Но предыдущее при этом растворилось в воздухе.
— У меня не может быть более одного яблока одновременно, — подытожила Джиданна. — Если я создаю второе, то первое исчезает. На пирог не хватит.
Она еще немного поэкспериментировала, изучая возможности этой жалкой, но все-таки Сущности. Оказалось, что при создании второго яблока исчезает только несъеденная часть первого. Проглоченное остается проглоченным. И даже откушенная часть остается во рту. При этом не важно, съела ли его сама Джиданна или кто-нибудь другой.
— Ладно, не так уж и плохо, — наконец пожала плечами волшебница. — По крайней мере, от голода теперь точно не умру. Хотя я бы предпочла окорок.
— Фрукты полезнее для здоровья, дочь моя, — наставительно заметил Дрекозиус.
Он единственный еще не сделал выбора. Взвешивал все «за» и «против», прикидывал возможности.
Очевиднее всего казался Космодан. Отец Богов, верховный владыка Сальвана. Но в том-то и проблема. Тучегонитель — не бог чего-то конкретного, как остальная севига. Конечно, у него тоже есть своя стезя — он хозяин небес, облаков и туч, грома и молнии, дождя и града… но в первую очередь он просто самый главный. И совершенно неизвестно, какой дар он может дать.
Какой угодно может.
И потому Дрекозиус, взвесив все «за» и «против», коснулся когтистой лапы Якулянга. Звездный Дракон — не самое популярное божество в севиге, и поклоняются ему в основном обитатели болот и те народы, что покрыты чешуей… но именно это и стало для Дрекозиуса решающим аргументом. Наверняка люди редко возносят Ползущему свои молитвы, так что ему будет приятно, и он не поскупится.
И каким же было его разочарование, когда он осознал, что ему досталось. Дар Спящего Человека. Возможность в любой момент по своему желанию погрузиться в сон.
— Я приму это смиренно и с благодарностью, — не очень убедительно произнес жрец.
А вот Джиданне Сущность Дрекозиуса очень понравилась. Рядом с ней ее Яблоко уже не казалось таким гоблинным.
— А у тебя что? — спросила она Плаценту.
Тот зло скрипнул зубами, раскрыл рот… и заговорил на непонятном языке.
— Фоку дегура, сакитне тахора! — сплюнул он.
На лице Мектига отразилось непередаваемое изумление. Он повернулся к Плаценте и спросил:
— Ты знаешь оксетунг?
— Галатиль фиста га, стродинн, — скривился полугоблин.
Изумление Мектига сменилось гневом. Он почти мгновенно переместился к Плаценте, стиснул его шею и очень тихо сказал:
— Прощаю один раз. В следующий — убью.
Дрекозиус тихо сказал Джиданне, что слово «стродинн» на оксетунге означает мужеложца. И это, возможно, худшее оскорбление для дармага.
Когда Мектиг отпустил полугоблина, тот хрустнул шеей и начал бешено изрыгать брань на всех языках Парифата:
— Нья ку се те е-ба монате, бабука! Чонга умаоемао илеасини со’о! Гуй де ни та ма де, во хен ни! Гобло турку трикасетранг и дертерзог!
— Вот это действительно удивительно, — покивал Дрекозиус. — Оксетунг, билетанди, обезьяний, ю-ян, орчанг… сын мой, неужели ты овладел всеми этими языками? Или… быть может, ты просто получил возможность на всех них браниться? Могу ошибаться, и прости, если ошибаюсь, но пока что ты не произнес ни одного слова, не относящегося к обсценной лексике…
— Уаль иси гармасимхосохосоло! — огрызнулся Плацента.
— О, а это эльфийский! — оживилась Джиданна. — У нас в общаге была одна эльфка… интересно, где она сейчас… Ты что сказал-то, кстати?
— Он просто послал нас в анналы, дочь моя, — скорбно улыбнулся Дрекозиус.
— А вы что, знаете эльфийский, отче?
— Я знаю десять языков, дочь моя.
— Недурственно. И какие же?
— Парифатский, сальванский, эльдуальян, оксетунг, гоблинский, орчанг, билетанди, обезьяний, ю-ян и бранный ньявлингуал.
Джиданна глянула с завистью — сама она знала только парифатский, паргоронский и язык Каш. Причем Каш — язык чисто прикладной, для составления заклинаний. Говорить на нем никто не говорит.
А паргоронский Джиданна знала очень плохо. Брала его в свое время факультативом, но потом долго гадала, зачем ей это вообще понадобилось.
В итоге своей новой Сущностью доволен остался только Мектиг. Да и тот больше по нетребовательности. В конце концов, его Самозатачивающийся Клинок ненамного лучше самого обычного оселка.
Но по крайней мере из Шиасса искатели Криабала выбрались. Вернулись в мир живых. Снова оказались под синим небом и ярким солнцем… точнее, под звездным небом и яркой луной.
Никто не знал, сколько точно дней они провели в мире мертвых. Там никому всерьез спать не хотелось. Но когда они вернулись… усталость навалилась тяжеленным камнем.
И голод тоже пришел. В желудках словно зарычали огромные волки. Вот когда Джиданне пригодилось ее Яблоко — она принялась творить одно за другим, обгладывая почти до черешка. Этими же волшебными плодами напитались и остальные — но не раньше, чем волшебница объелась так, что раздуло живот.
Адам Нэвилл. Второпях во тьму
Белке она отдала один из самых крупных, но треснувших самоцветов.
Куда они попали, никто не знал. Оказались посреди какой-то рощицы. Рядом мерцала ажурная арка, ведущая обратно в Дарохранилище, чуть подальше с журчанием бежала речка, а за ней, еще дальше — темнела крепостная стена. Похоже, замок или город.
На всех линиях лондонского метро
— Дойдем, поищем постоялый двор?.. — для проформы предложил Дрекозиус.
— Нет, — мотнул головой Мектиг, укладываясь прямо на траву. — Я хочу спать.
\"На всех линиях лондонского метро поезда ходят в нормальном режиме\".
Никто не стал спорить. У всех головы словно налились свинцом и тянули к земле. Не хватило сил даже развести костер — впрочем, это и не требовалось. Неизвестно, куда вывел их Ахлавод, но по крайней мере здесь было тепло.
Слишком много нас здесь, внизу.
— Спокойной ночи, дети мои, — пожелал Дрекозиус, как бы невзначай подвигаясь к Джиданне. — Да осенит вас крылом Якулянг.
- Простите меня. Простите, - проскрипел слева от меня старческий голос. Ко мне повернулось лицо с желтыми зубами.
Нет. Не сейчас. Пожалуйста. Разве не видите, что я тороплюсь.
Улыбка, которую я возвращаю женщине, слишком натянута, и превращается в гримасу. Похоже, я слишком сильно скалю зубы, как и она.
Глава 5
- Не подскажете, как добраться до Пикадилли Лайн? - спрашивает старуха. У нее ломкие от химической завивки волосы, напоминающие панцирь из мертвых кораллов, который в любой момент может отломиться. Лицо испещрено глубокими порезами морщин, словно она пробила им оконное стекло. Хотя я сомневаюсь, что в этой голове есть хоть капля крови. Ни грамма косметики. Она по-настоящему себя запустила. Этот лондонский образ жизни плохо сказывается на женщинах. Все это метание по \"подземке\" с долгими часами толчеи и стресса между поездками. Их тщетное стремление к профессиональному росту при нынешнем кризисе. Мечта найти правильного мужчину и создать семью. Потребность в одобрении со стороны сверстниц, в статусе, гламуре, самореализации. Это сводит их с ума, а затем превращает в мумий. Когда волосы становятся вот такими жесткими, с пучками седины со странными оранжевыми вкраплениями, торчащими как деревья на игрушечной железной дороге, считай, все кончено. А потом они просто превращаются здесь, внизу в медлительных надоедал, спрашивающих дорогу.
В Пиршественных палатах было страшно шумно. Цверги орали, пели песни и звенели кружками. В воздухе стоял такой густой дух, что кружилась голова. Пахло жареным и тушеным мясом, свежим хлебом и пряными кореньями, крепчайшим элем и хмельным медом.
От обезвоживания я слишком туго соображаю, чтобы придумать, что ей ответить, не говоря уже о том, чтобы складывать слова в предложения. Внутри у меня все пересохло. Суставы, как деревянные, мышцы ноют. Мне нужно больше спать. Я уже забыл, о чем она меня спрашивала. Мысль о бутылке воды, которую я смогу купить со скидкой на станции \"Виктория\", гонит меня дальше, к концу платформы.
Никогда в жизни еще Фырдуз не был в таком огромном зале. Он почти не видел стен. Под потолком висели мощные солнцешары, и свет заливал каждый уголок, но гостей было так много, что все скрывалось за пышными одеждами и бородами.
Страница из бесплатной газеты, подлетев, прилипает к моей голени. Я дергаю ногой, но мне не удается ее сбросить. Приходится поворачиваться и дать ей сползти по ботинку вниз.
Воевода Брастомгруд представил кобольда как своего личного гостя. Рядом с воеводой Фырдуз и сидел, ожидая окончания пира. Ему тоже поставили огромное блюдо, ему тоже накладывали яства и подливали напитков, но он ужасно робел и смущался. Боялся опростоволоситься перед всеми этими важными цвергами.
Женщина разговаривает с другим мужчиной.
Направо он вообще старался не поворачиваться. Слева-то сидел старик Брастомгруд, который хоть и воевода, но не особенно страшный. Очень даже свойский дядька.
- Простите, простите меня.
А вот справа… Фырдуз дрожал от мысли, что сидит по левую руку от самого принца Перетрекумба. Старшего сына его королевского величества. Известный фат и пустозвон, он любопытничал ко всему необычному — и при виде кобольда с оккупированных земель сразу загорелся, велел посадить его подле себя, начал было даже расспрашивать… но моментально о нем забыл, едва стали разносить закуски.
Тот сидит, наклонившись вперед, на скамейке в задней части платформы. Он не шевелится. Возможно, спит. Внезапно, я вспоминаю ее вопрос.
- По центральной линии на восток, - кричу я женщине. - До Холборн. Там пересядете.
Но Фырдуз-то не забыл. Когда подали деликатесные плоды Сверху, он даже отказался брать оранжевый и круглый. Однажды Фырдуз его уже ел и помнил, что тот брызгается соком, когда его чистишь.
Забрызгать соком принца будет невыносимым срамом.
На ее лице я вижу непонимание. Она хочет сказать мне что-то. Ее вопрос был всего лишь уловкой. Разве может лицо быть таким серым? Она возвращается на свое место рядом с интеркомом, к которому пассажирам рекомендуют обращаться за помощью. Нажимает зеленую кнопку. Никто не отвечает. Не думаю, что справочная работает. Смутно помню, как сам нажимал ту зеленую кнопку, давным-давно, но никто не ответил.
Вместо этого он взял сладкие пурпурные шарики, которые воевода назвал «черешней». Те оказались очень вкусными, но с очень большими косточками. Выплевывать Фырдузу было неловко, поэтому он незаметно их глотал.
- Простите. Простите меня, - говорит она в интерком.
А вот принц Перетрекумб не был так щепетилен. Он лопал все, что перед ним ставили, перемазал бороду мясным соком и даже забрызгал соусом собственную лысину. Лысина у него была знатная, блестящая, увенчанная огромным родимым пятном. В народе шептались, что это знак его королевского достоинства.
Стоя на платформе Централ Лайн восточного направления, станции Оксфорд Серкус, я вижу, как вдали уже начала собираться очередь желающих попасть на Виктория Лайн южного направления. Должно быть, задержка на Виктория Лайн колоссальная, раз все они ждут на этой платформе. Я готов просто упасть на колени и разрыдаться.
Аккурат напротив Перетрекумба восседал его младший брат, Остозилар. Абсолютно не похожий на старшего. Прямо-таки субтильный по меркам цвергов, узкоплечий, длинноволосый. Вместо косматой неряшливой бородищи — аккуратно расчесанная, умащенная маслом бородка. Вместо красного от эля толстенного носищи — небольшой нос очень правильной формы. Вместо мутных, но добрых буркал — острый, но злобный взгляд.
Подходя к очереди, я сталкиваюсь со стеной поникших плеч. Все эти люди стоят на месте? Или медленно движутся вперед, шаг за шагом, в направлении дальней платформы, обещанной грязным указателем, висящим у них над головой? Сложно сказать. И как долго они здесь ждут?
Ну а между принцами, во главе стола сидел их отец, король Тсаригетхорн. Очень старый, абсолютно седой и весь скрюченный цверг. Его лицо словно превратилось в одну сплошную морщину.
Придется проехать по Бейкерлу Лайн до станции Эмбанкмент, а затем пересесть на Серкл Лайн и так добраться до Виктории. В противном случае, такими темпами я безнадежно опоздаю на работу. Снова.
Кресло, в котором его разместили, было огромным. А король — маленьким. Он занимал едва половину сиденья, был обложен подушками и поминутно кашлял. Ел он тоже очень мало, большую часть пира мусоля одну-единственную лепешку с грибами.
И ему не было дела ни до Фырдуза, ни до его новостей. Через посредство Брастомгруда кобольд наконец передал послание от Тревдохрада и на словах рассказал все, что уже рассказал воеводе… но это никого не заинтересовало. Король только уставился на него пустым взглядом и промямлил:
— Так вы бежали от хобиев?.. Поразительно…
После этого он смолк, предоставляя остальное своим сыновьям, советникам и воеводам.
Те, однако, отнеслись к известиям равнодушно. Перетрекумб выслушал историю Фырдуза с любопытством, но только лишь как занятную историю. Кажется, он вообще не осознал, что это все правда, что хобии и йоркзерии действительно обложили границы Яминии.
Остозилар же принялся гневно фыркать. Именно он читал вслух послание Тревдохрада — читал вслух, громко, с выражением… и с язвительными комментариями. Каждое слово он нещадно критиковал, переиначивал и открыто издевался. В его изложении Тревдохрад получался бездарным дурачком, пошедшим искать вчерашний сон.
— …И он, значит, погиб от случайной хобийской стрелы? — ядовито спросил принц. — Ну-ну. Я почему-то даже и не удивлен. Всегда думал, что он закончит как-то вот так — нелепо и бесполезно.
Брастомгруд стиснул мозолистые кулачищи, но ничего не сказал.
— Да и можем ли мы вообще верить этому… кобольду? — с отвращением глянул на Фырдуза Остозилар. — Их страну захватили хобии, мы все это знаем. Но Кобольдаланд всегда исторически тяготел к Подгорному Ханству, это просто агрессивная политика. Захватывать еще и Яминию им стратегически невыгодно, да и попросту глупо. Хобии не дураки и прекрасно понимают, что мы их растопчем, если дойдет до драки. Ну серьезно, господа, кто-то здесь боится этих кротов?
Я могу лишь жаться к краю лестницы. Ни одно из бледных лиц в этой давке даже не поворачивается ко мне. Они привержены своему тщетному стремлению попасть наверх. Над толпой висит запах старой одежды, оставленной в душном помещении и чего-то еще. Сладковатый запах портящегося мяса.
Советники, воеводы и просто почтенные цверги насмешливо зашумели, загоготали. Хобиев не боялся никто.
Поднявшись по лестнице, я ныряю в туннель, уходящий налево, и направляюсь к следующей лестнице, ведущей к Бейкерлу Лайн. Я иду вдоль арочного свода, бесцветного, как длинный пустой бассейн, изогнутого над россыпью фигур, которые, кажется, замерли под мерцающими лампами дневного света. Они шевелятся, но не движутся вперед, словно заблудились. Возможно, растерялись. Нет времени выяснять это. Хрен на них. Мне нужно попасть на поезд.
— А Тревдохрад… пф… — презрительно фыркнул Остозилар. — Он всегда раздувал шум из ничего. Паниковал из-за ерунды, как… как… как кобольд! Я даже не удивлюсь, если на самом деле он вовсе не погиб, а сбежал! Трусливо сбежал, боясь снова взглянуть мне в глаза! А вся эта история с хобиями просто им выдумана, чтобы мелко всем нам отомстить!
— Это неправда, — рискнул негромко сказать Фырдуз.
Я приседаю, уклоняясь от проводов, свисающих с алюминиевой сетки. Это, правда, опасно? Протираю циферблат своих часов и смотрю на время. Пятнадцать минут десятого.
— Тихо, — шикнул на него Брастомгруд. Сам он смотрел на принца исподлобья, но помалкивал.
- Вот дерьмо. Черт.
— Но это неправда, — чуть возвысил голос кобольд. — Тревдохрад ничего не выдумал. Я сам видел.
Я должен быть за своим столом через пятнадцать минут. Но этому не бывать. У меня впереди как минимум двадцатиминутная поездка в метро, а затем пятнадцатиминутный путь пешком от станции Виктория до офиса. Такими темпами, я в лучшем случае доберусь к десяти. От отчаяния внутри все сжимается настолько сильно, что мне светит расстройство желудка или изжога. Я чувствую слабость. Когда я ел в последний раз?
— Я-то тебе верю, малец, но им ты ничего не докажешь, — проворчал воевода.
— О чем вы там шепчетесь, а? — прищурился принц. — О хобиях? Или… о, ха-ха, йоркзериях?
В туннеле, вмещающем вторую лестницу, жарко и душно. Я чувствовал запах пота и чего-то похожего на запах старых штор, сгнивших от сырости в гараже, который я обследовал как-то в детстве. У подножия лестницы на пути у меня возникает какая-то маленькая женщина, и я со вздохом останавливаюсь. Она пытается поднять чемодан на колесиках на следующую ступеньку. От чемодана исходит ужасный запах. Обычно в таких случаях я помогал, но сейчас я спешу и не могу терять ни секунды.
В рядах цвергов послышались смешки.
На деревянных ногах я поднимаюсь на второй пролет лестницы и вхожу в соединительный туннель, который ведет к платформам Бейкерлу Лайн.
— Кстати, о йоркзериях Тревдохрад ничего и не писал, — заметил один из советников принца.
Свет в туннеле такой тусклый, что я натыкаюсь на кого-то идущего в противоположную сторону. Ни он, ни я не извиняемся, и мы оба спешим дальше. Но я все еще чувствую ребрами толчок его костлявого локтя, как и он моего.
— Естественно! — фыркнул тот. — Он твердолоб, как камень, но все-таки не спятил же еще! В такую выдумку не поверили бы и дети! Откуда ты вообще взял этих йоркзериев, кобольд?
— Я сам их видел, — тихо ответил Фырдуз. — Это правда.
Временно сбитый с толку столкновением и плохим освещением, я наступаю на что-то хрустящее. Всмотревшись в илистую темноту у себя под ногами, я вижу скрюченную, прижавшуюся к стене фигуру. Я наступил ему на ногу. Я вижу сандалию и стелящийся по полу туннеля подол чего-то, похожего на халат. Но на что бы я ни наступил всем своим весом, оно издало звук ломающихся пополам хлебных палочек. Я смотрю вниз. Морщусь.
— И ты можешь подтвердить? Может, у тебя были помни-зерна? Или кристаллы Сакратида? Покажи нам этих йоркзериев!
- Извините.
— У меня ничего такого не было… Я могу только дать слово…
Голова, плотно завернутая в грязный платок, поднимает на меня глаза? Или, наоборот, никак не реагирует? В тусклом свете я вспомнил, как однажды в школе покрыл воздушный шарик обойным клеем и полосками газеты, а затем раскрасил. Через несколько дней я проткнул и удалил шарик, а высохшую, пустую голову выкинул, не захотев брать ее домой. С радостью затолкал в мусорное ведро, пахнущее апельсиновыми корками и карандашной стружкой. Эта голова тоже не имела четко обозначенных глаз. Они кажутся бумажными и плоскими в резко выделяющихся глазницах. Но под одеждой что-то шевелится. Мне кажется, что сидящая на грязной плитке фигура протягивает руку, а затем роняет ее. Та клацает, будто сжимает игральные кости.
— Меритедак заглянул в его память и все подтвердил, — сказал Брастомгруд.
В конце туннеля платформа, обозначенная \"Бейкерлу, восточное направление\" кишит пассажирами, которые, кажется, не особо торопятся садиться в поджидающий поезд. Предполагаю, что они ждут, когда люди сперва выйдут из вагонов.
Между их неподвижными телами я вижу ванильный свет в вагонах стоящего поезда. Сквозь грязные окна я также вижу затылки пассажиров, которым посчастливилось занять сидячие места в это время суток. Некоторые головы опущены - читают газеты и книги, или просто смотрят вниз, отведя взгляд от толпящихся вокруг них людей. Кто хочет поймать на себе недобрый взгляд незнакомца, вынужденного делить с вами вагон метро?
— А, конечно. Мэтр Меритедак, его мудрость. Это все меняет, разумеется. Кстати, он уже отыскал свои носки? Помнится, при нашей последней встрече он жаловался, что у него их ворует шаловливый домовой.
Я обхожу толпу сбоку и двигаюсь вдоль края платформы, в надежде разглядеть щель между телами, сквозь которую я смогу подобраться к открытой двери вагона. Но я не могу приблизиться к поезду, потому что каждая открытая дверь окружена полукругом неподвижных людей, ищущих возможность самим сесть в вагон. Никто, кажется, не выходит, и места для посадки больше нет. Пассажиры в поезде стоят у открытых дверей и молчат. Никто не смотрит никому в глаза.
Цверги за столом снова грохнули. По бородам некоторых потек эль — так их все это рассмешило.
\"Уважаемые пассажиры, не оставляйте свои вещи без присмотра.\"
— Слушай… это… а ты не ломашь зря жилу?.. — промямлил Перетрекумб. — Подземный Рекулан-то хобии заняли, нет?.. Границы нам перекрыли… Ну… Я это… вон, поставки чего-то… опять… Сыр вздорожал… баранина опять же… Не, я, может, что не так говорю…
Речь его и в самом деле звучала невнятно. Перетрекумб выпил уже столько, что хватило бы десятку кобольдов. Цверги к элю гораздо крепче, но и они от такого количества обычно уже падают под стол.
Объявление повторяется дважды, после чего я теряю терпение и спрашиваю ближайшего ко мне мужчину:
А вот принц все еще держался — но взгляд у него стал совсем осоловелый.
- Что происходит?
— Ты бы вообще помалкивал, — облил его презрением младший брат. — Заняли и заняли. Что нам с того Рекулана? У них там просто горячая точка, надо же понимать. Закончат все, умиротворят этих… с кем они там воюют… и снова все откроют.
Но потом вижу кусочек белого провода, тянущийся из его уха и исчезающий под пальто. \"Айпод\". Его пальто знавало лучшие времена, и я гадаю, почему он не стряхивает перхоть с плеч.
На этот раз советники и воеводы принца не особо поддержали. Блокада на востоке и перекрытые торговые пути их порядком раздражали.
\"Из-за падения человека под поезд движение по Джубили Лайн остановлено в обоих направлениях.\"
Но все же не до такой степени, чтобы начать войну. А на Яминию хобии и в самом деле покамест не зарятся.
Возможно, это сказалось и на Бейкерлу Лайн. Я знаю, какой страшный импульс распространяет здесь любой сбой.
Фырдуз-то знал, что это только покамест. Но как убедить этих упрямых табуреток? Верно про цвергов говорят, что они не поверят в сталактит, пока не ударятся о него башкой.
— Надеюсь, границы они откроют скоро, — пробурчал старший принц. — У меня заканчивается запас черного рекуланского.
Повернувшись, я ловлю на себе взгляд молодой женщины. Вскидываю вверх брови и качаю головой - знакомый признак опаздывающего пассажира лондонской \"подземки\". Но ее лицо остается непроницаемым. Кожа у нее в плохом состоянии, и мне кажется неприличным пялиться на нее слишком долго. В любом случае разговаривать она не в настроении. Просто хочет ехать своей дорогой. И стоит неподвижно, вместе со всеми остальными, молча желая, чтобы поезда на Бейкерлу Лайн снова пришли в движение.
— Да скоро, скоро, — огрызнулся младший. — Предупреждение мы Ханству вынесли, дипломатическую ноту отправили. Между прочим, их посол лично принес мне свои извинения за временные неудобства.
Я поднимаю глаза на цифровой дисплей, в надежде, что тот поделится со мной информацией. На нем горит надпись; \"КУРЕНИЕ НА ВСЕЙ ТЕРРИТОРИИ СТАНЦИИ ЗАПРЕЩЕНО\". Затем она меняется на сообщение, что следующий поезд до станции Элефант энд Касл прибудет через семь минут.
— А, ну раз извинения, тогда конечно… — вполголоса произнес Брастомгруд.
О, с меня довольно. Я не могу стоять здесь часами и смотреть на неподвижный поезд. Этот должен уехать, а когда прибудет следующий, все, кто уже собрался у края платформы, сядут первыми. У меня не будет ни единого шанса.
После этого Остозилар окончательно утратил интерес к Фырдузу. А на его отца и старшего брата рассчитывать и вовсе не приходилось. Первый уже крепко спал, пуская носом пузыри, а второй хоть и бодрствовал, но сидел как тесто в квашне.
Я проталкиваюсь и протискиваюсь обратно сквозь безмолвную, неподвижно стоящую на платформе толпу и возвращаюсь в туннель, чтобы оценить прогресс на Виктория Лайн. Возможно, давка уже рассосалась.
Младший принц же… кобольду показалось, что он за что-то ненавидит Тревдохрада, а заодно и его отца. Может, конечно, и просто примерещилось… но мелькало у него что-то такое в глазах, когда он говорил о погибшем цверге.
Пир закончился, гости стали расходиться. Фырдуз печально смотрел в пустую тарелку. Цверги всегда считали хобиев просто жалкими слепыми карликами и не принимали всерьез.
В темном соединительном туннеле передо мной очень медленно, вровень друг с другом движутся три неясные фигуры, так что никто не может их обойти. Наверняка, туристы. Никакого этикета. Бродят в час пик, не понимая, куда идут. В счастливом неведении о потребностях тех, кто действительно работает в городе. Идите по левую сторону, черт возьми, друг за другом. Вся система рухнет, если мы все будем так себя вести.
А йоркзерии… кабы Фырдуз не видел их своими глазами, то тоже бы не поверил, что они и впрямь сидят где-то в глубинах. Детские сказки же.
Приподнявшись на носки, я пытаюсь обойти их. Но теряю равновесие, зацепившись за каблуки фигуры слева. Должно быть, она немощная или пожилая, потому что от малейшего прикосновения моего носка к ее каблуку она валится вперед, вскинув руки над сгорбленным телом, будто пытается удержаться на льду.
— Что ты собираешься делать с этим… кобольдом? — брезгливо посмотрел на Фырдуза Остозилар, поднимаясь из-за стола.
Я причинил ей боль? Ей? Это женщина, чьи тонкие ноги обуты в белые спортивные туфли? Кажется, на ней еще юбка. Трудно понять. Двое других останавливаются и поворачивают головы в сторону, наблюдая, как их спутница шатается, словно ребенок, делающий первые шажки. Они ничего не говорят.
— Мой денщик на днях родил, — хмуро ответил Брастомгруд. — Мне нужен новый. Этот кобольд был достаточно ловок и смышлен, чтобы донести письмо от моего сына через три страны — подойдет и мне.
— Пф, — только и фыркнул принц. — Как тебе будет угодно.
- Извините, пожалуйста, - говорю я. Но две стоящие прямо фигуры не реагируют, лишь поворачивают головы. Только из-за темноты я не уверен, в мою ли сторону. Я чувствую в силуэтах их голов враждебность, или пренебрежение. Возможно, возмущение от того, что их толкнули.
Мнения самого Фырдуза воевода не спросил. Но тот и не думал отказываться. Место денщика при такой важной особе — большая удача для беглого каторжника. Брастомгруд, конечно, крутенек, под горячую руку не суйся, но все же добрый, зря не обидит.
Как минимум кормить точно будут сытно.
А больше Фырдузу сейчас идти некуда. До Яминии он добрался, обещание выполнил, послание королю доставил. Пока в Кобольдаланде хобии, возвращаться туда не хочется. А в каких-то других странах ему и вовсе искать нечего.
Неужели я невнимателен, или излишне агрессивен? Я задумываюсь над своим поведением. Но затем все они начинают кружить на месте, словно мое вмешательство или смена направления дезориентировали их. Один из них смотрит на потолок, будто пытаясь вспомнить какое-то давнее событие из своей жизни, и вздыхает. Меленными и преднамеренными движениями, они, кажется, все дальше расходятся друг от друга, продолжая при этом преграждать проход. Я протягиваю руку, чтобы помочь фигуре, которую толкнул.
Да и какие вокруг страны-то другие? Верхние в основном. К югу все тот же Браат, а к северу города-государства Утер и Данголль да Акния, страна наземных вардов. Наверху кобольду жизнь плохая.
- Извините, - повторяю я.
К западу разве что тоже подземелья, но там Таврия, а минотавры настораживали Фырдуза даже сильнее цвергов. Они еще больше, еще сильнее, еще громогласнее и агрессивнее. Да и подземелий там уже не так много, минотавры почитай что наполовину Верхние.
Но быстро убираю руку, когда мои пальцы обхватывают в тонком рукаве блузки что-то твердое, но не толще флейты. И хотя туннель освещен лишь рассеянным светом, идущим с платформы Бейкерлу Лайн, я уверен, что фигура, которую я коснулся, согнулась пополам и пытается укусить меня за руку. Я слышу, как что-то клацает, словно два игральных кубика в деревянной коробке. И делаю шаг назад.
А на восток… на восток Кободард и Рекулан, а за ними снова Кобольдаланд.
Все трое поворачиваются и смотрят сейчас на меня.
Так что Фырдуз стал денщиком яминского воеводы. И не пожалел.
- Вы ходите шеренгой в час пик. Господи.
Работы, конечно, ему досталось порядком, но была та куда легче, чем на мифриловой шахте. Да и кормили действительно во много раз лучше. Брастомгруд жил не на широкую ногу, по-холостяцки, но был он все же воеводой, одним из самых заслуженных, да еще и родичем самого короля, пусть и дальним. У него был собственный повар — и отличный.
Правда, тот никак не мог запомнить, что кобольды едят втрое меньше цвергов. Садясь за стол, Фырдуз каждый раз пугался своей порции. Все внутри него протестовало тому, чтобы выкидывать харчи, но осилить такую гору он не мог никак. У него и без того уже начало расти брюшко.
Я проталкиваюсь сквозь них и иду дальше. У меня за спиной раздается стон, шорох одежды, а затем шлепок, как от ладони по керамической поверхности. Там, позади, кто-то тоже стонет. Достигнув конца туннеля, я поворачиваюсь и смотрю назад, во тьму, откуда я пришел. На фоне полукруга белого света в дальнем конце туннеля я вижу лишь одну из фигур, стоящую теперь прямо, с растрепанной, как у давно нестриженного старика, головой.
Когда Брастомгруд был дома, Фырдуз чистил его сапоги и одежду, драил кольчугу и топор, расчесывал и подравнивал бороду. Он вспомнил свою основную профессию и принялся варить домашнее мыло, самодельные клеи и лаки.
Я прохожу мимо приземистой женщины с большим чемоданом на колесиках. Тот по-прежнему стоит на первой ступеньке, и она просто смотрит на него.
Но дома Брастомгруд только ел и спал. В остальное время он был либо на Военном Дворе, либо где-то на улицах Хасмы. Выслушивал жалобщиков, командовал своей элитной сотней и следил за чистотой нужников.
Да, дерьмо случается. Зачем волочь сюда что-то таких размеров? Я должен надрываться и тащить его вверх по лестнице? Эти чемоданы всегда такие тяжелые, будто в них носят якорь или наковальню. Может, ты и в отпуске, но кому-то из нас нужно на работу, дорогуша.
Толпа жаждущих попасть на Виктория Лайн южного направления не двигается, как и тогда, когда я проходил мимо них несколько минут назад. Они все еще жмутся друг к другу, опустив головы. Клин из людских тел тянется от одного края лестницы до другого. С той единственной разницей, что теперь они сжались еще плотнее, и чувство нервного нетерпения возросло до такой степени, что скоро кто-то начнет толкаться. Волосы у всех, стоящих сзади, выглядят так, будто им требуется хорошее мытье и расческа.
Именно нужников. Оказалось, что принц Остозилар и впрямь ненавидит Брастомгруда, но не имеет повода его разжаловать. Слишком много заслуг у старого воеводы, слишком давно тот на посту. И потому принц решил добиться, чтобы Брастомгруд ушел в отставку сам — а для этого дает ему самые грязные и неприятные поручения.
Возможно, мне нужно было вернуться на платформу Бейкерлу Лайн восточного направления и пройти в самый дальний ее конец. Почему я не подумал об этом раньше? В дальнем конце платформы я смогу перейти на Виктория Лайн южного направления, а затем выйти на противоположном конце этой платформы.
Заботиться о пыточных инструментах, например. Пытки в Яминии применяются редко, но иногда все же случается. Для них существует специальный Пыточный Двор — обычно пустующий, но должный содержаться в образцовом порядке.
Я разворачиваюсь и вновь вхожу в темный туннель. К счастью, трех старых фигур, с которыми я столкнулся, нигде не видно. Хотя они все равно не узнали бы меня в темноте, если бы я проходил мимо. Но в середине туннеля я слышу возле самого пола голоса. Бормотание. Я сморю вниз и в тусклом свете вижу намек на группу тел, сбившихся в кучу и медленно двигающихся. Они жмутся к стене, стоя на четвереньках, и шарят вокруг, словно уронили что-то.
Еще Брастомгруд занимается телесными наказаниями. И отлавливает крыс. И чинит водопровод. И канализацию даже.
Не своими руками, конечно, а только руководит — но делает все это его элитная сотня.
Самому Брастомгруду такое положение дел не нравилось совсем, но он безропотно тянул лямку. Старый служака превыше всего ценил дисциплину. И если владыка велел подметать плац ломами — Брастомгруд будет подметать, пусть и матеря владыку сквозь зубы.
На Бейкерлу Лайн тоже ничего не изменилось. Толпа пассажиров, стоящих у открытых дверей неподвижного поезда, не сдвинулась с места. А те в задней части платформы, кого я задел, проходя мимо, лишь бормочут, пошатываясь. Я вижу все те же равнодушные лица, глядящие из открытых дверей вагонов. Высокомерно, будто они являются членами высшего социального класса, потому что они находятся в поезде. Тогда как те, что на платформе, могут лишь смотреть на них завистливыми глазами. Никто в поезде не шевелился. Они совершенно неподвижны, но все-же в них есть что-то выжидательное, как у манекенов. Растрепанные пародии на людей в рабочей одежде, стоящие под пыльными желтыми лампами склада.
— Понимаешь, кобольд… — говаривал он иной раз по вечерам, уже крепко набравшись медовухи. — Тут ведь оно как… Принц — он, конечно, да… но он еще не самый худший. Я двести лет в строю, я при трех королях служил. Нынешнем, да отце его, да дяде еще. И я тебе скажу, дядя-то нынешнего — он, скажу тебе… И как быть было? Вывод-то очевиден, конечно, но, как говорится, ни туды ни сюды… Эх…
Все скамьи в задней части платформы заняты теми, кто устал стоять. Некоторые прислонились к соседям, рты раскрыты, глаза пустые. Вскоре я уже перешагиваю через тех, кто, не найдя места на сиденьях, сел прямо на грязный плиточный пол. Мужчины в костюмах \"двойках\" сидят, вытянув ноги. Из-под брюк торчат носки, шнурки развязаны. У них очень тонкие лодыжки. Белые пальцы сжимают потертые портфели.
Вообще, вечерами Брастомгруд становился обычно грустен и желал излить кому-нибудь душу. Рассматривал, бывало, инкарнический портрет сына и еще какого-то бородатого цверга, тяжко вздыхал, глушил крепчайший эль и все бессвязнее говорил:
Впереди я слышу монотонный бой какого-то барабана. Звук глухой и слабый, как у старого, дешевого и потрепанного инструмента из музыкальной комнаты нищей школы.
— Армия — это дело такое, кобольд… Она как мы, как я, как ты, как все. А без армии что? То-то же. Вот и думай. С одной стороны — так точно. Служу королю. А глянешь глубже — никак нет. На кол короля. И на кира тогда это все? Эх…
Этот звук издает бродячий музыкант, стоящий у входа в туннель, соединяющий Бейкерлу Лайн с Виктория Лайн южного направления. Он, несомненно, мешает проходу.
Так прошло несколько дней. Фырдуз уже начал забывать о хобийской угрозе — так спокойно было в каменной твердыне Хасмы. Но потом… потом один из гвардейцев Брастомгруда поймал в канализации шпиона.
Хобий. То был самый настоящий хобий. Конечно, само по себе это еще ничего не значит — в Хасме есть хобии. Купцы, путешественники, дипломаты. В основном из соседнего Усэта, но есть и из Подгорного Ханства.
Музыкант пожилой и сутулится. На нем черное пальто, которое когда-то было под стать деловому костюму. Ступни обмотаны грязными бинтами, и он переступает с ноги на ногу, постукивая деревянным колышком в грязный тамбурин. Его руки напоминают замерзшего цыпленка с прозрачной кожей. Костяшки настолько распухшие, что я сомневаюсь, что он может делать что-то кроме бесполезного стука деревянной палочкой по барабану. Голова у него лилового цвета, как у безволосого детеныша млекопитающего, у основания черепа - венец белых прядей, свешивающихся через ворот пальто. Цвет кожи изменен, должно быть, из-за освещения или алкоголя. Перед его шаркающими, переступающими с места на место ногами стоит эмалированная кружка. Я заглядываю внутрь и вижу тусклую медь двухпенсовой монеты.
Только вот в канализации им делать абсолютно нечего. Особенно в канализации королевского дворца. Прямо возле главного воздуховода. В маске и шипастых ботах-стенолазах.
Впереди меня, в соединительном туннеле дюжина или больше неопрятного вида людей. Все они, кажется, тоже ходят из стороны в сторону, но едва движутся вперед, будто увлеченные примитивным ритмом музыканта. Я попадаю в такой же ритмический рисунок шагов, а затем вырываюсь из него с отвращением.
Брастомгруд как раз выспрашивал своего гвардейца об обстоятельствах, когда на Военный Двор заявился принц Остозилар. Причем взбешенный до того, что почти дымилась борода. Он влетел прямо в ворота на личном конструкте, подъехал к Брастомгруду и стал на него орать. Сжавшийся позади воеводы Фырдуз не мог толком разобрать слов — так страшно кричал принц.
Я направляюсь к концу туннеля и ускоряюсь, едва не переходя на бег, в сторону Виктория Лайн. Стук барабана преследует меня.
Брастомгруд же молча стоял и слушал. Остозилар поорал с минуту, а потом перешел к еще не закончившему доклад гвардейцу. На него он закричал еще громче, еще страшнее, а потом… выхватил меч. Без колебаний, без предупреждения принц стал осыпать несчастного ударами — и слава еще Пещернику, что плашмя.
Под аркой платформы Виктория Лайн на пол резко падает фигура. Похоже, у женщины случился обморок. Мне мало что видно кроме пятнистой от старости и трясущейся руки. Кажется, что тело у нее дрожит, или она плачет? У меня нет времени останавливаться и проверять. В любом случае, над ней уже склонились двое людей, поэтому за ней присмотрят. Но когда я проношусь мимо, они издают воркующие звуки, какие обычно издают люди при кормлении домашних животных.
Гвардеец не смел сопротивляться. Брастомгруд стискивал кулаки и скрипел зубами, но тоже помалкивал. Благо принц быстро закончил экзекуцию, швырнул меч на землю и принялся кружить по двору как безумный. Он делал страшные гримасы, вертел головой, кривил рот, закатывал глаза, подергивал плечами и дрыгал ногами, выкидывая коленца.
\"Уважаемые пассажиры! Просьба оставаться за желтой линией.\"
Все были напуганы до полусмерти, и никто не смел подойти. Фырдуз, немного знакомый с аптекарским делом, осторожно тронул Брастомгруда за рукав и спросил:
— Ваше превосходительство, это конвульсии?
Платформа Виктория Лайн южного направления в этом конце тоже забита пассажирами. Все повернули головы влево и всматриваются в туннель, из которого должен появиться поезд. Рты у них разинуты, и в них так же темно, как в туннеле, в который они смотрят. Должно быть, они надеются разглядеть дальние огни поезда. Жаждут почувствовать своими неулыбчивыми лицами тот внезапный неестественный порыв ветра, услышать далекий визг рельс и потрескивание статики под ногами.
— Они, — мрачно ответил воевода. — Падучая у принца. Ничего, ща оклемается.
Принц действительно оклемался. Тяжело дыша, он повернулся к Брастомгруду и спросил:
Находиться такому количеству людей на платформе небезопасно. Когда я протискиваюсь вдоль задней части платформы, я чувствую, как с переднего края некоторые фигуры падают на пути. Но похоже, это иллюзия, поскольку я не слышу, как они приземляются на гравий и рельсы, и никто даже не машет руками.
— Вы что… ты что себе позволяешь, воевода?! Почему я узнаю, что ты… ты арестовал… ты кого арестовал?! Как посмел?!
Все, должно быть, вымотаны ожиданием, потому что по всей длине платформы никто не разговаривает. В отчаянии я поднимаю глаза на информационное табло. Оно выглядит так, будто ему требуется хорошая чистка, потому что янтарные буквы и цифры почти не читаются под слоем пыли. Наконец, я разбираю надпись: \"ВСЕ СТАНЦИИ ДО БРИКСТОНА - 1 МИН.\"
— А кого я такого арестовал? — спокойно спросил воевода. — Лазутчика. Вроде как обязанность это моя.
— Этот лазутчик — заместитель посла Подгорного Ханства, приближенная особа ханши и ее личный друг! — рявкнул Остозилар.
Я жду гораздо больше минуты, повернув голову влево, как и все остальные, и уставившись в черный зев пустого туннеля. Жду так долго, что шея у меня начинает болеть. Кто-то на платформе падает в обморок, потому что я слышу звук, будто мешок, набитый палками, со стуком валится на пол. Следует кратковременная возня, будто упавший тянет за собой на пол как минимум трех людей.
— И поэтому он лазил по канализации в маске и с крючьями? — хмыкнул воевода. — Интересно проводят время личные друзья ханши.
Глаза у меня начинает жечь, а энергии осталось так мало, что я начинаю сомневаться, стоит ли мне еще стоять. И пытаюсь собраться с силами.
Остозилар слегка нахмурился. Похоже, об обстоятельствах ареста хобия ему не сообщили. Неизвестно, как он вообще узнал так быстро о случившемся — пары часов же еще не прошло. Брастомгруду самому доложили вот только что.
\"Из-за неисправности семафора на Блекфрайрс, Дистрикт Лайн закрыта в обоих направлениях. Пассажирам рекомендуется искать другие виды транспорта.\"
Но как-то узнал. Видно, фискалов держал при ненавистном воеводе.
Я закрываю глаза на некоторое время. В груди становится горячо, зубы скрипят.
— Ты мне тут не вывинчивайся! — прошипел он, приблизив лицо к лицу Брастомгруда. — Смотри!.. Заместителя посла немедленно отпустить — и с извинениями!
— Что, даже без допроса? — каменным голосом спросил воевода.
Мне нужно позвонить в офис и сказать, что я не могу добраться до работы.
— Не сметь допрашивать приближенную особу ханши! Ты кем себя возомнил, а?! Смотри у меня, воевода, смотри!.. Я ведь еще проверю, что там на самом деле твой сынок делает на востоке! Думаешь, я поверил, что он погиб?! Я же знаю!.. знаю!.. А ну, пошли, я лично извинюсь перед заместителем посла!
Остозилар резко развернулся и зашагал. Избитый гвардеец рискнул окликнуть его, сказать, что он идет не в ту сторону, — и получил за это «дурака».
Придется подниматься на улицу, чтобы поймать сигнал на телефоне. Здесь мне ничего уже не светит. Все равно пора менять план. Нозерн Лайн. Нужно выбираться с этой станции и идти по Оксфорд-стрит до станции Тоттенхэм-Корт-Роуд. Оттуда я могу поехать на юг по Нозерн Лайн до Эмбанкмент, а затем пересесть на Серкл Лайн и так добраться до Виктории.
Но принц все-таки повернул в нужную сторону. Брастомгруд зашагал следом, красный от гнева.
Тихо извиняясь, я проталкиваюсь с платформы Виктория Лайн, но никто не обращает на меня внимания. И я вновь вхожу в туннель между Виктория и Бейкерлу Лайн. Бродячий музыкант по-прежнему переступает с места на место своими грязными тряпичными ногами, а люди в туннеле, кажется, не осознают, что исполняют примитивный имбецильный танец под стук его замызганного тамбурина.
— Вот ведь стерва, — процедил он в сторону. — Так и не простил.
Я проношусь сквозь них, а затем мчусь через другую арку, ведущую в следующий туннель, в котором, похоже, тоже проблемы с освещением. Лампы моргают, гаснут, затем через несколько секунд загораются вновь. Я поднимаю глаза и замечаю указатель с надписью: \"ВЫХОД\".
— Что не простил? — подал голос Фырдуз. — Если позволено спросить, ваше превосходительство.
Высокая блондинка шагает из темноты в мою сторону. На ней обтягивающий костюм. Острые каблуки туфель отстукивают стаккато, которое, будто, заполняет туннель и эхом разносится на многие мили вокруг. Даже при таком нестабильном освещении я вижу ее костлявое телосложение и надменное выражение лица, под которым скрывается высокое самомнение. И все же хоть что-то приятное, способное облегчить эти бесконечные подземные поиски.
Я готов по-быстрому полюбоваться ею, прежде чем она пройдет мимо и удалится прочь. Но когда она равняется со мной и мерцающий свет падает на нее, я вижу, что это вовсе не молодая красотка, какой я ее себе представлял. С такой осанкой, с высоко задранным подбородком, прекрасными глазами, обтягивающей юбкой и ногами, водруженными на пьедесталы острых как нож шпилек, как мог я так ошибаться?
— Да сына моего он не простил… — неохотно промямлил Брастомгруд. — Сын мой с принцем… это… как бы… ну сам понимать должен…
Волосы у нее не светлые, а белые. Мертвенно-белые, как парик актера пантомимы. Высокомерное лицо модели - на самом деле череп с натянутым на него древним пергаментом. Сухая поверхность накрашена румянами, больше подходящими для циркового клоуна, чем для городской девушки. А еще я замечаю сморщенное ухо и шею, неплотно обтянутую коричневатой кожей. Похоже, какая-то наркоманка, или былая обольстительница, страдающая пищевым расстройством, потому что я никогда не видел таких худых ног. А то, как браслеты клацают на ее костлявых запястьях, вызывает у меня чувство тревоги.
— А, ну да, — глубокомысленно покивал Фырдуз. — Только… а что я должен понимать-то?
Костюм, который на ней, тоже когда-то был модным. Но теперь это грязный реликт, от которого исходит запах старого, сырого подвала. А тот парик, или что там у нее на пятнистой голове, пахнет чем-то горелым.
— Ну вот какие вы, нецверги, непонятливые, — раздраженно поморщился воевода. — Ну это… да чтоб тебя… любили они друг друга, ярыть их в забой. А потом кончилась любовь. Разругались в рудничную пыль и расстались. Тревдохрад после того сразу на восток и ушел — в дозор попросился, в дальнюю разведку. А принц… принц так и не простил…
Она идет к барабанщику, и прежде чем я поворачиваю голову вперед, замечаю, что она внезапно вскидывает тонкие руки вверх, будто от радости, и трясет своей жуткой головой.
— Ого, — только и сумел выговорить Фырдуз. — Вот уж… не подумал бы. То есть… ну принц-то еще ладно, его высочество… ну… такое… Но Тревдохрад… ярыть… вот уж… не подумал бы про него…
Я уже настолько устал, что слышу собственное дыхание. И если я не попью в ближайшее время воды, у меня начнутся галлюцинации или случится обморок. Я подумал о сморщенных органах фараонов, покоящихся в погребальных урнах в Британском музее. Именно так, наверное, сейчас выглядят мои внутренности.
— Не подумал бы чего?.. — не понял Брастомгруд.
\"Из-за сообщения об угрозе безопасности на станции Баронс-Корт, на Виктория Лайн в обоих направлениях серьезные задержки \".
— Ну, что Тревдохрад — мужелюб…
Следуя подсвеченному указателю, с надписью \"ВЫХОД\", я иду до самых эскалаторов и обнаруживаю, что они сломаны. Неплотная толпа стоит и с недоверием смотрит вверх на неподвижные железные ступени. На середине пути я вижу сидящую в окружении сумок фигуру. Кажется, она либо упала, либо села в изнеможении. Она совсем не шевелится.
Брастомгруд резко схватил Фырдуза за шиворот и стиснул так, что у того глаза вылезли из орбит. Еще сильнее покраснев, но просто-таки ледяным голосом воевода спросил:
— Ты не окирел ли, кобольд? Ты что же, моего сына мужелюбом назвал? Да я тебя зарублю сейчас на месте.
Рядом с эскалатором висит временное объявление, призывающее воспользоваться лестницей. Имеется в виду находящаяся рядом спиральная лестница, ведущая на улицу. Объявление также предупреждает, что для того, чтобы покинуть метро этим маршрутом, необходимо преодолеть 139 СТУПЕНЕЙ.
— Но… но… но как же?.. — изумленно прохрипел Фырдуз. — Вы же сами… вы же только что… что он с принцем?..
Я сгибаюсь пополам и упираюсь руками в колени. Неужели мое путешествие может стать еще хуже? И такое случается не впервые. Я уже счет потерял, сколько раз повторялся подобный сценарий. Кажется, что вся инфраструктура в этом городе рухнула. И все же мы продолжаем платить за нее.
— С принцем, ну!.. И с чего ты… а-а-а!.. а-а-а!.. ах-ха-ха-а!.. — аж расхохотался Брастомгруд. — Ты что ж, кобольд, решил, что принц — мужик?! Ах-ха-ха-а!.. Ох, не могу!.. Смешные вы, нецверги…
Я медленно начинаю подъем, цепляясь одной рукой за холодный поручень в центре лестницы. Монотонно и торжественно стуча ногами, сверху спускается людской поток. Другие присоединяются к моему восхождению и встают слишком близко у меня за спиной, словно подгоняя вперед. Мы все поднимаемся круг за кругом.
Пока они сопровождали Остозилара в допросную, воевода раскрыл Фырдузу глаза на один важный аспект жизни цвергов. Удивительно, но Фырдуз раньше не обращал внимания, что еще ни разу не встретил цверга-женщину. Провел в Яминии уже довольно много времени, видел кучу ее жителей — но все сплошь мужчин.
Я смотрю в основном на свои туфли, которые нуждаются в хорошей чистке. Носки у них стерты, как у ботинок школьника, пинавшего камни на стройке. Даже несмотря на усталость и жажду, мне стыдно, что я запустил свою обувь. Но из-за всех этих поездок и работы мне некогда даже задумываться о подобных вещах.
Оказалось — ничего подобного. Женщин он все это время тоже видел, даже говорил с ними. Только не понимал этого. Женщины-цверги ничем не отличаются от мужчин, пока не снимут одежду. Точно такие же рост, телосложение, мускулатура, борода, голос. Грудь у женщин-цвергов набухает только во время вскармливания — а оно длится совсем недолго, их младенцы уже через пару лун переходят на твердую пищу.
Когда я поднимаю глаза, серые, несчастные, вытянутые от беспокойства лица людей, угрюмо спускающихся по винтовой лестнице, еще сильнее портят мне настроение. Почему мы проходим через это? Неужели мы забыли, что такое качество жизни? На лестнице никто не улыбается.
Если приноровиться, различать их все-таки можно. Женщины, даже цверги — все-таки женщины. Они чуть опрятнее заплетают бороды, чуть тщательнее чистят одежду. Пользуются румянами и притираниями — хотя тоже чуть-чуть, едва заметно. Сами цверги никогда не путают, кто есть кто.
Мне приходится несколько раз останавливаться, чтобы перевести дух, раздаются стоны раздражения тех, кто идет за мной по пятам. Спина у меня сырая от пота. Это из тела выходят остатки влаги. Перед глазами пляшут белые точки. Голова кружится. Потом это проходит.
Однако им на это в высшей степени начхать. Если не считать деторождения и некоторых связанных с браком моментов, мужчины и женщины цвергов ведут совершенно одинаковую жизнь. Одинаково работают, едят, сражаются, вместе ходят в баню. Они обычно даже в разговорах не указывают половую принадлежность — всех называют «он». Что там у кого между ног, цверги считают чистой формальностью, не стоящим внимания пустяком.
Когда я, в конце концов, добираюсь до вершины лестницы, я спотыкаюсь и вываливаюсь под газообразный желтый свет вестибюля. Неужели я не смогу даже пройти по прямой?
И да, принц Остозилар оказался женщиной. Не принцем по факту, а принцессой.
В билетной кассе темно, и работников станции нигде не видно. С другой стороны турникетов тощий лысый мужчина скармливает монеты в билетный автомат. Он завороженно наблюдает, как монеты выбрасываются в гнездо возврата. Звук напоминает мне игровые автоматы на побережье. Он снова бросает в автомат монеты. Ботинки, в которые он обут, кажутся слишком большими. Они желто-коричневого цвета и плохо сочетаются с его темно-синим костюмом. Они либо родом из другого десятилетия, либо сняты с ног другого человека.
И что удивило Фырдуза еще сильнее — его король-отец по факту оказался королевой-матерью. Настолько уж цверги не придают этому значения, что это ни разу даже не мелькало в разговорах.
За мужчиной образовалась длинная очередь. Какая-то женщина заглядывает ему через плечо и покусывает себе нижнюю губу, будто ей не терпится узнать, что он выиграл в этом автомате.
— А вы сами, ваше превосходительство… — очень осторожно заговорил кобольд.
— Не, я мужчина, — мотнул головой воевода. — Но скажу тебе по секрету…
У подножия каждой из двух лестниц, ведущих на улицу, стоит плотная толпа пассажиров. Все молчат, но я вижу их нетерпение по тому, как у них вытянуты вперед шеи вверх и разинуты рты. Я прохожу через турникет и присоединяюсь к толпе.
— Куда дальше?! — обернулась Остозилар, спустившись на третий нижний этаж. — Воевода!..
- И что теперь? - спрашиваю я в слух и удивляюсь громкости собственного голоса. Кажется, никто не слушает.
— Я покажу, — протиснулся мимо нее Брастомгруд. — Сюда, ваше высочество.
Наверху лестницы я вижу опущенную стальную решетку. Такую меру персонал станции предпринимает, если в час пик в метро пытается попасть слишком много людей. Тем самым они регулируют пассажиропоток. И там наверху тоже собралась большая толпа. Между фоном темного неба и людьми, стоящими в очереди на выход я вижу множественные силуэты голов и бледные пальцы, вцепившихся в решетку с другой стороны тех пассажиров, которые пытаются попасть на станцию.
Допросная была темной, но чистой. Хобий сидел за столом, охраняемый двумя гвардейцами, и с аппетитом поглощал кашу прямо из котелка. Он действительно был в странном одеянии, при взгляде на которое в глазах как будто двоилось. На мгновение показалось, что за столом никого нет, а котелок висит в воздухе.
Я останавливаюсь, удивляясь, как все-таки темно на улице этим зимним лондонским утром. Я думал, что солнце к этому времени уже встало.
Фырдуз слышал о таком. Костюм лазутчика, отводящие взгляд чары. Только нужна еще и маска, без нее нормально не работает. А маска лежала на другом столе, и делалась явно не для хобия. Наверное, трофей из Кобольдаланда — Фырдузу бы вот было как раз впору.
Но все тщетно. Никто здесь не может ни войти на станцию, ни выйти. Я направляюсь к билетной кассе. За стеклом окошек мало что видно. Возможно, в кресле кто-то есть, но я не уверен. Может быть, сидящий в сумраке кассир опустил голову и смотрит себе под ноги.
А на кротовьем рыльце хобия оно должно сидеть плохо. Быть может, именно из-за этого его и застукали — понадеялся на костюм, не стал прятаться… а гвардеец оказался внимателен.
- Послушайте. Мне нужно попасть на Виктория Лайн. Что-нибудь сегодня работает?
— Почему он до сих пор в этом шмоте? — брезгливо осведомился Брастомгруд.
Но потом я замечаю под каждым окошком табличку: \"КАССА НЕ РАБОТАЕТ\". Я поворачиваюсь и иду обратно к турникетам. На стойке с бесплатной прессой осталось несколько желтеющих номеров \"Метро\". \"КРИЗИС ПЕРЕШАГИВАЕТ ВОСЕМНАДЦАТИЛЕТНИЙ РУБЕЖ\" - гласит заголовок. Газете, должно быть несколько недель, потому что этот заголовок уже мне попадался, причем давно. Или мне кажется? Может, просто очень похожий?
Гвардейцы тут же схватили хобия за бока, приподняли над стулом и принялись вытряхивать из костюма. А тот заверещал, завертел рылом и принялся быстро-быстро лепетать. Появление воеводы и принца привело его в настоящий ужас.
Я прохожу обратно через турникеты, затем бегу к сломанным эскалаторам, ведущим к платформе Виктория Лай южного направления С грохотом спускаюсь, едва не теряю равновесие у самого низа и сбиваю в сторону знак, предлагающий пассажирам воспользоваться лестницами. Мне очень нужно найти немного воды. Срочно.
Говорил он на хобийском подгорном. Но только от испуга — Брастомгруд прикрикнул, и лазутчик мгновенно перешел на парифатский. Трясясь всем телом, заместитель посла быстро и сбивчиво говорил, как сильно любит цвергов и как презирает своих собратьев, хобиев.
Я выбираю другой туннель, который обещает вывести меня обратно к платформам Централ Лайн. Я пройду на Централ Лайн западного направления и выйду на Марбл Арк. Оттуда до станции Виктория ходит множество автобусов.
По его словам, Подгорное Ханство ведет несправедливую войну, и потому он не хотел делать то, что сделал, но его заставили. Он же просто мелкий хобийчик, слуга своих господ, он должен делать, что приказывают.