какой-то хитрый был. Он ближайшие станции только сжег, а все поражающие факторы в основном на поверхности были. Может он и не в метро был а в подвале каком. Вот тогда все и подумали, что ракету по Москве запустили. И весь город в метро бросился, искать спасения. И тогда одновременно рванули в глубине и на Щукинской станции и на станции Лубянка. Хотя я слышал, что не на Лубянке, а на станции «Охотный ряд» было. Сейчас и не разобрать. Говорят, на улицу из многих станций и колодцев огненные фонтаны били в сотни метров. Вообрази, что с людьми было.

Себ вышел из ниши и вступил в луч его фонаря, который шарил по проходу в поисках Себа. Кроме силуэта головы Марка, ничего не было видно.

Снова услышав о метро, Барс вздохнул и повесил голову.

– У нас гости, – с трудом прошептал Марк.

— А сколько вообще людей выжило в Москве? — спросил Варяг.

– Что?

– Тише, тише. Там, снаружи.

— Да кто его знает. Только в первые три удара, наверное, миллиона четыре убило. Там ведь после Курчатовского взрыва пойма просела и Химкинское водохранилище цунамием прошлось по многим районам города. А это еще жертвы. Сотни или даже тысячи в давке от паники погибли. Потом в тот же день этнические чистки начались. Кто-то виноватых искал, кто-то город под контроль взять пытался. Всякие банды оживились. Черт, да тут такое творилось! Потом тысячи или сотни тысяч погибли во время исхода из Москвы. Короче никто не считал. Сейчас во всем городе сотня или две тысяч людей.

Себ подошел к Марку.

— Ого! — Сквернослов присвистнул.

– Я увидел, как кто-то прошел мимо окна. Там. Наверху. Чьи-то ноги.

— Чего ого? С тем рвением, с которым они друг друга продолжают убивать, это ненадолго.

– Тогда выключи свой идиотский фонарь, – сказал Себ, выключив свой.