Волк тревожился, потому что тревожился его Большой Бесхвостый Брат. И теперь, когда наступила полная Тьма, Волк набрался храбрости и решил залезть в большое Логово бесхвостых, которые пахли, как белые северные лисицы, и убедиться, что Большому Брату ничто не грозит.

Ему повезло: всех собак увели на охоту, и он сумел беспрепятственно проползти внутрь Логова, и его никто не почуял. Там в нос ему сразу ударила смесь самых различных запахов: северного оленя, песцов, морского зверя, который лает, как собака, бесхвостых, сушеной клюквы и брусники… Но даже среди всего этого множества запахов ему оказалось совсем нетрудно найти Большого Брата.

Он спал, свернувшись клубком внутри большой оленьей шкуры, спина к спине со своей бесхвостой сестрой. И во сне хмурился и беспокойно ворочался, и Волк сразу почувствовал, как глубока его тревога. Большой Бесхвостый явно пытался сделать какой-то выбор. И он явно был испуган. И не знал, как ему поступить. А больше Волк пока ничего про него не понял.

Но по крайней мере, Большой Брат пока вроде был в полной безопасности, находясь среди других бесхвостых, и Волк все свое внимание переключил на некоторые другие, весьма интересные запахи, царившие в Логове. Его, например, очень привлекал запах тюленьего жира; не выдержав, он куснул его, и жир обрызгал ему всю морду. Затем Волк обнаружил какой-то странный большой клубок из шкур, подвешенный к крыше Логова. Он потрогал клубок лапой, и оттуда донеслось какое-то нежное бульканье и воркование. Волк заглянул внутрь и с изумлением увидел там маленького бесхвостого детеныша, который во все глаза смотрел на него. Волк лизнул детеныша в нос, и тот счастливо взвизгнул.

Затем Волк подошел и обнюхал мясо тюленя, того морского зверя, что лает, как собака. Мясо свисало с какой-то странной ветки, тянувшейся через все Логово. А рядом, посвистывая носами, спали бесхвостые. Вытянув шею, Волк осторожно взял мясо зубами, чуть приподнял и спустил вниз. Он уже собирался уходить, когда вдруг заметил блеск чьих-то глаз.

Из всех бесхвостых вожак стаи Воронов был единственным, кого Волк действительно очень уважал. Один лишь этот бесхвостый обладал таким же легким, прозрачным сном и просыпался так же часто, как и он, Волк. Вот и теперь вожак не спал.

Волк прижал уши и повилял хвостом, надеясь, что вожак не заметил, что у него в пасти украденный кусок мяса.

Но вожак заметил. И не зарычал. Ему и не нужно было рычать. Он просто скрестил передние лапы на груди и стал смотреть на Волка.

И Волк все понял. Он просто положил мясо и тихонько выбрался из Логова.

Вновь оказавшись снаружи, во Тьме, Волк отыскал себе местечко в Белом Мягком Холоде и свернулся клубком. Теперь он был уверен, что Большому Брату ничто не грозит – по крайней мере, пока вожак стаи Воронов стережет его сон.





На лесной поляне ярко горели костры, чудесно пахло древесным дымом и жарящимся мясом. Потрескивал жир, капая в костер. От соблазнительных ароматов кружилась голова.

– Первый настоящий костер за целых полмесяца! – сказала Ренн.

После слабого мерцания светильников из ворвани, которыми пользовались люди Песца, так хорошо было устроиться возле настоящего жаркого костра, сложенного людьми Ворона. Вот сейчас, например, посреди этой лесной поляны горела целая сосна, и пламя костра взлетало выше, чем любой человек мог бы подпрыгнуть, и жар от раскаленных головней шел такой, что запросто опалил бы и брови, и ресницы тому, кто подошел бы слишком близко.

Представители многих племен присоединились к этому празднику на берегу озера Топора, радуясь благополучному возвращению с Дальнего Севера тех, кто сумел преградить путь злым духам. И все принесли с собой какое-то угощение. Люди из племени Медведя, например, притащили целый бок лесной лошади – это мясо решили запечь в яме и теперь добродушно спорили, какие ветки, еловые или сосновые, придают жаркому наилучший аромат. Люди из племени Выдры притащили очень вкусные, хотя и немного липкие, печенья из клюквы и толченого тростника, а также несколько странное на вкус кушанье из болотных грибов и лягушачьих лапок, которое ни у кого особого восторга не вызвало, кроме самих людей Выдры. Зато люди Ивы притащили несколько корзин соленой сельди и бурдюки со своим знаменитым и очень крепким напитком из бузины. А сородичи Фин-Кединна и Ренн подали огромные кольца потрясающе вкусной колбасы, сделанной из смеси крови, костного мозга и толченых орехов, которой наполнили кишки зубра.

Ночной пир был в самом разгаре, все раскраснелись и стали необычайно разговорчивыми – даже собаки возбужденно носились туда-сюда. Спали лишь деревья в Лесу, а те из них, что остались бодрствовать, склонились поближе к жаркому костру, согревая свои ветви и прислушиваясь к людским разговорам.

Торак выпил бузинного напитка меньше остальных: ему не хотелось, чтобы его души разбрелись как попало и остались без надлежащего надзора. Он, правда, изо всех сил старался веселиться вместе со всеми: смеялся шуткам, принимал участие в общих разговорах об охоте, хотя и понимал, что сам-то не большой мастак рассказывать охотничьи истории. И потом, даже до похода на Дальний Север он никогда не чувствовал себя своим в племени Ворона, а теперь ему стало, пожалуй, еще сложнее: он все время замечал, как люди поглядывают на него и перешептываются.

– Говорят, он много дней прожил среди Пожирателей Душ, – шепнула какая-то девушка из племени Кабана на ухо своей матери.

– Ш-ш-ш! – зашипела на нее та. – Еще услышит тебя!

Торак, разумеется, сделал вид, что ничего не слышал. Он сидел на бревне у костра и смотрел, как ловко Фин-Кединн разделывает ножом жареный бок лесной лошади и раскладывает куски мяса в подставленные миски из бересты. Потом Торак посмотрел на Ренн и увидел, что та тоже занята едой: наморщив нос, она выудила из миски лягушачью лапку и с отвращением скормила ее собаке, поджидавшей угощения. Ощущение страшного одиночества вдруг охватило Торака, он чувствовал себя чужим среди этих людей, как бы отрезанным от них. Они ведь понятия не имели, что он от них скрывает, а он не знал, как рассказать им об этом.

Похоже, один лишь Инуктилук догадывался, что мучает Торака. Когда они стояли с ним на льду в то последнее утро на Дальнем Севере, Инуктилук повернулся к нему и сказал:

– У тебя в племени Ворона есть хорошие друзья. Настоящие. Не спеши расставаться с ними, когда снова вернешься в Лес.

Торака его слова просто потрясли. Сколько же знает этот молодой охотник из племени Песца? И о чем он догадывается?

Круглое лицо Инуктилука осветила грустноватая улыбка, когда он сказал:

– Мне кажется, что ты похож на черно-белого медведя, который рождается раз в тысячу зим. Ты, возможно, никогда так и не обретешь покоя, зато все время будешь обретать друзей. И прославишься во многих землях, и люди навсегда запомнят твое имя. – Он приложил оба кулака к груди и поклонился. – Доброй тебе охоты, Торак! И пусть всегда с тобою рядом бежит твой Покровитель!

Между тем пир на лесной поляне продолжался, и теперь угощение уступило место песням и занятным историям. Торак вдруг почувствовал, что больше не в силах выносить это всеобщее веселье. Дождавшись такого момента, когда никто на него не смотрел, он потихоньку ускользнул с поляны и нырнул в свое жилище.

Лежа на сплетенной из ивовых прутьев циновке, Торак смотрел на костер, горевший у входа в дом, и пытался решить, как же ему быть дальше.

– Что случилось? – Голос Ренн раздался так неожиданно, что Торак вздрогнул.

Она стояла по ту сторону костра. И ему показалось, что на ее лице он видит тот же страх, какой жил и в его душе.

– Надеюсь, ты от нас уходить не собираешься? – напрямик спросила Ренн.

Торак ответил не сразу:

– Если бы собирался, то ты бы первая об этом узнала.

Она подобрала с земли палку, поворошила угли в костре и спросила:

– Чего ты так боишься?

– Почему боюсь? О чем ты?

– Не знаю. Просто я что-то такое чувствую.

Он промолчал.

– Ну хорошо, – сказала Ренн и отбросила палку в сторону. – Я попробую угадать. В пещере у тебя на лбу я видела знак, нарисованный кровью. И ты сказал, что это очень плохой знак. Это потому… потому, что они заставили тебя принять участие в жертвоприношении?

Догадка была почти правильной, но все-таки не совсем. И Торак решил, что лучше ему придерживаться именно этой версии.

– Да, – сказал он. – Ты права. Это был первый из тех девяти Охотников. Сова. И эту сову убил я.

Казалось, вся кровь разом отхлынула у Ренн от лица, и Тораку стало не по себе. Что же с ней будет, если она узнает и все остальное?

Впрочем, она быстро взяла себя в руки и с деланым спокойствием пожала плечами:

– Ну и что? Ведь, в конце концов, и я делаю оперение для стрел из перьев совы. Хотя и не убиваю сов ради этих перьев. Обычно я жду, чтобы мне попалась в Лесу мертвая птица или кто-то принес ее мне… – Ренн вдруг умолкла, поняв, что говорит слишком быстро, и прикусила губу. – Ничего страшного, Торак, все еще можно исправить. Можно очистить твои души от совершенного зла – для этого существуют разные способы…

– Ренн, послушай.

– Тебе никуда не нужно уходить! – решительно сказала она. – Этим ты все равно ничего не добьешься и ничего не исправишь.

Торак молчал, и Ренн с еще большей настойчивостью прибавила:

– По крайней мере, хотя бы поговори сперва с Фин-Кединном. Вот поклянись мне прямо сейчас, что никуда не уйдешь, пока с ним не посоветуешься!

Ее взгляд был таким открытым, таким исполненным надежды, что Торак пообещал ей непременно в ближайшее же время поговорить с вождем племени Ворона.

Но когда Ренн ушла, он в полном отчаянии уронил голову на колени. Ему казалось, что он снова бредет по льду со связанными за спиной руками, а Сешру, Повелительница Змей, проводит пальцем ему по щеке и шипит: «Ты никогда не сможешь от меня отделаться!» И он вспомнил, как Тиацци крепко прижал его к земле, держа за плечи, а Сешру стала быстро наносить ему на грудь татуировку, делая проколы костяной иглой и втирая в них вонючую черную краску, сделанную из растертых в порошок костей убитых зверей-Охотников и крови самих Пожирателей Душ.

«Эта метка на твоем теле, – еле слышно выдохнула она, – будет вечно терзать тебя, точно острие гарпуна, застрявшее у тюленя под шкурой. И она навсегда соединит тебя с нами. Одно движение – и мы направим тебя туда, куда нужно нам, сколько бы ты ни сопротивлялся…»

Распустив ворот парки, Торак сунул руку за пазуху и коснулся пальцами подсохшего шрама на груди.

«Сумею ли я когда-нибудь показать это людям Ворона? – думал он. – Смогу ли признаться им во всем, ведь они так мне доверяли? Как же мне показать им этот знак – острый трезубец для ловли душ?»

Ведь эта метка означала, что и он, Торак, тоже стал Пожирателем Душ!



Глава 41

Фин-Кединн разбудил Торака еще до рассвета и предложил сходить вместе с ним к реке, чтобы проверить рыболовные снасти. Выбравшись из жилища, Торак увидел, что его поджидает и Ренн. Она стояла рядом с дядей, и по их лицам он догадался, что она уже успела рассказать вождю племени о том их разговоре во время пира.

Они молча шли по еще спавшему Лесу. В долине лежал густой туман, на берегу реки этот туман казался чуть розоватым из-за множества переплетенных голых ветвей ольхи. Торак заметил, что Волк тоже неслышно следует за ними, скрываясь среди деревьев. Все вокруг было окутано тишиной, которую нарушало лишь громкое журчание воды подо льдом, там, где река впадала в озеро Топора.

В низменной, болотистой части долины река разливалась, образуя множество рукавов и бочагов. Через эти бочаги люди Ворона натянули веревки, сплетенные из лыка, с веревок свисали, уходя в воду, лески с крючками и наживкой.

Улов был хорош, и вскоре на берегу уже высилась небольшая горка окуней и лещей. Фин-Кединн поблагодарил духов добычи, потом воткнул рыбью голову в развилку на ветвях большой ели – для ворона, Покровителя племени, – и они развели небольшой костер под исхлестанным ветрами старым дубом. Устроившись вокруг костра, все трое принялись потрошить выловленную рыбу и счищать с нее чешую – это была весьма неприятная работа, рыба была ледяной, и руки немели от холода. Каждую вычищенную рыбку они надевали на прут и подвешивали повыше на ветви дуба, чтобы Волк не смог ее достать.

Поднялся ветерок. Дуб спал слишком крепко и холодного дыхания ветра не чувствовал, а вот чуткие березы горестно вздыхали, и ольховины тоже дрожали от холода и даже во сне стучали своими черными семенами-шишечками, словно зубами.

Ласка в белой зимней шубке поднялась на задние лапки и стала нюхать ветер. Волк насторожил уши и куда-то побежал, опустив голову и чуя добычу.

Фин-Кединн посмотрел ему вслед, потом повернулся к Тораку и спросил:

– Помнишь, я как-то рассказывал тебе о большом пожаре, который сломил могущество Пожирателей Душ?

Ренн так и замерла, держа в одной руке недочищенную рыбину.

Торак тоже насторожился и ответил:

– Конечно помню.

И лишь нож Фин-Кединна из оленьего рога продолжал мерно поскрипывать, сдирая рыбью чешую.

– Это ведь твой отец тогда пожар устроил, – сказал он.

У Торака мгновенно пересохло во рту от волнения.

– А этот огненный опал, – продолжал вождь племени Ворона, – который был основой могущества Пожирателей Душ, твой отец забрал и расколол на куски.

Ренн положила наконец свою рыбину и недоверчиво переспросила:

– Отец Торака расколол огненный опал?

– Да, – спокойно кивнул Фин-Кединн. – А потом устроил страшный пожар. – Он немного помолчал и прибавил: – Во время этого пожара один из Пожирателей Душ погиб. Точнее, был убит, когда пытался добраться до одного из осколков опала.

– Седьмой Пожиратель Душ… – пробормотала Ренн. – А я все думала, что с ним произошло!

А Торак, не отрывая взгляда от алой сердцевины костра, думал об отце. И о том, что, оказывается, это его отец устроил в Лесу тот великий пожар.

– Значит, отец не просто сбежал от них… – сказал он, как бы требуя подтверждения своим мыслям.

– О нет! Трусом он никогда не был, – откликнулся Финн-Кединн. – И был очень, очень умен. Он все обставил так, словно и он, и его жена погибли в огне. А на самом деле они скрылись в Сердце Леса.

– В Сердце Леса… – пробормотал Торак. Прошлым летом он достиг его границ и хорошо помнил, какие густые тени лежали там под таинственными, настороженными деревьями. – Там им и надо было оставаться! Там им ничто бы не угрожало!

Фин-Кединн помешал ножом потухающий костер, возрождая его к жизни. В отблесках вспыхнувшего пламени его лицо показалось Тораку высеченным из гранита.

– Им надо было остаться в племени твоей матери – вот что я тебе скажу! То, что они ушли в лесную чащу и стали жить одни, их и погубило. – Вождь племени Ворона внимательно посмотрел на Торака. – Впрочем, их ведь предали. Брат твоего отца узнал, что они еще живы. И с тех пор на них велась настоящая охота. А твоя мать… – Он как-то судорожно вздохнул. – Твоя мать не желала подвергать опасности родное племя, оставаясь среди своих. В общем, поэтому они и ушли. – Фин-Кединн снова помешал догорающий костер. – И следующим летом на свет появился ты.

– А она умерла, – сказал Торак.

Вождь молчал. Казалось, он смотрит в прошлое, и в его ярко-голубых глазах плескалась боль.

Торак отвернулся, березы вокруг них, точно в горестной мольбе, тянули голые ветви к холодному небу.

Вернулся Волк, из пасти у него торчала задняя лапа зайца. Плюхнувшись в сторонке, он сперва высоко подбросил заячью лапу, а потом, явно красуясь, высоко подпрыгнул и поймал ее в воздухе.

Ренн первой нарушила молчание.

– А тот огненный опал… – неуверенно спросила она. – Ты говоришь, он был расколот на куски, да?

Фин-Кединн подбросил в костер топлива и повернулся к ней:

– Скажи мне, Ренн, – ты ведь сама держала его в руках, – какой он тогда был величины?

Торак нетерпеливо дернул плечом:

– Да какая разница! Разве теперь это имеет значение?

– Примерно с утиное яйцо, – сказала Ренн. И вдруг охнула: – Значит, это был всего лишь осколок!

Вождь кивнул:

– Да. Целиком тот опал был не меньше твоего кулака.

Воцарилась тишина. Волк лежал на берегу, тихо терзая заячью лапу. Даже ольховины перестали стучать своими шишечками, беседуя друг с другом.

– Значит, опал, который упал в пропасть вместе с Повелительницей Летучих Мышей, это всего лишь осколок? Значит, могут найтись и другие осколки? – сказал Торак.

– Да, они наверняка существуют, – кивнул Фин-Кединн. – Ты сам подумай, Торак. Есть по крайней мере один, о котором нам давно известно. Я имею в виду тот, что хранится у Пожирателя Душ, живущего за Морем. Только с помощью такого осколка этот колдун мог вселить злых духов в медведя, убившего твоего отца.

Торак с трудом заставил себя спокойно все это выслушать, а потом спросил:

– Сколько же их всего, осколков этих?

– Не знаю, – признался Фин-Кединн.

– Три, – очень тихо сказала вдруг Ренн. – Их всего три.

Торак и Фин-Кединн изумленно уставились на нее.

– Три красных глаза в темноте… Я это видела во сне. Один забрало Море. Один – Повелительница Летучих Мышей. А еще один… – Голос у нее сорвался. – Где же еще один?

Фин-Кединн беспомощно развел руками:

– Этого мы не знаем.

А Торак, подняв голову, снова стал смотреть на искривленные голые ветви дуба и высоко-высоко – так высоко, что до сих пор он этого и не замечал, – увидел клубок побегов омелы. Значит, этот дуб все-таки не спит, догадался он. Там, в вышине, бьется его маленькое вечнозеленое, вечно бодрствующее сердце. Интересно, подумал он, сколько же тайн известно этому старому дубу? Знает ли он о нем, Тораке? Видел ли он метку у него на груди?

Сунув руку за пазуху, он коснулся свежего шрама. Эта метка уже сама по себе способна была навлечь опасность на тех, кто с ним рядом: она воздействовала на окружающих точно так же, как татуировки в виде молний у Ренн на запястьях. Только Ренн они защищали. Торак понимал, что где-то в Лесу, или на Дальнем Севере, или за Морем трое оставшихся в живых Пожирателей Душ плетут сейчас очередной заговор, ибо им необходимо найти последний осколок огненного опала, как необходимо заполучить и его, Торака, с его блуждающей душой…

– Ренн, – сказал Фин-Кединн, и Торак, очнувшись от своих мыслей, вздрогнул от неожиданности. – Ступай прямо сейчас на стоянку и расскажи Саеунн об огненном опале.

– Но я хочу остаться! – запротестовала Ренн.

– Ступай. Мне нужно поговорить с Тораком наедине.

Ренн вздохнула и поднялась на ноги.

И Торак вдруг почувствовал, что ему очень важно, прямо-таки совершенно необходимо поговорить с ней до того, как она уйдет.

– Ренн, – тихо сказал он, отведя ее в сторонку, чтобы Фин-Кединн не услышал, – я должен кое-что рассказать тебе.

– Что еще? – сердито спросила она.

– Нечто очень важное, о чем я тебе никогда еще не рассказывал. Но непременно расскажу!

Он даже удивился, потому что Ренн не стала, как всегда, нетерпеливо закатывать глаза, а нахмурилась, помолчала, теребя тесемку своего колчана, и по-прежнему сердито буркнула:

– Ну и хорошо! В конце концов, у всех есть свои секреты. Даже у меня. – Потом лицо ее просветлело, и она с надеждой спросила: – Неужели это означает, что ты остаешься с нами?

– Я еще не знаю.

– Тебе надо остаться! Останься!

– Я вашему племени не подхожу. Я себя там чужим чувствую.

Ренн фыркнула:

– Ну и что? Я прекрасно знаю, что не подходишь! Но ведь ты и в любом другом племени себя бы чужим чувствовал, верно? – И она, сверкнув острозубой улыбкой, вскинула лук на плечо и быстро пошла прочь, петляя среди деревьев.





После ухода Ренн Торак и Фин-Кединн некоторое время сидели молча. Потом вождь племени встал, надел на прут крупного леща и подвесил его над алыми головнями – жариться. Торак продолжал сидеть в глубокой задумчивости.

– Ешь, – сказал ему Фин-Кединн, снимая рыбу с огня.

– Я не голоден.

– Ешь.

Торак начал есть и обнаружил, что прямо-таки умирает от голода. Он успел прикончить большую часть леща, прежде чем обнаружил, что сам Фин-Кединн почти ничего не съел.

С тех пор как Фин-Кединн спас их во льдах, они впервые оказались наедине. Торак вытер рот и спросил:

– Ты на меня сердишься?

Фин-Кединн неторопливо вычистил нож о снег и повернулся к нему:

– А почему я должен на тебя сердиться?

– Потому что я ушел искать Волка, не спросив твоего разрешения.

– Зачем же тебе мое разрешение? Ты ведь уже почти взрослый. – Вождь помолчал и сухо прибавил: – Именно поэтому, впрочем, тебе бы стоило вести себя соответственно.

Эти слова подействовали на Торака, точно ожог.

– Но как я должен был поступить? Я же не мог позволить Пожирателям Душ принести в жертву моего Волка! Не мог позволить им заполонить злыми духами весь наш Лес!

– Ты должен был вернуться и попросить меня о помощи.

Торак открыл было рот, собираясь протестовать, но Фин-Кединн одним взглядом остановил его.

– Ты выжил чудом, Торак. И потому лишь, что этого захотел Великий Дух. Но удача рано или поздно отворачивается от любого. Великий Дух просто перестает тебя замечать, даря свое благоволение кому-то другому. Тебе нужно жить в племени.

Торак упрямо молчал.

– А ну-ка скажи, – попросил его Фин-Кединн, – какие следы ты сейчас видишь вокруг себя?

Торак удивленно вскинул на него глаза:

– Что?

– Ты прекрасно меня слышал.

Торак был совершенно озадачен, но все же принялся перечислять. Глубокие, как бы с приволакиванием ноги, следы зубра. Несколько неровно отгрызенных веточек, явно оставленных благородным оленем. Едва заметные ямки в снегу, и в каждой на дне крошечная капля замерзшего помета – здесь ночевали, собравшись вместе, белые куропатки.

Фин-Кединн кивнул:

– Твой отец хорошо обучил тебя. Он научил распознавать следы, и благодаря этому ты всегда понимаешь, что говорит тебе Лес: ведь ты внимательно его слушаешь. А вот сам твой отец в молодости никогда никого не слушал! И всегда был уверен, что прав. Выслеживать, прислушиваться к голосу Леса – таким даром обладала твоя мать. – Фин-Кединн помолчал. – Возможно, так старательно обучая тебя, твой отец пытался предостеречь от ошибок, которые совершал в свое время.

Тораку тоже пришла в голову эта мысль.

– Если ты сейчас уйдешь, – продолжал Фин-Кединн, – то против троих колдунов, обладающих невероятным могуществом, тебе придется сражаться в одиночку. А одному тебе ни за что их не одолеть.

Волк, лежа на берегу, прикончил заячью лапу и теперь стоял, виляя хвостом своему отражению в воде – своей телесной душе.

Фин-Кединн некоторое время наблюдал за ним, потом сказал:

– Молодой волк может быть беспечно-храбрым. Испытывая уверенность в том, что может сам, в одиночку, завалить лося, он забывает, что лосю достаточно одного удара копытом, чтобы его прикончить. И все же, если у этого волка хватит ума немного подождать, он действительно со временем сможет завалить не одного, а многих лосей. – Он повернулся к Тораку. – Я не уговариваю тебя остаться. И не приказываю тебе. Я тебя об этом прошу.

Торак нервно сглотнул. Никогда прежде Фин-Кединн ни о чем его не просил.

А вождь племени Ворона наклонился ближе к нему и спросил с непривычной нежностью в голосе:

– Тебя что-то тревожит, мучает? Расскажи мне.

Тораку очень хотелось все ему рассказать. Но он не мог. А потому пробормотал лишь:

– Тот нож, который ты для меня сделал… В общем, я его потерял! Прости.

И Фин-Кединн, разумеется, по его лицу догадался, что это всего лишь отговорка.

– Ничего, я тебе другой сделаю, – сказал он и, опираясь на посох, встал. – Ладно, посторожи пока улов, а я поднимусь на холм и проверю ловушки. И вот что, Торак… Что бы там тебя ни мучило, что бы с тобой ни случилось, сейчас тебе лучше быть здесь, среди людей… среди своих друзей.

Фин-Кединн ушел, а Торак остался сидеть у костра, чувствуя, как татуировка Пожирателей Душ прямо-таки насквозь прожигает его парку. «Тебе от нас никуда не деться!..»

А Волк уже отыскал новую добычу – избитую волнами и выброшенную на мелководье тушу самца косули. Несчастная косуля, видно, утонула где-то выше по течению и теперь медленно проплывала мимо. Волк прыгнул на нее, и под его весом она ушла на дно, увлекая его за собой. Волк вынырнул, выбрался на берег, отряхнулся и предпринял еще одну попытку. И снова туша косули ушла под воду. После третьей попытки Волк уселся, вытащил ее на берег и тихо заскулил. А какой-то ворон, с лету приземлившийся на тушу, стал над ним смеяться.

«Возможно, Повелительница Змей была права, – думал Торак. – Возможно, мне никогда от нее не отделаться».

Он гордо выпрямился:

«Но ведь и ей тоже никогда от меня не отделаться! Теперь вы знаете, кто я такой, – безмолвно обратился он к Пожирателям Душ, – но и я вас хорошо знаю. И понимаю, с кем мне придется вести борьбу. Но я не одинок. Я могу рассказать людям Ворона, что произошло в пещерах. И я непременно им все расскажу! Не сегодня, но скоро. Я знаю, что доверять им можно. И Фин-Кединн решит, как нам лучше поступить».

Ветерок шевельнул ветку у него над головой, и с нее слетело легкое облачко снега, и в ту же минуту выглянуло солнце, превратив падающие снежные хлопья в крошечные радуги.

Волк прыжками взлетел на высокий берег и подбежал к Тораку, принеся с собой свежий, холодный запах реки. Они ласково потерлись носами, и Торак, повинуясь неясному порыву, распахнул парку и показал Волку знак у себя на груди, оставленный Пожирателями Душ. Волк понюхал метку, потом лизнул ее и преспокойно отошел в сторону, с фырканьем обнюхивая рыбью чешую, которой был усыпан снег вокруг костра.

«Он ничего не имеет против», – удивленно подумал Торак.

С каким-то новым ощущением проснувшейся надежды он огляделся. Повсюду виднелись признаки наступающей весны. Пушистые серебристые сережки повисли на ветвях ив. Солнце так и сверкало на острых ростках бука, пробивавшихся сквозь снег у корней своих родителей.

Торак вспомнил, как в ту ночь, когда Пожиратели Душ похитили Волка, он совершил жертвоприношение и попросил Лес проследить за Волком, позаботиться о нем. И Лес его услышал. Может быть, теперь Лес позаботится и о нем, Тораке?

Вскоре после полудня вернулся Фин-Кединн, неся трех куропаток и зайца. На Торака он не смотрел, но по его лицу было видно, как он напряжен. Подойдя к дубу, вождь принялся отвязывать от дерева веревку с вычищенной рыбой.

Торак встал и начал ему помогать. Некоторое время они работали молча, потом Торак сказал:

– Я хочу остаться.

Голубые глаза Фин-Кединна блеснули. Губы растянулись в сдержанной улыбке.

– Это хорошо, – сказал он. – Хорошо! – И радостно хлопнул Торака по плечу. А потом они вместе двинулись к стоянке племени Ворона.



Несколько слов о волке

В начале первой книги «Брат мой Волк» Волку было три месяца от роду. А в начале третьей книги ему уже двадцать месяцев, и выглядит он совсем как взрослый волк, хотя на самом деле жизненного опыта у него еще маловато, так что по-настоящему взрослым он считаться пока не может.

Когда Волка приняла стая со Священной Горы – той самой, где обитает Великий Дух, – он многому научился и приобрел кое-какие охотничьи навыки, совершенно необходимые для выживания, но этого, конечно, было далеко не достаточно.

И хотя вскоре Волк будет физически вполне способен стать отцом, он все же пару лет еще повременит искать себе подругу и заводить семью. Многие волки делают это лишь в возрасте трех лет, а то и старше. А пока им частенько приходится брать на себя функции няньки при своих младших братьях и сестрах: они заботятся о малышах, пока остальная стая охотится.

Поскольку у Волка узкая грудная клетка и длинные стройные ноги, он может легко и довольно быстро бежать даже по глубокому снегу. Его широкие, мощные лапы внизу похожи на снегоступы, и он не проваливается, когда бежит по насту, а вот северные олени, пробивая наст своими острыми копытами, как раз проваливаются и легко могут стать добычей волков.

В этой книге действие происходит зимой, и шерсть у Волка теперь гораздо гуще, чем во время тех событий, которые описываются во второй книге, «Сердце Волка», а потому он и выглядит крупнее. Волчий мех имеет два слоя: короткий пушистый подшерсток, который отлично удерживает тепло и не дает холоду добираться до кожи, и длинную жесткую верхнюю шерсть, почти щетину, которая защищает от дождя, снега и колючего можжевельника. Именно благодаря своей великолепной зимней шубе Волк смог легко противостоять морозам Дальнего Севера и не так болезненно переносил холод, как Торак и Ренн.





А еще в отличие от людей Волк невероятно вынослив. Даже ходит он в два раза быстрее Торака (хотя порой он нарочно замедляет шаг, чтобы Торак от него не отставал), но, вообще-то, он по большей части предпочитает бежать рысцой – это очень красивый, плавный, летящий аллюр, и Волк может так бежать часами. И уж бежит он, разумеется, гораздо быстрее Торака.

Многие органы чувств у него также развиты гораздо лучше, чем у героя. Мы, правда, маловато знаем о волчьей способности чувствовать различные вкусы; известно, что их язык, как и человеческий, способен различать соленое, сладкое, горькое и кислое. Но мы не знаем, каковы для Волка на вкус, скажем, мясо, вода или кровь.





Считается, что зрение у волков примерно такое же, как у людей, хотя они, безусловно, лучше нас различают оттенки серого и хорошо видят в темноте. Они мгновенно реагируют на любое движение или перемещение предметов, что особенно полезно при охоте в Лесу. Ученые считают, что волки не обладают цветным зрением; во всяком случае, цвета они различают хуже, чем люди.

А вот слух у Волка значительно лучше, чем у Торака. Он способен слышать даже те звуки, которые для Торака слишком высоки и потому неуловимы. Крупные волчьи уши улавливают даже самые слабые шорохи. Этим отчасти объясняется неспособность Торака усвоить все тонкости волчьего языка. Он никогда не сможет ни до конца понять Волка, ни сам выразить свои чувства столь же ясно, как это делает настоящий волк, потому что ему не под силу ни издать, ни услышать те невероятно высокие поскуливания и посвистывания, которые способен слышать и издавать Волк.





Обоняние у Волка просто великолепное, оно значительно превосходит возможности Торака. Нам, разумеется, неизвестно в точности, насколько волчье обоняние превосходит человеческое, но, судя по количеству обонятельных рецепторов в длинном носу Волка, его возможности можно оценить как в тысячу или даже в миллион раз превосходящие человеческие.

Как и все волки, Волк общается с помощью языка – это в высшей степени сложная система звуков, жестов и запахов. Торак, разумеется, знает об этом гораздо больше нас, но ученые, занимающиеся волками, а также простые любители природы тоже все время учатся, пытаясь разобраться в непростом волчьем языке.

Волк пользуется своим голосом не только для того, чтобы выть. Он способен издавать весьма разнообразные звуки и шумы, в том числе визг, ворчание, хрипы, поскуливание, рычание и злобный рык.





Для передачи всевозможной информации он также использует движение: от крупных жестов, вроде удара всем телом или покачивания на лапах, до более неприметных – подергивания глаз, носа, ушей, шерсти на загривке, лап, всего тела и хвоста.

Для общения Волк также использует свой запах, оставляя в нужных местах метки или же просто потершись о тот или иной предмет (или о Торака), причем он делает это так ловко, что даже Торак толком ничего заметить не успевает.

И разумеется, когда Волк хочет что-то сказать, он обычно пользуется не только определенным набором звуков, движений или запахов, но и сложной комбинацией всех этих способов обмена информацией, и эту комбинацию он меняет в зависимости от того, с кем именно в данный момент разговаривает и в каком настроении пребывает. Так, например, если он хочет улыбнуться Тораку, он может наклонить голову, прижать уши, приподнять и наморщить губы, завилять хвостом, но при этом будет еще и тонко поскуливать (или посвистывать), подталкивать его носом и легко, щекотно касаться языком его лица и рук, «целовать». И все это только для того, чтобы всего лишь сказать ему: «Здравствуй!»


Мишель Пейвер, 2006