Нашла. Тонкий, зазубренный край. Точно не кремень. Что бы это ни было, казалось, оно накрепко засело в древесине тиса.

Подползая поближе, она начала перепиливать веревки, стягивавшие ее запястья.

Звуки снаружи были приглушены и неотчетливы. Это был вопль волка? Карканье ворона? Сквозь шум собственного дыхания она расслышала издевательские нотки в голосе Тиацци, но не слышала Торака. Она продолжила перепиливать веревку.

* * *

Вороны кружили и каркали, и на мгновение Тиацци поднял глаза. Торак воспользовался возможностью, выхватил ветку из огня и замахнулся ею.

Повелитель Дубов с легкостью увернулся от удара, и Торак увидел, что его ветка не горит, это был всего лишь безжизненный серый сук.

— Ты не можешь использовать огонь против меня, — ухмыльнулся Тиацци. — Я Повелитель Леса и Огня!

Словно в ответ на это порыв ветра расшевелил деревья, окутав Торака дымом.

И снова Рип спикировал вниз. Хлыст Тиацци угодил ему по крылу. Хотя ворон и взлетел обратно, одно из его черных перьев опустилось на угли.

От дыма Торак закашлялся. И даже тогда, когда он остановился, кто-то продолжал кашлять. Тиацци увидел, что его враг ослаб, и в его глазах сверкнула жестокость.

— Огонь не может навредить мне, но, чтобы убить твою подружку, достаточно одного дыма.

Торак в неистовстве оглядывался по сторонам. Откуда же шел этот кашель? Но ветер усилился, и он не мог понять.

Тиацци бросил взгляд на Великий Дуб.

Конечно же. Лестница. Должно быть, дуб полый изнутри. Ренн внутри дуба.

Обогнув костер, Торак подобрался поближе и рванул к лестнице.

К его удивлению, Повелитель Дубов лишь наблюдал. Когда Торак забрался наполовину, он крикнул ему:

— А ты не такой умный, каким себя считаешь, обладатель блуждающей души. Теперь я загнал тебя на дерево, словно белку, а она умрет от удушья.

Торак крепче сжал ствол. Тиацци провел его. Отсюда кашель слышался не громче, а тише. Он шел не от дуба, а от тиса.

Дрожа, он вытер пот с лица.

— Не мешкай, — выдохнул он с отчаянным вызовом. — Племена уже идут сюда… и у тебя нет твоей маски. Они скоро поймут, кто ты такой на самом деле.

— Тогда я потороплюсь, — сказал Тиацци.

Поставив ногу на ступень лестницы, он начал подниматься.

Глава тридцать седьмая

Путы, обвязавшие ее запястья, порвались. Ренн рывком выдернула кляп изо рта, глотнула полную грудь дыма и закашлялась так сильно, что ее стошнило. Она неистово перерезала путы на лодыжках, а затем с трудом поднялась на ноги и прильнула к трещине.

Она ничего не видела из-за дыма, не слышала ни Волка с воронами, ни Торака. «Не думай об этом. Выбирайся, выбирайся».

Пробираясь на ощупь сквозь пелену дыма, она искала ступеньки, выступы для рук, что угодно, что могло бы помочь ей выбраться наружу. Пальцами она нащупала что-то торчащее у нее над головой. Это было похоже на колышек. Не может быть. Это и был колышек. Ренн подтянулась вверх, здоровой ногой проверяя, на что бы опереться. Она нашла выемку, где едва умещались пальцы ног. Свободной рукой она ухватилась за дерево. Еще один колышек. Кто-то вдолбил их в дерево, кто-то ростом повыше ее, и ей пришлось постараться, чтобы дотянуться до них. Казалось, тис помогает ей, подсказывая, где вбиты колышки. Или, возможно, он просто хотел, чтобы она поскорее убралась из его нутра.

На самом верху ствола удержаться было сложнее всего, так как колышки кончились, а край отверстия подгнил. Ухватившись за ветку, Ренн рывком вытащила себя и повисла на краю дерева, наполовину внутри, а наполовину — снаружи. Она до крови стерла пальцы, и сломанная ветка впивалась ей в живот, но здесь не было дыма, и она смогла глотнуть прохладного воздуха цветущего Леса.

Ренн была на головокружительной высоте. Внизу не было сучьев, и тис был слишком высоким, чтобы она могла просто спрыгнуть. Пытаясь не потревожить колено, девушка раздвинула ветки. Они хлестнули ее по лицу, словно говоря: «Однажды мы помогли тебе, не испытывай удачу». А потом она увидела Торака.

Он был почти на одном уровне с ней, добрался до верха лестницы и перелезал на одну из вытянутых лап дуба. Он не видел ее, отчаянно силясь оттолкнуть лестницу, а Тиацци все еще взбирался по ней, крепко обеими руками обхватив и лестницу, и дерево.

В этой битве Торак не мог победить. Ренн бессильно наблюдала, как Тиацци забирается на ветку и обхватывает ствол дерева. Торак увернулся, и в это мгновение увидел Ренн. Его губы произнесли ее имя, и по ее глазам он понял, в какую передрягу попал: он застрял на этом дереве, не мог спуститься. Тиацци метнулся с другой стороны, пытаясь схватить его. Торак увернулся, ухватился за лестницу и рванул ее на себя. Ренн увидела, как сосновый ствол качнулся к ней и с грохотом опустился на тис, ударившись о кору где-то в середине ствола. Торак дал ей путь вниз.

Это едва не стоило ему жизни. Когда он добрался до следующего сука, Тиацци прыгнул. Торак отскочил в сторону мгновением позже, и лезвие Тиацци полоснуло его по бедру. Рыча от боли, он наступил Тиацци на запястье, и нож выпал у того из руки.

Это была бесплодная победа. Ренн ясно понимала, что у него нет ни единого шанса. Пожирателю Душ не нужно было оружие, он заберется вслед за Тораком на самую высокую ветвь, а затем…

Она оторвала взгляд. Она не могла помочь ему отсюда, ей нужно было поскорее спускаться вниз.

Лестница из соснового ствола была слишком далеко внизу, Ренн придется прыгать на нее. Изогнувшись, она перекинулась через край, повисла на руках, а затем разжала пальцы. Сосна содрогнулась, когда девушка угодила в нее здоровой ногой, но устояла. Ренн не стала мешкать с зарубками и просто соскользнула по стволу, ободрав руки. Вспышка боли вновь пронзила ее колено. Когда она подняла голову, Торака не было видно.

Нет, он был там, цеплялся за сужавшийся ствол дуба. Пожиратель Душ настигал его. Ренн увидела, как Тиацци протянул руку, чтобы схватить Торака за ногу. Он промахнулся на расстояние пальца. Торак был уже почти на самой вершине, там, где ствол разветвлялся в последний раз. Ренн увидела его темный силуэт на фоне грозового неба, видела, как он крутит головой по сторонам, раздумывая, что же делать. Она представила, как Повелитель Дубов хватает его за лодыжку и он с криком падает вниз и разбивается насмерть.

Сжав зубы, она поползла к огню, волоча поврежденную ногу. Она схватила ветку сосны, сочащуюся смолой, охваченную яростным пламенем, и поползла к дубу.

— Торак! — Ее голос прозвучал неуверенным дрожанием. — Торак! — воскликнула она громче. — Лови!

Он резко обернулся.

Опустившись на здоровое колено, Ренн замахнулась, чтобы кинуть поточнее. Это должен был быть самый удачный бросок в ее жизни.

* * *

Пылающая ветка взметнулась в воздух, рассеивая вокруг сноп искр, и Торак поймал ее.

Держась за дерево свободной рукой, он хлестнул веткой Тиацци. Пожиратель Душ успел спрятаться за ствол дуба, вылез с другой стороны и ухватил бы Торака за ногу, если бы венок хранителя племени не зацепился за ветку, оттянув его назад. Тиацци сорвал его, рассыпая желуди и омелу, но прижимая огненный опал к груди.

Это дало Тораку мгновение, чтобы забраться выше. Он добрался до верхушки и залез на самый прочный сук. Он заплясал под Тораком. Юноша взмахнул горящей веткой. Повелитель Дубов ударил кулаком, едва не расплющив Тораку запястье, и отбросил ветку в сторону. Время остановилось, Торак смотрел, как его последний шанс, кружась, летит вниз, рассыпает след искр и ударяется оземь.

Тиацци торжествовал.

— Я Повелитель! — проревел он.

Пока он ревел, подхваченная дыханием Леса искра умостилась в спутанной копне волос. Торак увидел, как волосы Тиаццы занялись огнем. Но Повелитель Дубов ничего не замечал.

Торак попытался отвлечь его.

— Ты никогда не станешь Повелителем, — дразнил он. — Даже если ты убьешь меня, тебе никогда не получить то, что ты хочешь.

— И что же это такое? — издевательски спросил Повелитель Дубов, подбираясь ближе.

— То, за что ты убил моего сородича: огненный опал.

— Но он мой! — И Тиацци злорадно похвастал мешочком на груди.

Пучок черных перьев стрельнул с неба, и Рек попыталась схватить мешочек, но Тиацци взмахом руки отшвырнул ворониху в сторону.

Смех застыл на губах Пожирателя Душ, когда черная тень накрыла его. Филин неслышно разрезал воздух крыльями, вытянул когти и сорвал мешочек с его руки. Завывая от ярости, Тиацци пытался схватить птицу, но филин улетел в сторону Высоких Гор.

Теперь вой Тиацци перешел в крик, ибо огонь взялся за него и был голоден. Хватая руками свои космы, свою бороду и одежду, он оступился, потерял равновесие и упал.

С высоты дуба Торак видел, как безжизненно Повелитель Дубов распластался под корнями. Он видел, как толпа охотников Сердца Леса появилась из-за падубов, прокладывая себе путь через кольцо тернистых кустов, и окружила тело. И тогда облака с треском разошлись, и дождь хлынул вниз, загасив огонь и взбив в воздух струйку едкого дыма. Лес глубоко, прерывисто вздохнул и очистил себя от зла, которое угрожало его зеленому сердцу.

* * *

Струи дождя стекали по лицу Торака, когда он спускался на твердую землю, но он едва замечал это. Он трясся от изнеможения, но все же чувствовал странное онемение. Он не ощущал даже боль от раны на бедре.

Спрыгнув на землю, он, шатаясь, побрел к Ренн, которая лежала у тлевших останков костра. Склонившись рядом с ней, он схватил ее за плечи.

— Ты ранена? Он что-то сделал тебе?

Девушка потрясла головой, но была бела как мел, и под глазами ее легли темные круги, оставленные тьмой Тиацци. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, затем ее лицо исказилось, и она отвернулась от Торака. Волосы Ренн откинулись вбок, обнажив гладкую и беззащитную шею. Торак обвил ее руками и притянул к себе.

Так, обнявшись, они сидели вместе, когда рожок с целебными травами на его бедре загудел. Подняв голову, Торак увидел, что Волк стоит между Великим Тисом и Великим Дубом, и его глаза горят янтарным светом провожатого.

«Берегись, — сказал он Тораку. — Он идет…»

По роще пронесся яростный ветер, возникший из ниоткуда. Он хлестал ветками, но не издавал ни звука. Солнце озарило облака, и огромные деревья засияли такой зеленью, что больно было смотреть, но Торак не мог отвести глаз. Гудение рожка глубоко отдавалось внутри его, пронизывая до мозга костей. Мир раскололся и распался на части. Он не слышал шипения углей или журчания потоков дождя. Он не чувствовал запаха дыма и не ощущал Ренн в своих объятиях.

В плывущем тумане между дубом и тисом стоял высокий мужчина. Его лицо было темно на фоне ослепительного неба, а его длинные волосы развевались в безгласном ветре. На голове его ветвились оленьи рога.

С криком Торак закрыл глаза руками.

Когда он осмелился вновь открыть глаза, видение исчезло, и на его месте стоял Волк, его Брат: он завилял хвостом и побежал к Тораку под дождем.

Глава тридцать восьмая

Проснувшись, Торак не понял, где находится. Он лежал под покрывалом из теплого заячьего меха. Зеленое солнце сияло сквозь навес из еловых стволов. Он почувствовал запах древесного дыма и услышал оживление в стоянке: потрескивание пламени, отрывистые скрежещущие звуки от точимого кем-то ножа.

Тогда память начала возвращаться к нему. Он снова стоял на коленях возле Ренн в священной роще. Племена Сердца Леса собрались вокруг, кто-то вложил нож ему в ладонь. Потом было путешествие в стоянку, сначала пешком, потом в долбленках. Какая-то женщина зашивала рану на его бедре, другая растирала колено Ренн. Потом медовый напиток, от которого его сморил сон, затем — пустота.

Снова закрыв глаза, он свернулся калачиком. В груди пульсировала тихая боль, словно кто-то пытался выбраться наружу, и чувство смутного беспокойства терзало его. Тиацци был мертв, но Эостра заполучила огненный опал. И они с Ренн оказались в руках людей Сердца Леса.

Когда Торак вышел из укрытия, снаружи его ждала толпа людей. Они низко поклонились ему. Он не ответил поклоном на поклон. За два дня до этого они гнали его, желая пролить его кровь.

К своему удивлению, среди собравшихся он заметил Дюррайн и людей Благородного Оленя, а также несколько человек племени Ивы и Кабана, но людей Ворона не было. Где же Ренн? Он собирался спросить о ней, когда вождь племени Лесной Лошади поклонилась ему еще ниже и попросила подойти к алому дереву и подождать.

«Подождать чего?» — с удивлением подумал он. Собравшиеся вокруг него племена Сердца Леса смотрели в тревожном молчаливом ожидании.

С большим облегчением он увидел, как Ренн заковыляла к нему на костылях.

— А ты знаешь, — сказала она вполголоса, — что проспал весь день и всю ночь? Мне пришлось ткнуть тебя, чтобы убедиться, что ты все еще жив.

Ее голос звучал с живостью, но он видел, что с ней что-то не так, хотя она еще не вполне была готова рассказать ему.

— Все постоянно кланяются, — пробурчал он себе под нос.

— Ничего ты с этим не поделаешь, — ответила она. — Ты скакал на священной кобыле и сражался с Пожирателем Душ. И Великий Дуб снова покрылся листвой. Они считают, что все это сделал ты.

Тораку не хотелось говорить об этом, поэтому он стал расспрашивать Ренн про колено, а она лишь пожала плечами, сказав, что могло быть и хуже. Тогда он спросил, почему Дюррайн здесь, и Ренн сказала ему, что племена Сердца Леса отвергли Обычай так же яростно, как до этого приняли его, и что теперь они не презирают племя Благородного Оленя, которое вовсе никогда ему не следовало.

— И люди Зубра так стыдятся, что их провел Пожиратель Душ, что собираются наказать себя, нанеся еще больше шрамов. И теперь никто не станет нападать на Открытый Лес.

— Поэтому люди Кабана и Ивы тоже здесь?

Ренн расправила плечи и стукнула костылем о землю.

— Их прислал Фин-Кединн, — сказала она натянутым голосом. — Ему не без труда удалось отговорить Гаупа и его племя от нападения, но в конце концов он убедил их послать только вождя, чтобы поговорить, а не сражаться. Племена Ивы и Кабана пришли, чтобы поддержать их.

— А Фин-Кединн? — быстро спросил Торак.

Она закусила губу.

— Лихорадка. Он был слишком болен, чтобы идти с ними. Это было несколько дней назад. С тех пор никто ничего не слышал о нем.

Ему нечего было сказать, чтобы поддержать ее, но он уже было собрался что-нибудь попробовать, когда толпа расступилась и подошли два охотника племени Зубра: они тащили за руки женщину с пепельными волосами.

Потом они отпустили ее, и она выпрямилась, покачиваясь и смотря на Торака глазами без ресниц.

Острием своего копья вождь племени Лесной Лошади заставила ее опуститься на колени и обратилась к толпе.

— Вот грешница, которую мы поймали возле нашей стоянки! — крикнула она. — Она во всем призналась. Это она выпустила великое пламя. — Она поклонилась Тораку, и ее конский хвост подмел землю. — Тебе выбирать для нее наказание.

— Мне? — удивился Торак. — Но… из всех это должна быть Дюррайн.

Он взглянул на колдунью племени Благородного Оленя, но лицо ее осталось непроницаемым.

— Дюррайн считает, что ты должен сделать это, — сказала вождь. — Все племена согласны с этим решением. Ты спас Лес. Тебе и решать судьбу грешницы.

Торак оглядел пленницу, которая пристально смотрела на него. Эта женщина собиралась сжечь его заживо. И все же он чувствовал к ней одну лишь жалость.

— Повелитель умер, — сказал он ей. — Ты ведь знаешь это, верно?

— Как я завидую ему, — сказала она с усталостью и надеждой. — Он наконец познал пламя. — Внезапно она улыбнулась Тораку, обнажив свои ломаные зубы. — Но ты, ты благословлен! Сам огонь пощадил тебя! Я подчинюсь твоему решению.

За его спиной шевельнулась Ренн.

— Это была ты, — сказала она женщине. — Ты подсыпала сонное зелье в их воду.

Женщина заломила свои сухие, красные руки.

— Огонь пощадил его! Они не имели права его убивать.

Гневный ропот прокатился по толпе, и вождь племени Лесной Лошади потрясла своим копьем.

— Скажи свое слово, — обратилась она к Тораку, — и грешница умрет.

Торак перевел взгляд с ее мстительного зеленого лица на женщину с пепельными волосами.

— Оставьте ее в покое, — наконец вымолвил он.

По толпе прокатилась волна негодования.

— Но она ведь опоила нас! — воскликнула вождь племени Лесной Лошади. — Она высвободила великое пламя! Она должна быть наказана!

Торак обернулся к ней:

— Ты считаешь себя мудрее Леса?

— Конечно нет! Но…

— Тогда пусть будет так! Племя Оленя до конца дней будет наблюдать за ней, и она поклянется больше никогда не разжигать пламени.

Он встретился взглядом с вождем и твердо посмотрел на нее, пока она наконец не опустила копье.

— Пусть будет, как ты говоришь, — пробормотала она.

— Ах! — выдохнула толпа.

Дюррайн неподвижно стояла, наблюдая за Тораком.

Внезапно ему захотелось избавиться от всех них, этих людей с дикими глазами, их обмазанными глиной головами и алыми деревьями.

Он продирался сквозь толпу, и Ренн ковыляла вслед за ним.

— Торак, постой!

Он обернулся.

— Ты правильно поступил, — сказала она.

— Им этого не понять, — сказал он с отвращением. — Они оставят ей жизнь потому, что я так сказал, а не потому, что это правильно.

— Ей это безразлично.

— Что ж, зато мне — нет.

Он оставил Ренн и направился прочь из стоянки. Ему все равно было, куда идти, лишь бы уйти подальше от племен Сердца Леса.

Он не успел уйти далеко, когда рана в его бедре начала ныть, так что он опустился на берегу реки и наблюдал, как протекает мимо Черная Вода. Боль в груди усилилась, ему необходим был Волк, но Волк не пришел, а у него не было сил звать его.

Почувствовав кого-то за спиной, он обернулся и увидел Дюррайн.

— Уходи, — буркнул он ей.

Она подошла ближе и села.

Он оторвал лист лопуха и стал рвать его вдоль прожилок.

— Ты принял мудрое решение, — сказала Дюррайн. — Мы будем хорошо следить за ней. — Она замолчала. — Мы не подозревали, как далеко зашло ее безумие. Мы напрасно давали ей столько свободы. Это была… наша ошибка.

Тораку захотелось, чтобы Ренн слышала эти слова.

— Она грешила, — продолжила Дюррайн, — но мудро будет предоставить месть Лесу. — Она обернулась к Тораку, и он почувствовал на себе силу ее взгляда. — Теперь ты понимаешь это. Твоя мать всегда знала это.

Торак замер.

— Моя мать? Но… ты же сказала, что не можешь ничего рассказать мне о ней.

Колдунья слабо улыбнулась:

— Ты был поглощен местью. Ты не был готов услышать.

Запрокинув голову, она изучала колыхавшиеся на ветру листья.

— Ты родился в дупле Великого Тиса, — сказала она наконец. — Когда твоя мать почувствовала, что время пришло, она отправилась в священную рощу, в поисках защиты у Леса для своего ребенка. Она отправилась к Великому Тису. Там ты и родился. Она закопала твою пуповину в его объятьях. Затем она и колдун племени Волка ушли на юг. Позже, чувствуя приближение смерти, она послала его найти меня, чтобы рассказать мне то, что не смогла рассказать ему.

Дюррайн вытянула руку, и пятнистый мотылек уселся ей на ладонь.

— В ту ночь, когда ты родился, Великий Дух явился к ней в видении. Он возвестил, что всю твою жизнь тебе предстоит сражаться со злом, которое помог создать колдун племени Волка. Она была напугана. Она умоляла Великого Духа помочь ее сыну выполнить такое непростое предназначение. Он пообещал, что одарит тебя блуждающей душой, но взамен ты должен будешь быть без племени, ибо ни одно племя не должно быть настолько сильнее остальных. — Она проводила взглядом улетевшего мотылька. — И он объявил, что этот дар должен стоить жизни твоей матери.

Торак смотрел на скелетик листа в своей руке.

— Чтобы скрепить уговор, Великий Дух отломил отросток со своего рога и дал его ей. Она сделала из него целительский рожок. В тот день, когда она закончила работу, она умерла.

Горихвостка уселась на ольху, потерлась клювом о ветку и улетела прочь.

— Твой отец, — сказала Дюррайн, — оставил тебя в волчьем логове и отправился строить ей Погребальный Курган. Три луны спустя он принес ее кости в священную рощу и положил их покоиться в дупло Великого Тиса.

Торак выбросил скелетик листа в воду и смотрел, как она уносила его. Великий Тис. Дерево, где он родился. Место, где покоилась его мать.

Он представил, как отец втыкает колышки в древнее дерево, чтобы помочь своей спутнице забраться внутрь, когда она готовилась произвести его на свет, и как он затем вернул туда ее кости и положил их рядом с ее ножом, ножом, который много лет спустя спас жизнь Ренн.

На другом берегу реки стайка утят шагала за матерью. Торак смотрел на них, но не видел. У него не было племени, из-за того, что он был обладателем блуждающей души. Его мать решила сделать его таким ценой своей жизни.

Боль и гнев разгорались внутри его. Она могла бы быть жива, но избрала смерть. Она сделала это ради него, но оставила его в одиночестве.

Он неуверенно поднялся на ноги.

— Я никогда не хотел этого.

Дюррайн попыталась было что-то сказать, но он жестом остановил ее.

— Я никогда не хотел этого! — прокричал он.

Не помня себя, Торак бежал по Лесу. Он бежал до тех пор, пока бедро не разболелось так сильно, что он не смог идти дальше.

Он очутился на зеленой поляне, пронизанной солнечным светом, где мелькали ласточки и бабочки летали над цветками сон-травы.

«Как красиво», — подумал он.

И его мертвые родные ничего этого никогда не увидят.

Упав на колени в траву, он подумал о матери и отце, о Бейле. Боль в груди стала острой, словно кремниевый нож. Так долго он цеплялся за жажду мести. Теперь она ушла, и, кроме горя, внутри у него ничего не осталось. Казалось, какой-то ком зашевелился у него в груди, и Торак разрыдался. Он рыдал громко, порывисто и тяжело всхлипывая. Он плакал о своих мертвых, которые оставили его одного.

* * *

Ренн лежала в своем спальном мешке и всматривалась в темноту. Ее мысли кружились в голове. Фин-Кединн изготовил ей лук. Тиацци сломал его. Фин-Кединн заболел. Сломанный лук был предзнаменованием. Фин-Кединн был мертв.

Наконец это стало невыносимо. Схватив свои костыли, она поковыляла наружу из укрытия.

Был самый глухой час ночи, и в стоянке было тихо. Ренн пробралась к костру, опустилась на бревно и осталась сидеть там, наблюдая, как взлетают и гаснут в ночном небе искры.

Куда же подевался Торак? Как он мог так поступить? Убежать и ничего не сказать ей, когда она отчаянно хотела вернуться обратно в Открытый Лес.

Немного погодя, он, прихрамывая, вошел в стоянку. Он увидел Ренн, подошел и сел рядом с ней у костра. Он выглядел измученным, и ресницы у него слиплись, словно он плакал. Ренн скрепила сердце.

— Где ты пропадал? — спросила она с укором.

Торак уставился на огонь.

— Я хотел убраться отсюда. Обратно в Открытый Лес.

— Я тоже! Если бы ты не ушел так, мы бы давно уже были в пути.

Торак поворошил угли палкой.

— Я ненавижу себя за то, что у меня есть блуждающая душа. Это словно проклятие какое-то.

— Ты такой, какой есть, — сказала она безжалостно. — Кроме того, из этого порой получается что-то хорошее.

— Что хорошее? Скажи, что хорошее хоть раз получалось из этого?

Ренн оскорбилась.

— Когда ты был ребенком, в волчьем логове ты научился говорить по-волчьи благодаря тому, что у тебя есть блуждающая душа. Это позволило тебе подружиться с Волком. Вот. Это же хорошее, правда?

Он продолжал смотреть на угли.

— Но просто говорить по-волчьи недостаточно, в том-то и дело. Мне кажется… когда посылаешь блуждать свою душу… это оставляет следы в твоей собственной душе.

Ренн поежилась. Она тоже задумывалась об этом. Ярость белого медведя, безжалостность змеи… Временами она видела отголоски этого в Тораке. А теперь… эти зеленые крапинки в его глазах. Наверняка это были искры добра: крупинки мудрости Леса, которые вросли в него, словно мох в ветку дерева.

Но она была слишком раздражена, чтобы сообщать ему об этом сейчас, и потому вместо этого произнесла только:

Энтони Горовиц

— Возможно, это и оставляет следы, но не всегда. Твоя душа переселялась в ворона, но умнее ты от этого не стал.

Торак рассмеялся.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ И СРАЖЕНИЯ

Помогая себе костылями, Ренн поднялась на ноги.

— Поспи. Я хочу уйти, как только рассветет.

Юноша бросил палку в огонь и поднялся. Затем он сунул куда-то руку и протянул Ренн какой-то предмет.

ПРЕДИСЛОВИЕ

— Вот. Я подумал, тебе захочется забрать его.

Это были обломки ее лука.

Это предисловие более краткое, чем то, с которого начинался предыдущий мой сборник мифов и легенд «Звери и монстры». Эти книги практически об одном и том же. Я просто хочу отметить, что данный сборник не новый по содержанию. На самом деле большую часть историй из нее я написал давным-давно, когда мне было двадцать восемь лет. Они были опубликованы компанией Kingfisher в виде сборника «Мифы и Легенды». С тех пор прошло почти тридцать лет.

— Теперь ты можешь похоронить его, — сказал он. В его голосе звучало сомнение, словно он был не вполне уверен, что поступает правильно.

Ренн не смогла проговорить ни слова. Трогая пальцами такое любимое дерево, она словно увидела, как Фин-Кединн вырезает его. Это наверняка был знак. Наверняка.

Сам бы я не стал возвращаться к ним, если бы компетентные издатели из Macmillan (к которому перешли права Kingfisher) не предложили мне одну идею. Изучая картотеку Kingfisher, они обнаружили мои старые рукописи и поинтересовались, не желаю ли я их переиздать. Они сказали, что снабдят книгу новыми, улучшенными иллюстрациями и хорошей обложкой, пообещав, что даже скрепляющий книгу клей будет отменным.

— Ренн, — сказал Торак тихо, — никакой это не знак. Фин-Кединн сильный. Он поправится.

Она глубоко вздохнула и глотнула воздух.

Я с радостью принял идею. Мне показалось вполне естественным вернуться к этим историям и сделать в них некоторые поправки. Мне было крайне интересно читать то, что писал столько лет назад, — я будто вернулся в прошлое. Признаюсь, пару рассказов я сократил, некоторые переделал, выкинул два-три скучных места, а также убрал глупые шутки. Но суть осталась прежней. Идея заключалась в том, что я старался рассказать эти истории будто в первый раз.

— Как ты понял, о чем я думаю?

Мифы и легенды всегда увлекали меня. Я любил размышлять о древних народах, о людях, обитавших в пещерах, об их восприятии и понимании мира. Куда уходит солнце ночью? Откуда появляются звезды? Что заставляет дуть ветер? В попытке ответить на эти вопросы они придумали богов и богинь, героев и чудовищ. Предания объединяли их и внушали чувство безопасности.

— Ну, я же тебя знаю.

Самые известные на сегодняшний день легенды пришли к нам из Древней Греции. Одна такая история о Тесее и Минотавре вошла и в этот сборник. Но в нем вы также найдете несколько малоизвестных мифов и легенд, о которых раньше, может, и не слышали. Например, рассказ об индейском племени Бороро из Южной Америки. Эти легенды могут показаться очень странными, но, я надеюсь, они дают представление о народах, которые их создали.

Ренн представила, как Торак, хромая, шагает по Лесу, чтобы забрать ее сломанный лук. Она подумала: может быть, от блуждания души и остаются следы. Но сейчас… это был просто Торак.

Хочу отметить еще один момент. Я попытался придать историям современное звучание, добавив в них некоторые детали, подробные описания и кое-какие свои мысли. Но основной сюжет остался неизменным.

— Спасибо, — сказала она.

Итак, с предисловием пора заканчивать. Все равно его никто не читает. Если все сложится удачно, в следующем году выйдут еще две мои книги, и через год — еще две. Я понимаю, что эти истории не прославят меня на века, но, возможно, прославятся сами истории.


Энтони Горовиц


— Не за что.

— Просто спасибо. За то, что ты сделал. За то, что нарушил свою клятву. — Положив руку ему на плечо, она поднялась и поцеловала его в щеку, затем быстро поковыляла прочь.

МИНОТАВР

* * *

Греческая легенда

Волк смотрел, как Большой Бесхвостый моргнул и покачнулся, когда Сестра ушла, и ощутил, что его чувства были разбросаны и кружились, словно вихрь листьев.



С бесхвостыми все было так сложно. Большому Бесхвостому нравилась Сестра, а ей нравился он, но, вместо того чтобы потереться боками и лизаться, они бегали друг от друга.

Когда-то давным-давно Афины были не таким большим городом, как сегодня, а маленьким городком, возвышающимся на краю отвесной скалы в трех милях от моря. Царь Эгей тогда управлял страной. И был он хорошим царем: народ его жил в мире и сытости, ни войны, ни чудовища, ни прочие напасти не угрожали населению.

Размышляя об этом, Волк отправился за Темной Шерстью. Она присоединилась к нему, ее морда все еще была мокрой от крови убитой добычи. В шутку покусавшись и потершись друг об друга, они побежали вверх вдоль Мокрой. Волку нравилось ощущать, как прохладные папоротники хлещут по его шкуре, слушать топот лап Темной Шерсти позади него. Он вдохнул восхитительный аромат свежей крови олененка и запах волка, который был своим.

И только раз в семь лет происходило нечто странное. Неожиданно, без какого-либо сигнала, мужчины и женщины собирали детей и торопились скрыться в домах, избегая смотреть друг другу в глаза. Улицы пустели, создавалось ощущение, что город вымер. А внутри домов семьи собирались вместе и, прячась в полумраке, молчали.

В Лесу снова воцарился покой, и все же что-то заставляло Волка бежать к тому месту, где Большой Бесхвостый дрался с Укушенным. Добравшись туда, они перешли на легкий шаг. Яркий Белый Глаз смотрел на проснувшиеся деревья, и гнев Громовника все еще плавал в воздухе.

Если бы в тот момент в Афинах оказался чужестранец, он подумал бы, что город постигло страшное несчастье. Но не было и следа тех повреждений, которые обычно появляются после землетрясений или пожаров. Спокойные чистые улицы, закрытые магазины. Если бы чужестранец отправился в парк, он оказался бы среди по-весеннему пышно цветущих деревьев. И ни души во круг. Какая-то мистика. Лишь сквозящий по улицам ветер о чем-то тревожно извещал, и, внимательно прислушавшись, можно было разобрать его холодный шепот: «Минос идет. Минос скоро будет здесь…» Услышав эти зловещие слова, незнакомец бы все понял и поспешил прочь из проклятого места, оставляя людей с их несчастьем.

Громовник был большой загадкой. Когда Волк был детенышем, Громовник заставил его бросить Большого Бесхвостого и уйти на Гору. Позже, когда Волк убежал, Громовник был разгневан. Потом он простил Волка, хотя ему и не разрешено было больше возвращаться на Гору. Все это было очень странно, но, если подумать, Громовник был самцом и самкой, охотником и добычей. Волку было не понять подобного существа.

По всей Древней Греции ходил слух о том, что случилось с сыном царя Миноса, и о беспощадной мести, которой он потребовал. Знали греки и о страшной тайне, которая была скрыта под царским дворцом. О Минотавре. Но даже легкий бриз боялся произносить его имя. Он стремительно проносился по улицам, вихрился по углам и тоже спешил улететь прочь.

Рождение Минотавра

Волк привык ненавидеть все, что не понимает, но теперь он знал, что существуют вещи, которые он не способен понять. Громовник был одной из таких вещей, Большой Бесхвостый — другой. Большой Бесхвостый не был волком. И все же он был Волку братом. Просто был, и всё.

Минос был царем острова Крит и множества расположенных на нем городов. Это был один из самых могущественных монархов в мире, а его царство — одним из самых богатых. Огромный порт острова вмещал сотни кораблей. Окруженный крепостной стеной с высокими башнями, он находился под охраной стражи двадцать четыре часа в сутки.

Слабый запах проплыл мимо волчьего носа, и он вскочил на ноги. Глаза Темной Шерсти блеснули. Демоны.

Столицей острова был город Кносс, жители которого ни в чем не знали нужды. Критяне носили богатые одежды, ели дорогие яства, привезенные из самых дальних уголков земли. В лавках, теснящихся на узких улицах, всегда были в изобилии заморские товары: шелковые и атласные ткани, экзотические пряности, изделия из слоновой кости и ювелирные украшения, а также редкие попугаи, цирковые обезьяны и много-много чего еще. Торговля не прекращалась до захода солнца. И даже ночью, когда лишь факелы освещали город, танцовщики, пожиратели огня, укротители змей и фокусники появлялись на улицах и развлекали толпу.

С рвением Волк приложил морду к земле, глубоко вдыхая, словно идя по следу. След вел мимо древних деревьев вверх на склон.

Логово было почти загорожено скалой, и проем был слишком узок, чтобы Волк мог протиснуться внутрь. Он расширил его, подкопав землю передними лапами, и Темная Шерсть помогла ему. Наконец Волку удалось проникнуть внутрь.

Но была и другая, темная сторона острова Крит. И даже Минос, при всем его могуществе и богатстве, не мог справиться с этой бедой.

Внутри он уловил запах демона, но след был старый. Здесь не было демонов. Только худенький, дурно пахнущий бесхвостый детеныш.

Минотавр. Он был подкожной язвой, страшной действительностью, разрушавшей все внешнее благополучие. Минос бы с радостью опустошил все торговые лавочки и выбросил все богатство в море, если бы это помогло избавиться от чудовища. И ужаснее всего то, что царь сам был во всем виноват. Если бы не его скупость и глупость, Минотавр никогда не появился бы на свет. Достаточно было ошибиться всего один раз, чтобы расплачиваться всю жизнь.

Волк тихо заскулил и лизнул малышку в нос. Она даже не моргнула. С ней что-то было не так. Волк попятился из Логова и побежал за Большим Бесхвостым.

Вот как это произошло.

Уже наступил Свет, когда он подбегал к Логовам бесхвостых, и сразу понял, что ему придется подождать. На краю Быстрой Мокрой на берегу лежало много выволоченных плавучих шкур. Волк наблюдал, как вожак стаи Ворона поднимался вверх по берегу, и как Большая Сестра отбросила свои палки и, хромая, поскакала к нему, и как вожак рассмеялся и схватил ее передними лапами.

Каждый год, в течение многих лет, Минос должен был приносить в жертву богу Посейдону лучшего быка из своего стада, так как Крит располагался на морской территории, а владыкой моря, как известно, был Посейдон. Случилось так, что однажды в минуту безрассудства Минос не захотел отдавать своего лучшего огромного белого быка. Это было невиданно красивое животное. От него можно было бы развести целое стадо бесценного рогатого скота. Забить такого быка и сжечь на алтаре стало бы невосполнимой потерей. Посейдон ведь и не заметит, если получит чуть менее прекрасную жертву.

Так думал Минос. Но обман раскрылся, и насколько ужасен был гнев Посейдона, настолько необычна и жестока оказалась его месть. Он не тронул Миноса, но обрушил свою ярость на его молодую невинную жену. По злой воле бога как-то ночью во время шторма царица Пасифая, не осознавая своих действий, пробралась в стойло к тому самому белому быку и вступила с ним в любовную связь. От этого противоестественного союза родился Минотавр.

Глава тридцать девятая

Минотавр буквально означает «бык Миноса».

— Скоро мы доберемся до Открытого Леса? — спросил Торак.

— Мы должны добраться туда до заката, — ответил Фин-Кединн, скатывая свой спальный мешок.

Царь Минос и его жена ухаживали за этим безобразным существом, тщательно скрывая его от любопытных глаз. Но, когда Минотавр достаточно окреп, он однажды вырвался из дворца на свободу. В безумной ярости он разрушил большую часть Крита и убил многих его обитателей. Он вел себя, как маньяк, умерщвляя людей лишь из жажды крови.

— Наконец-то! — выдохнула Ренн.

Минос был преисполнен стыда и ужаса. От безысходности он обратился к оракулу, пытаясь узнать, что же ему делать. Убить это создание он не мог — как бы то ни было, это был ребенок его жены. Но как совладать с ним? Как прекратить жуткое бесчинство, разразившееся вокруг?

Она заткнула кусочек сушеного кабаньего мяса на березу для хранителя, но Рип тут же украл его. Торак попытался сделать свое подношение Лесу недоступным для воронов, засунув его в трещину в ясене. Тогда Фин-Кединн велел Ренн загасить огонь, и они с Тораком отнесли свой скарб к лодкам.

Как всегда, оракул знал ответы на все вопросы. Он велел царю построить в Кноссе лабиринт и упрятать туда Минотавра и его несчастную мать. Лабиринт должен быть столь запутанным, с множеством поворотов и уловок, ложных ходов и тупиков, чтобы ни один человек, оказавшись внутри, не смог найти из него выход. Только им двоим предстояло пребывать внутри в безопасности и сохранности. Но Минос никогда более не увидит их.

Прошло два дня с тех пор, как они покинули стоянку Сердца Леса, и им приходилось двигаться медленно, так как ребра Фин-Кединна еще не совсем зажили. Вождь племени Ворона прибыл один, остальные члены племени были поглощены заботами, связанными с нерестом лосося. Было приятно снова путешествовать втроем.

И царь поступил так, как посоветовал оракул. Он поручил своему придворному архитектору Дедалу заняться этой работой. В результате лабиринт оказался столь совершенен, что несколько рабов из строителей, запущенных внутрь для проверки, исчезло бесследно.

Торак чувствовал, что вокруг происходит великое исцеление. Даже племена Сердца Леса сблизились, разделяя единую нужду исцелить похищенных детей. Пятерых малышей освободили из ям, вырытых в склоне позади священной рощи. Все были тонкими, словно тростинки, их зубы сточились до клыков, а разум был вытерт дочиста, словно белые ягоды омелы. Но заглянув в их глаза, Ренн объявила, что Тиацци еще не поселил демонов в их тела, поэтому они все еще были детьми, а не токоротами, и поскольку в этом вопросе она была опытнее всех прочих, даже Дюррайн посчиталась с ее мнением. Последний раз Торак видел людей племен Сердца Леса, когда они рьяно спорили о том, какой обряд лучше провести, чтобы дети поскорее пошли на поправку.

Раны Леса тоже понемногу стали затягиваться. Весь день напролет Торак, Ренн и Фин-Кединн плыли по реке через выжженные земли, но местами Торак замечал зеленые островки, и несколько крепких оленей жевали молодые побеги. На берегах Черного Озера он увидел священную кобылу. Она радостно заржала ему, и он заржал ей в ответ. Она будто бы простила Торака за то, что он скакал на ней верхом.

Проблема была решена, и Минос продолжал править тихо и одиноко, стараясь более не гневить богов. Однако несколько месяцев спустя случилось событие, снова резко изменившее жизнь Миноса. У него был любимый сын, молодой Андрогей. Вскоре после заточения Минотавра Андрогей отправился в Афины, чтобы принять участие в устроенных в честь бога Пана играх, которые проходили каждые пять лет. Андрогей был сильным, искусным атлетом и часто одерживал победы в соревнованиях. Так он быстро завоевал любовь публики к большому неудовольствию царского двора и в особенности племянников царя Эгея.

И все же, укладывая бурдюки с водой в лодку, он думал, что некоторые раны никогда не заживают. Шрамы на лицах людей Зубра никогда не сотрутся. Рука Гаупа искалечена навсегда. Маленькая девочка, которую он нашел, как и остальные, была нема. Но хуже всего было то, что одного из украденных детей так и не нашли.

Эти племянники были весьма неприятными молодыми людьми. Целыми днями они бездельничали во дворце, праздной группой шатались по улицам города, от скуки ввязывались в драки. И вот теперь их переполняла зависть к Андрогею. Как-то вечером, когда он возвращался домой после игр, они устроили ему засаду. Андрогей отважно сражался, но нападавшие численно значительно превосходили его. Эта шайка убила храброго юношу и бросила его тело на дороге.

«Демон», — сказал Волк, идя по следу, прежде чем потерял его у подножия Гор. Торак представил, как токорот скачет по камням в сторону логова Эостры.

Получив печальное известие, Минос впал в ярость и не находил себе места от горя. Он тотчас собрал свой флот и двинулся на Афины. На следующий день царь Эгей проснулся в городе, окруженном людьми Миноса. Сопротивляться не имело смысла — критяне захватили Афины. Их флот, стоявший на якоре у самого берега, размерами превосходил весь город. У Эгея не было выхода. Упав на колени перед Миносом, он сам сдался на милость критского царя, а вместе с ним сдался и весь город.

— Лучше будет привязать поклажу, — сказал Фин-Кединн так неожиданно, что Торак подпрыгнул. — Впереди белые буруны.

— Я пришел найти убийц своего сына, — произнес Минос. — Выдай их мне, и я не причиню тебе вреда.

Торак был удивлен, он не помнил стремнины в этом месте. Немного подумав, он догадался, что они с Ренн эту часть пути шли пешком и были южнее, в стороне от реки. Он с облегчением предоставил Фин-Кединну заботиться обо всем.

— Я не могу этого сделать, — ответил царь Эгей. — Я очень сожалею, могущественный царь. Это убийство непростительно. Я охотно выдал бы тебе убийц, если бы знал, кто они. Но я не знаю! Эти трусы спрятались.

Они тронулись в путь, проплыв мимо шепчущих деревьев ольхи и зарослей тростника, наводненных славками. Когда дневной свет наконец перешел в мягкое золотое сияние, в поле зрения показались каменные Челюсти Сердца Леса.

— Тогда за их злодеяние придется расплачиваться вам всем, — сказал Минос. Он подумал немного и произнес свой суровый приговор: — Я потерял сына. За это должны поплатиться сыновья и дочери Афин. В конце каждого Великого года, то есть каждые семь лет, вы будете присылать мне по семь самых мужественных юношей и по семь самых прекрасных девушек. И не спрашивайте, что ожидает их! Вы больше никогда их не увидите. Это будет ваша дань за смерть моего старшего сына. Если вы не выполните условие, Афины будут сожжены.

Фин-Кединн спросил Торака через плечо, не жалко ли ему покидать место, где он родился.

Царь Эгей ничего не мог поделать. Каждые семь лет по жребию выбирали четырнадцать афинян и увозили на Крит, где их ждала безвестная смерть. Там несчастные становились жертвами Минотавра, чтобы он мог утолить жажду крови.

— Нет, — сказал Торак, хотя ему было печально это признать. — Мое место не здесь. Племя Благородного Оленя скорее позволило бы Повелителю Дубов захватить Лес, чем стало бы сражаться. А остальные… Они желали убить любого, кто не следовал Обычаю. Теперь, я думаю, они убьют каждого, кто следует ему. Как можно доверять таким людям?

Пришествие Тесея

Фин-Кединн наблюдал, как ласточка поймала муху на лету.

— Им нужна определенность, Торак. Как плющу нужен дуб, чтобы цепляться за него.

День, когда Тесей впервые появился в Афинах, запомнился всем. Уже только то, что он решился идти по прибрежной дороге, которая считалась прибежищем воров и бандитов всех мастей, привлекло к нему всеобщее внимание. Многие путешественники предпочитали обходить это место стороной. А Тесей, мало того что сам остался невредим, так еще и избавился по меньшей мере от пяти самых страшных разбойников: одного скинул со скалы, другому отрубил ноги, на третьего обрушил булыжник…

— А как же ты? Тебе она нужна?

Тесей был сыном царя Эгея, хотя они никогда не виделись (Эгей оставил мать Тесея еще до рождения мальчика). Так или иначе, Эгей очень радовался предстоящей встрече с сыном. Тесею на тот момент уже исполнилось семнадцать лет. Он был силен, смел, находчив и хорош собой — словом, обладал всеми качествами настоящего мужчины, какие только можно пожелать сыну. К несчастью, племянники Эгея не могли похвастаться подобными достоинствами. Они, естественно, преисполнились завистью на этот раз к Тесею и решили поступить с ним так же, как с несчастным Андрогеем. Но злостный замысел оказался для них роковым. Тесей убил их всех, совершенно не печалясь о том, что они были его двоюродными братьями.

Вождь положил весло поперек лодки и повернулся к нему лицом:

Эгей искренне обрадовался такому повороту событий. Племянники все больше и больше выходили из-под его контроля, и он даже боялся, как бы они не взбунтовались против него самого. Так что в ту ночь состоялось великое празднество, невиданное ранее в Афинах. По этому случаю разожгли священные костры и принесли в жертву богам волов. Казалось, на каждой улице были накрыты столы и приготовлены стулья для торжественного пиршества с танцами и фейерверками, охватившими весь город. Ровно в полночь Эгей поднялся со своего места и провозгласил, что отныне Тесей — законный принц и наследник афинского престола. Той ночью звезды ярко сверкали на небе, словно радуясь всеобщему счастью. На некоторое время Минотавр и Крит были забыты.

Но время не стоит на месте, неминуемо близился конец очередного Великого года. И снова на город опустилась тень печали. С приходом весны опять появился этот жуткий страх перед тем, о чем было не принято говорить. И как раз в тот момент, когда все зацвело и распустилось, корабль с Крита причалил к берегу, чтобы в очередной раз забрать семь юношей и семь девушек…

— В молодости я путешествовал на Дальнем Севере и охотился вместе с племенем Песца. Однажды ночью мы увидели огни в небе, и я сказал: «Смотрите, это Изначальное Древо». Люди Песца рассмеялись. Они сказали: это не древо, это огни, которые зажигают наши мертвые, чтобы согреться. Позже я был на Озере Топора, и племя Выдры сказало мне, что эти огни — огромная тростниковая заросль, где находят приют души их предков. — Он замолчал. — И кто из них прав?