— Чего надо… вход запрещен… А… — Петр вспомнил, откуда знает этого парня.

Она стояла на четвереньках в десяти шагах от него возле валуна и вглядывалась в путаницу колючих ветвей, которые к этому валуну прибило ветром. Торак подошел ближе, и она нервно воскликнула:

— Погоди! Не смотри…

— Вот решили к вам в гости заскочить, — начал Михал, стараясь не замечать кавардак за спиной у Петра. Хаос ящиков, коробок, свертков, мешков, бутылок.

Он отодвинул ее плечом. Среди ветвей виднелся клочок серо-черной шерсти. Шерсти Волка.

— А где Даша?

Ренн потянула Торака за руку. Он вырвался и стал яростно, голыми руками разгребать завал, стремясь добраться до того, что там лежало, покрытое ледяной корой.

— Наверху…

Ренн, угрем нырнув в колючие заросли, опередила его.

— Что с ней?

Тораку показалось, что весь его мир съежился до размеров серой шкурки, лежавшей под скалой.

— А то не знаешь?

И тут он услышал голос Ренн, доносившийся словно издалека:

Мучительная тишина.

— Это не Волк, Торак. Это не Волк!

— Вообще-то мы приехали узнать, нет ли тут какой-нибудь работы, — опять начал Михал.

Осторожно, пятясь назад, она выползла из норы, сжимая в рукавице кусок волчьей шкуры.

— Здесь? С моей подачи точно нет. — Петр повернулся к складу. — Есть хотите?

Это была полоска шириной примерно с ладонь, скатанная в трубку и промерзшая насквозь.

Михал покачал головой.

— Ее туда специально подложили, — сказала Ренн. — Словно кто-то хотел, чтобы мы непременно ее нашли. Смотри, как тщательно она выделана, а края даже проткнуты шилом, как для шитья. Похоже на чей-то племенной знак.

— Да вы не стесняйтесь. Все равно у нас недостача. — Петр опустился на коробку из-под яиц. Свесил руки. Снова молчание.

— Да, так и есть.

— Даша тебе не говорила, что мы приедем?

Торак взял у нее скатанную шкуру и попытался ее развернуть. Сверток затрещал, и оттуда что-то выпало. У Торака все поплыло перед глазами, когда, наклонившись, он поднял с земли маленький амулет хранителя племени Тюленя. О, как хорошо был ему знаком этот поворот гладкой тюленьей головы! Как часто в детстве он пересчитывал крохотные когти на ластах искусно вырезанного зверя. С трудом подняв глаза, он сказал: — Эти вещи принадлежали моему Отцу.

Ренн с изумлением уставилась на него.

Петр покачал головой.

— Его мать была из племени Тюленя, и он всегда носил этот амулет. — Торак мучительно сглотнул. — Это он оставил его здесь — как знак нам. Он ведь уже несколько раз просил меня о помощи, а я ему не помог. Я отправился искать Волка…

— Ты должен был это сделать, — сказала Ренн. — Волку ты сейчас нужен больше всего.

— Ну, что тут такое? — Какой-то мужчина в черном сатиновом халате. — Очередной бардак?

— Но я отвернулся от своего Отца… — горестно продолжал Торак. — Вот почему он оставил мне это.

— Вот складываю товар, привезли недавно… — неуверенно оборонялся Петр.

— Нет! — Голос Ренн звучал почти жестко. — Это оставил не он. Это токороты.

— Оно и видно, — иронически заметил мужчина. — А эта парочка? — Он хмуро покосился на Михала с Евой. — Убирайтесь, да поживее! Наркоманы в складе! Прямо цирк. Какой уж тут порядок!

— Откуда ты знаешь? — крикнул Торак. — Ну откуда тебе-то знать?

Неужели заметно с первого взгляда?

— Я, конечно, не могу быть совершенно уверена. Но я точно знаю: Эостра по всему Лесу разослала своих токоротов. И того филина тоже послала она, и ледяной дождь. А цель у нее одна: разлучить нас. Но пока ей сделать это не удалось. И разлучить нас с Волком ей тоже не удастся!

Они вышли в коридор к туалетам. Петр так и остался сидеть на ящике.

— А мой Отец? — растерянно спросил Торак. — Как же мой Отец?

Хорошо, а теперь как? Михал снова заглянул на склад.

Ренн отвернулась, посмотрела на искалеченный Лес, потом снова повернулась к Тораку:

— Что все-таки с Дашей?

— А это, возможно, вовсе и не он.

— Свалилась она вчера. Тут все и всплыло. Она мне лапшу на уши вешала, будто завязала. Вроде бы бросила, ради меня. А сама втихаря под язык ширялась… Дурак я, дурак…

— А если он? Что тогда?

Михал присвистнул.

— А если это он, — сказала Ренн, не моргнув глазом, — то ты все-таки поступил правильно, когда пошел искать Волка. Потому что Волк жив! А твой отец мертв. А с мертвыми иметь дело нам нельзя.

— А если недостача на складе — ее дела, если она на кайф таскала, тогда мы оба в дерьме! — накинулся Петр на Михала.

Глаза Торака гневно сверкнули, но Ренн ни на шаг не отступила и взгляда не отвела.

— Я ничего не брал, — защищался тот.

— Он мертв, Торак. Мертв. И как бы ты ни хотел, ничто уже не сможет вернуть его назад. Волку, живому Волку, ты нужен гораздо больше!

— Да уж, конечно. Ты тоже нам сильно помог. И все вы! Ни одна сволочь не позвонила, что она снова ширяется. Козла отпущения из меня сделали!

— Но я ведь…

* * *

— Не трепись, будто не знал, — перебил Петр. — Что, полгода не виделись?

Храня недоброе, колючее молчание, они вернулись к шалашу. Потом собрали столько топлива, сколько могли унести с собой, и Ренн сделала для них обоих маски из кусков мягкой оленьей кожи, чтобы защитить глаза от ледяного сияния. Торак тем временем проверил, сколь велики у них запасы провизии: мешочек с лесными орехами, несколько лепешек из лосося, несколько ломтиков вяленой конины да немного брусники. Он хотел забрать с собой тот — отцовский! — клочок волчьей шерсти, но Ренн покачала головой:

Виделись. Два дня назад.

— Нет, Торак. Нельзя брать себе вещи мертвого!

— Все вы подонки. Подлые, безмозглые торчки. А теперь уматывай!

И он подчинился этому требованию, но амулет в виде тюленя решил все же оставить себе. Ренн, взглянув на него, возражать не стала. Она лишь попросила Торака непременно завернуть амулет в рябиновую кору, прежде чем он сунет его в свой мешочек с целебными снадобьями.

Он вскочил с коробки из-под яиц и с грохотом закрыл за собой дверь. Изнутри тут же заворочался ключ.

Торак чувствовал, как сильно ей хочется вновь наладить отношения между ними, но продолжал упрямо молчать. Она же не слышала, как Отец звал его в ночи! Разве может она это понять?

Они тащились вниз с горы по проселку. Часа через два зайдет солнце. Недолгим было гостеприимство этой долины. Холодная ночь в горах, а утром роса.

Ледяной дождь уничтожил всякую надежду отыскать след Волка, но за день до бури Волк шел на юг, туда они и решили направиться.

А как же новая жизнь? Новая жизнь старых торчков. Смех, да и только.

Однако сделать это оказалось почти невозможно. Лед, злобный родственник снегопада, посылал им в глаза тысячи острых осколков, когда они проламывались сквозь замерзший подлесок. Лед заставлял их без конца падать и больно их наказывал, когда они падали. Вскоре оба покрылись синяками и ссадинами, но пройти сумели совсем немного.



Время от времени Торак останавливался и воем звал Волка: «Я ищу тебя, брат мой!» Но Лес возвращал его призывы назад без ответа.

— Раздобыл я, значит, белый халат, забрался по утрянке в больницу, накинул халат и давай водить по коридорам бабок, вроде я санитар. А сам присматриваюсь, что к чему.

Наконец они добрались до замерзшей реки. Торак увидел труп дикого селезня, запутавшегося в обледеневшем тростнике. Блестящая зеленоватая головка селезня вмерзла в лед. Торак приложил руки к губам и завыл еще громче.

Да, далеко шагнул наш Гонза, подумал Михал. Заливает целой команде, те аж рты поразевали. Одни кролики. Смена караула. Наши старики, для которых Гонзичек был только шестеркой, давно уже в зоне или просто в заднице. Кроме Рихарда. И нас. Пока. Чудес не бывает. Хэппи-энд в горах. Ха-ха-ха! А этот молодняк, который черт знает где понабрали Рихард с Гонзой, таращит глаза от удивления. Вот только я на его месте про такое бы не звонил.

Ответа не последовало.

— Что делать, если в этой чертовой амбулатории вечно торчит доктор с сестрой, а перед дверью штук шестьдесят бабок. Как до кокаина добраться? И вот везуха. Гляжу, а рядом — сортир. Мигом туда, открываю все крантики в умывальнике, а дырку затыкаю платком. Натуральный потоп! Через минуту вода уже в коридоре. Врубаетесь, что там началось? Шестьдесят баб, и ни одной в мужской сортир соваться неохота. Наконец зовут врача. Тот вместе с сестрой мужественно бросается на ликвидацию аварии. Само собой, дверь в амбулаторию — настежь. Бабки сгрудились у сортира и глазеют, как доктор с сестричкой пробираются к умывальнику. Я как ни в чем не бывало, весь в белом, вхожу в амбулаторию. Пузырек с кокаином в шкафу для лекарств, беру его и спокойно выхожу, а дверь для порядка захлопываю. Чтобы той парочке служба медом не казалась. После чего медленно удаляюсь. Потрясно, да?

Лед на реке оказался таким скользким, что на тот берег им пришлось перебираться на четвереньках. Но подняться они так и не смогли: выход на берег оказался перекрыт стволом рухнувшей березы. Ничего не оставалось, как пойти вверх по течению.

Кролики писают от восторга. Браво, браво. Господи, скорей бы уж Рихард отслюнявил бабки, да убраться отсюда. С этими психами пообщаешься, белому свету не рад.

Торак звал Волка до тех пор, пока совсем не охрип.

— Ты только не умолкай, — сказала ему Ренн. — Он непременно тебя услышит. И ответит.

Наконец Рихард поднимается и идет в кухню. Михал за ним.

Но Волк не отвечал, и Торак боялся, что никогда уже не услышит его ответного воя. Они находились теперь в долине реки Красная Вода; именно здесь тот одержимый злым духом медведь убил его Отца. Возможно, Волк тоже встретил свою смерть именно здесь.

Около полудня деревья немного расступились; снова подул пронзительный холодный ветер, гремя обледенелой листвой. Этот ветер прилетел со стороны водопадов. Значит, они уже почти достигли края Леса.

— Ну, сколько? — не выдерживает он.

Вскоре они оказались в сосновой роще, где ледяная буря поломала много деревьев. Впереди торчал здоровенный валун, с которого свисали сосульки длиннее охотничьего копья.

— Девятьсот. Больше никто не даст.

А за валуном они нашли Волка.

— Не так чтобы много, — хмурится Михал.

— Зато безопасно, — улыбается Рихард.

Михал кивает. Что нам еще остается?

Глава двенадцатая

— Бабки в комнате, — говорит Рихард и проскальзывает мимо Михала назад.

Волк был жив, но жизнь едва теплилась в нем.

Звонок в дверь.

Его шерсть покрывала ледяная корка, морда совершенно заиндевела. Торак топором разбил лед вокруг него. Услышав звон льдинок, отлетавших от валуна, Волк открыл глаза. И Ренн, встретившись с ним взглядом, была потрясена: глаза Волка казались совершенно пустыми и не вспыхнули, даже когда он увидел Торака.

— Кто это? — Рихард замирает на пороге.

Застыв от ужаса, Ренн смотрела, как Торак подполз к Волку и пытался — взглядом, прикосновением, тонким поскуливанием — его приободрить. Но Волк лишь слегка шевельнул хвостом.

Как в прошлый раз, проигрыватель мгновенно умолкает.

— Надо поскорее его согреть, — сказал Торак, руками сдирая лед с волчьей шкуры.

— Роман? — спрашивает Гонза.

— Хорошо. Я разожгу костер, — предложила Ренн, — а ты пока построй прямо над ним шалаш.

Рихард качает головой:

Они работали молча. Торак притащил несколько поваленных бурей молодых деревьев, сколол с них лед и прислонил к валуну, прикрывая Волка от ветра. Ренн тем временем успела, хотя и не слишком удачно, разжечь неуверенно дымящий костерок. В тепле от шерсти Волка повалил пар, но глаза его по-прежнему оставались безжизненными; в них не вспыхнуло ни искорки любопытства; казалось, в них навсегда погас тот янтарный огонь.

— Я ему запретил сюда соваться.

Снова звонок.

Ренн придвинула к волчьему носу вкусную лепешку из лосося. Но Волк и на угощение никакого внимания не обратил. Ренн охватила настоящая тревога. Она попыталась соблазнить Волка горстью сушеной брусники, но он даже не посмотрел на ягоды. А когда Рип и Рек, подкравшись потихоньку, принялись поспешно их склевывать, у него даже усы не дрогнули.

Рихард белее полотна.

— Хвала Великому Духу! Мы вовремя успели его найти, — сказал Торак, закончив возню с шалашом, заползая внутрь и закрывая за собой входное отверстие. — Ему станет лучше, как только он согреется.

— Не та прозвонка, — шепчет он, как и тогда.

Ренн с сомнением прикусила губу и попросила:

— Откройте! Милиция!

— Дай мне свой рожок с охрой. Я попытаюсь совершить исцеляющий обряд.

Совсем не как в тот раз.

Чувствуя, что Торак внимательно следит за ее действиями, она вытряхнула на ладонь немного охры, втерла ее в шерсть на лбу Волка и принялась бормотать магические заклинания.

— Черт! — вырывается у Гонзы. Он хватает лежащий на столе пузырек, открывает окно и швыряет на улицу.

— Ну что? Теперь он поправится, правда? — с детской надеждой спросил Торак, когда Ренн умолкла.

Рихард кидается к ящику кухонного стола.

Она не ответила. Она не могла сказать ему, что у Волка больна душа, истерзанная горем. А когда больна душа, от этого можно и умереть.

— Отзыньте! — лает он на перепуганных кроликов, которые мечутся по комнате, словно по палубе тонущего корабля, на котором нет спасательных шлюпок.

Взошла луна. Ренн и Торак забрались в спальные мешки, и Торак одной рукой обнял Волка, пытаясь его успокоить. Он прижался к нему всем телом и что-то говорил по-волчьи — так когда-то и Волк успокаивал его самого. И порой Волк чуть-чуть шевелил хвостом в знак благодарности, но Ренн видела, что силы постепенно оставляют его.

— Вы слышите? Открывайте! — раздается за дверью.

Утро следующего дня было ясным и морозным; никакой оттепелью по-прежнему не пахло. Как только первый утренний свет прокрался в шалаш, Ренн, глянув на Волка, поняла, что ему ничуть не лучше, и вся похолодела от страха.

И вот уже в квартире трое незнакомых мужчин. Двое в милицейской форме.

Торак тоже, видимо, это понял, но не сказал ни слова. Хотя Ренн и так догадывалась, что он уже видит перед собой бездонную, черную пропасть — свое будущее без Волка.

Рихард пятится в комнату, стараясь засунуть под кровать ящичек, полный лекарств и пузырьков без надписей.

Один из троицы, естественно, это замечает.

Понимая, что съестных припасов у них маловато, Ренн решила сходить в Лес и поставить несколько силков. Тораку не хотелось оставлять Волка, так что она пошла одна, но пообещала далеко не отходить; да она и сама опасалась нападения токоротов. Вернувшись, Ренн испробовала все целительные заклинания, какие знала. Волк подчинялся ее действиям, разве что ухом иногда дергал. Ему было все равно.

— Отлично. Вы хозяин квартиры, не так ли?

— Я сделала все, что могла, — наконец призналась Ренн.

Рихард кивает.

— Наверняка есть и еще какие-то способы, — настаивал Торак.

— Придется кое-что объяснить. — Мужчина в штатском осматривает комнату. — Приятное общество, — улыбается он. — Весьма рад видеть вас здесь в таком составе. Остальные, разумеется, тоже ответят на наши вопросы.

— Если и есть, то мне они не известны.

Сердце у Михала колотится так, будто он бежал без передышки несколько часов. В таком состоянии мне и несколько минут не пробежать, понимает он. Уголком глаза Михал следит за Евой, которая тихонько, незаметно продвигается к двери в кухню. Неужели надеется спрятаться?

— Но ведь ему сейчас явно лучше, чем было, когда мы его нашли. Он ведь тогда даже двигаться не мог, а теперь…

— Торак! Мы с тобой оба прекрасно понимаем, что с ним происходит.

Поздно!

И, сказав это, Ренн увидела, что глаза Торака полны боли и ужаса.

— Но мы-то у него остались, — сказал он тихо. — Мы ведь тоже часть его стаи.

— Куда это вы, барышня? — не без иронии интересуется штатский.

Он был прав. Но достаточно ли этого Волку, чтобы выжить, Ренн не знала.

Всего одна секунда.

Когда спустились сумерки, она решила проверить поставленные силки, и охотничья удача ей улыбнулась: в один из силков попался заяц. Ренн сказала себе: «Это хороший знак!» Однако на обратном пути, почти у самого шалаша, она заметила следы. Маленькие. Человечьи. Но на ногах у человека были когти.

Ева неожиданно прыгает к двери и захлопывает ее за собой.

Подняв голову, она увидела, что Торак стоит возле шалаша и губы его шевелятся в безмолвной молитве. На какое-то короткое мгновение Ренн показалось, что Волк умер. Но потом она разглядела прядь темных волос, привязанную к ветке дерева, и поняла: Торак предлагает Лесу часть себя самого в обмен на жизнь Волка.

Мгновение спустя один из троицы бросается в сторону кухни, но там уже проворачивается ключ.

— Торак, — мягко сказала она ему, — так нельзя. Ты не должен этого делать. — И потянулась, чтобы снять с ветки жертвоприношение, но Торак оттолкнул ее руку и закричал:

— Откройте! Слышите? Откройте!

— Ты что? Это же ради Волка!

Мужчина в штатском бьет в стеклянный проем двери. С грохотом летят осколки. Посреди кухни стоит Ева. В руке туба из-под лекарства. Вторая, уже пустая, валяется на полу.

— Я понимаю. Но сам подумай! Твои волосы содержат часть твоей внешней души, твоего Нануака. А кругом полно токоротов Эостры. Если токороты завладеют твоей душой, невозможно даже предположить, что с тобой будет дальше.

— Меня вам не заполучить, — улыбается она милиционерам. А глаза уже жутко, неестественно пустые.

Сердито на нее поглядывая, Торак тем не менее позволил ей отвязать прядь его волос, и она спрятала их в свой мешочек со снадобьями.

— Ты что проглотила? — Человек в штатском наклоняется за тюбиком. — Вот дура-то!

— Ты ведь думаешь, что Волк умрет? — спросил он, глядя Ренн прямо в глаза, и в его устах это прозвучало как обвинение в предательстве.

Он хватает упирающуюся Еву за плечи.

— Если он не захочет жить, — очень тихо сказала она, — то никакие заклинания, никакие молитвы или жертвоприношения не смогут его заставить.

— Помоги снести ее в машину! — оборачивается он к одному из своих. Они хватают Еву, которая безуспешно пытается вырваться, и несут к двери.

Торак разгневанно отвернулся.

Михал слышит, как тот, в штатском, бросает на бегу милиционеру:

Ренн вся дрожала от пережитого ужаса и волнения, ее даже слегка подташнивало. Нырнув в шалаш, она положила добытого зайца поближе к костру, чтоб оттаивал, подбросила в костер сучьев, погладила Волка, попросила Рипа и Рек присмотреть за ним и снова выбралась наружу. Там она заботливо нанесла вокруг их маленького убежища защитные магические линии, чтобы отогнать токоротов.

— Отвезем ее в больницу. Придется тебе остаться одному в этом обществе. Я подошлю ребят…

* * *

Насчет Волка Ренн все сказала правильно, и Торак чуть не возненавидел ее за эти слова.

Ева лягается, беспорядочно машет руками и извивается, как червяк, в руках тех двоих. Хлопанье двери.

Но более всего он ненавидел сейчас себя самого: ведь он не мог остановить то, что убивало Волка. А еще он ненавидел того филина. И разумеется, проклятую Эостру.

В комнате пятеро против одного. До этого момента вся компания словно онемела от страха. Но при таком раскладе?

Спал он вполглаза, то и дело просыпался и каждый раз видел, что Волк неотрывно смотрит в огонь.

Гонза встал. Оба кролика вдруг очутились рядом с ним.

«Я здесь, брат», — сказал ему Торак по-волчьи.

Мужчина в форме попятился к двери.

«Я тоскую по ним», — ответил Волк.

— Не двигаться! Предупреждаю!

«Я знаю. Но я здесь, с тобой».

Рихард рухнул на постель. Тряпка. Ни на что не годная тряпка. Плечи вздрагивают от громких рыданий.

И Торак, зарывшись пальцами в теплую шерсть на груди Волка, почувствовал, как бьется его сердце, и от всей души пожелал, чтобы оно продолжало биться всегда.

Сердце у Михала колотится как никогда.

Когда он в следующий раз проснулся, вокруг было совершенно темно, и Волка рядом не оказалось. И Ренн тоже куда-то исчезла. Он был в шалаше один.

Ощущение отчаянной беспомощности.

Торак встал, но не почувствовал под ногами земли. Ему было холодно, но он не чувствовал дуновения северного ветра, не слышал потрескиванья деревьев. Его окружала такая темнота, что он даже руки своей разглядеть не смог, хоть и поднес ее к самому лицу.

Как бы сговориться с теми тремя… Может, хоть кому-нибудь удастся свалить… Меня-то почти наверняка заложит Ева.

Но это явно не было странствованием его блуждающей души: никакой боли он не испытывал. Нет, все было гораздо хуже. Он все еще оставался самим собой, Тораком, но в нем не хватало чего-то важного. Внутри себя он ощущал какую-то ужасающую пустоту — точно разверстую рану.

Человек в форме, словно прочитав мысли настороженно следящей за ним четверки, сжимает дубинку.

— Ренн? Волк? — звал он, но голоса его не было слышно; голос оставался внутри его, словно пойманный в ловушку. Да и к кому он мог обращаться? Он был один в этом ничто…

— Спокойно!

— Ренн! — пронзительно вскрикнул он и почувствовал, что крутится, как волчок, в этой бескрайней темной бездне. — Волк!

Все. Момент упущен. Гонза расслабил мышцы. Вместо изготовившегося к прыжку тела — пижонская поза. Один из кроликов сел.

* * *

— Ну и кретины же мы! Столько клевого кайфа зря пропадает, — вдруг говорит Гонза, пристально глядя на человека в форме. — Нас тут вон сколько, а мент всего один…

Волк проснулся, как от толчка.

Он отлично понимает, что тот ни за что не отлепится от двери. Без прикрытия сзади никаких шансов у него нет. Медленно, очень медленно Гонза сползает на пол.

Он слышал, как ворчит Яркий Зверь, Который Больно Кусается, слышал, как вздыхает во сне Бесхвостая Сестра. А вот Большой Бесхвостый Брат куда-то исчез.

— Брось это, — приказывает милиционер. — Слышишь?

Тревога охватила Волка от кончика носа до кончика хвоста. Большой Брат, конечно, умен, но его нос почти ничего не чует, да и уши почти ничего не слышат; а уж во Тьме он и вовсе становится беспомощным, как новорожденный волчонок.

Наставив уши торчком, Волк прислушался к звукам, доносившимся снаружи. Он слышал, как дрожат деревья под Твердым Холодом, как скребутся мыши-полевки, тщетно пытаясь выбраться из своих норок. Он не сумел услышать только своего Бесхвостого Брата, но чувствовал, что нужен ему.

Одним движением Гонза вытаскивает из-под кровати ящик с кайфом.

Бесшумно перешагнув через спящую Сестру, Волк выбрался из Логова. Голод ослабил его тело, зато обострил чувства.

— Да подходите вы, дурье! — кричит он.

Подняв кверху морду, он понюхал воздух, пытаясь разобраться в различных запахах. И шерсть у него на загривке встала дыбом: он почуял запах злого духа.

— Убери лапы! — орет милиционер.

Очень осторожно ставя каждую лапу, Волк бесшумно крался по мерзлой, покрытой ледяной коркой земле.

— Все сразу! — командует Гонза. — Не может он всем сразу дать по морде. Разве что одному! Дошло наконец?

Большой Бесхвостый стоял в нескольких прыжках от Логова под раскидистой елью. И покачивался. Глаза его были открыты, но он ничего не видел, и Волк догадался, что он спит.

Гонза завладевает пузырьком со знаменитым «сердечком любви». Воодушевленные его примером, кролики кидаются к ящику.

На дереве, прямо над Большим Братом, шевельнулась какая-то тень.

— Назад! Отставить! — тщетно призывает милиционер.

Волк мгновенно все понял, стоило ему увидеть бесхвостого детеныша, в котором обитал злой дух. Этот детеныш-дух скорчился на большой ветке; Волк чуял и его голод, и его ненависть; он видел большой каменный коготь, зажатый в его передней лапе, уже поднятой для удара.

Страшно зарычав, Волк бросился к ели, оскальзываясь на Блестящем Твердом Холоде.

А что еще нам остается? Михал хватает пачку таблеток и мигом высыпает их в рот.

* * *

Пожалуй, это последняя доза черт знает на какое время. Теперь не покайфуешь, думает Михал. Еще несколько минут — и придет подмога, которую обещал тот тип в штатском.

Что-то с силой налетело на Торака и сбило его с ног.

Точно двенадцать минут.

Он успел заметить блеснувшие глаза злого духа, мелькнувший в воздухе нож — а затем Волк, его Волк, прыгнул на токорота, и тот, моментально вскарабкавшись на дерево, исчез в темноте.

— Ну, что здесь происходит?

— С тобой все в порядке? — кричала бегущая к ним Ренн.

— Благодать! — прыскает Гонза. Он лежит на полу, тупо вперившись в потолок. И дураку понятно, что он уже ни черта не соображает.

Голова у Торака сильно кружилась, но он все же поднялся на ноги. Ветки в Лесу так и трещали — это токорот удирал от Волка, перепрыгивая с дерева на дерево; а Волк — серебристая стрела в лунном свете — летел за ним следом.



Торак попытался тоже пойти за ними, но колени у него подогнулись.

Нет, это не ночной кошмар, не сон, который за последний месяц снился раз сто, а голая реальность. И ничего нельзя изменить. Стрекот пишущей машинки. Стол завален всякой ерундой из карманов.

— Вернись в убежище, — убеждала его Ренн.

— Связка ключей на подвеске грушевидной формы с электрической лампочкой…

— Я должен помочь Волку!

Подарок отца из Кувейта.

— Ты даже парку не надел. Немедленно полезай в шалаш, пока не замерз!

— Расческа, купюра в десять крон, монета достоинством в две кроны, кожаный ремешок…

Как только они оказались в убежище, Торак почувствовал, что его всего трясет, но не от холода.

Выходит, этого я боялся меньше, чем остаться без дозы, меньше, чем ломок.

— Ч-что эт-то со мной с-случилось?

Камера предварительного заключения. Голая комната, двое нар, на которые нельзя ложиться до самого вечера, столик, два стула. Свет, невыносимый особенно ночью. Настороженно прислушиваешься к любому звуку из коридора, боишься допроса.

— Ты ходил во сне. — В свете костра лицо Ренн казалось пепельно-серым. — Я проснулась, а тебя нет. Я вылезла наружу и увидела, что ты вышел за мои магические линии и стоишь под деревом. И ты смотрел как бы сквозь меня. Это было ужасно! Потом я увидела на дереве того токорота. Он целился тебе прямо в голову. И тут вдруг, откуда ни возьмись, вылетел Волк! И он тебя спас.

Что они знают? В чем призналась Ева?

А Торак думал о том, что Волк сейчас в одиночку преследует злого духа.

— Я думаю, это Эостра заставила тебя встать и ходить во сне, — сказала Ренн, пытаясь отвлечь его от опасных мыслей.

А если еще не знают ничего? Может, она пока не пришла в себя.

— Как?

А когда очнется?

— Не знаю. Но мне кажется, она уже однажды предпринимала такую попытку — там, в Сердце Леса. Помнишь?

Проклятье, что бы сказать, когда они спросят, где я жил? В квартире полно кайфа, за шкафом краденые рецепты. Какие же мы идиоты!

Торак закрыл глаза. От этого снова вернулась та черная пустота, и он тут же открыл их и невнятно спросил:

Все отрицать!

— Но зачем ей это?

А Ева?

— По-моему, она хотела, чтобы ты вышел за те магические линии, которые я нанесла охрой. Тогда токорот смог бы до тебя добраться. А с другой стороны, действительно, зачем? — спросила она сама себя. — Ей нет смысла убивать тебя, ведь тогда и твоя сила будет для нее потеряна. Нет, похоже, дело тут в другом. Всему этому должно быть иное объяснение.

Если начнутся ломки, она расколется. Лишь бы все было позади. И лихорадка, и головная боль, и этот стук машинки, как удары обухом по голове. Может, они даже пообещают отпустить за чистосердечное признание. Отсюда до Евиного дома минут пятнадцать ходу. Всего-то пятнадцать минут, и можно снова вмазаться.

Торак опустил голову на поджатые к груди колени и застыл. Ренн тыльной стороной ладони осторожно коснулась его щеки и спросила, как он себя чувствует. Он ответил, что хорошо. Тогда она спросила, что он чувствовал, когда ходил во сне, и он сказал:

— Вокруг было ничто. Пустота. Я в ней совсем потерялся.

Расколется рано или поздно. Само собой, если ее припрут к стенке. Жажда кайфа однажды просто пересилит. Хоть бы она все же доперла, что если будут шмонать — найдут все. И тогда снова-здорово, как перед походом в аптеку. Что же делать?

Ренн невольно охнула. Торак с тревогой глянул на нее и спросил, что это означает, но она молчала. Он понимал: она что-то от него скрывает. Но совсем не это тревожило его сейчас. Волк, который спас ему жизнь, сейчас был там, в Лесу, один против токорота.

* * *

То и дело вытираю о штаны потные ладони.

Бесхвостый детеныш со злым духом внутри исчез в зарослях, и Волк потерял его след. С досадой отряхнувшись, он повернул назад и рысцой побежал к Логову.

— Из дома я сбежал. Ночую на вокзале. Все это — чистая случайность. И сам удивляюсь, как меня занесло на ту вечеринку. Вообще-то я ищу работу.

Блестящий Твердый Холод больно кусал лапы. Волк чувствовал себя ужасно голодным и ослабевшим, но все же впервые с тех пор, как на них напал тот огромный филин, он немного приободрился, даже хвост трубой поднял. Еще бы! Он только что спас Бесхвостого Брата от злого духа! А ведь именно для этого он, Волк, и существует на свете!

Только из вопросов станет понятно, что они знают.

Возле Логова на него с карканьем набросились оба ворона, и он даже в шутку попытался на них поохотиться — немного подпрыгнул, отгоняя их, и щелкнул в воздухе зубами. Эти вороны тоже были как бы частью его стаи, но все же по-настоящему к ней не принадлежали; так что им следовало указать их законное место.

Следователь такой же долдон, как отец. Но иронии хоть отбавляй, не в пример моему папашке.

Из Логова выбежала Бесхвостая Сестра и что-то удивленно сказала на своем языке. Потом она снова нырнула в Логово, снова выскочила оттуда, и в ее передних лапах Волк увидел те плоские куски лосося, у которых даже глаз никаких не было. Волк мгновенно проглотил угощение, и ему стало гораздо лучше. Он слизывал с рук Ренн последние крошки, когда из Логова вылез Большой Брат. Он увидел Волка и застыл на месте. Волк слабо свистнул носом, бросился к нему, и они, обнявшись, покатились по земле. Они поскуливали, посвистывали носами и терлись друг о друга мордами, впитывая такой замечательный, такой родной запах.

— Вы и в самом деле больше ничего не хотите сказать? — Блаженная улыбка, будто сидит в кафе над тортом со взбитыми сливками.

Наверху появился Горячий Яркий Глаз, и сразу весь Лес оказался залит светом, и Волк чувствовал, что это хорошо. Темная Шерсть и волчата погибли, и он всегда будет тосковать по ним; но теперь он понимал, что не может быть с ними. Ведь Большой Брат и Сестра — тоже часть его стаи, и он очень им нужен.

Я хочу одного. Но от вас мне этого не дождаться.

А волк никогда не бросит свою стаю в беде.

Михал качает головой.

— Ну что ж. У вас будет время все хорошенько обдумать. Но мой вам совет: не забывайте о том, что чистосердечное признание смягчает вину.

Глава тринадцатая



Дрожь в ногах, руках, лицо дергается.

Волчонок совершенно не понимал, что происходит.

— Что это?

Как он очутился на этом пустынном склоне холма и так далеко от их Логова? И где вся стая?

Все вдруг будто в тумане. Или сквозь грязное стекло.

Ха. Ты, значит, не понимаешь, что это такое? Одна доза — и все снова будет о\'кей. А теперь судороги в спине. И еще. Трудно дышать.