Так началась вся эта история.
* * *
И вот она стоит на пороге. Такая же, между прочим, высокая и красивая.
Сколько лет мы не виделись? Пятнадцать?.. Я слышу:
— Как ты постарел! Ты страшно постарел! Ты отвратительно выглядишь!
И дальше без особой логики:
— Ты — моя единственная надежда. Жизнь кончена. Иван женился. У меня нет денег. И к тому же я беременна… Могу я наконец зайти!
Через минуту из уборной доносилось:
— Я приехала к Ваньке Самсонову. Но Ванька, понимаешь ли, женился. На этой… как ее?..
– Мы его найдем.
Я спросил:
– Чертовски верно.
— Откуда?
Мы чокаемся бокалами и допиваем вино.
— Что — откуда?
— Откуда ты приехала?
— Из Кливленда. Вернее, из Милуоки. Я там читала курс по Достоевскому. Услышала про ваш дурацкий форум. И вот приехала к Самсонову. И выясняется, что он женился. А я, представь себе, беременна.
10
— От Ваньки?
КЕЦИЯ
— Почему от Ваньки? Я беременна от Левы. Ты знаешь Леву?
В тот вечер до дома я добираюсь уже настолько усталая, что засыпаю на диване, не сделав всех тех мелких дел, которые обычно проделываю перед сном.
— Леву? Знаю… Как минимум, троих.
Например, не поставив телефон на зарядку.
— Неважно. Все — один другого стоят… Короче, я обожаю Ваньку. Ванька сказал, что устроит меня на работу. Он женился. Кстати, ты знаком с этой бабой? Ей, говорят, лет двести.
Я просыпаюсь в пять часов утра и инстинктивно тянусь за телефоном, чтобы проверить сообщения – и обнаруживаю, что чертова штука разрядилась и вырубилась. Черт! Я подключаю его к заряднику и иду принять душ и сделать кофе; когда я возвращаюсь, он заряжается уже достаточно, чтобы я могла увидеть: у меня всего-навсего один пропущенный звонок. От Гвен.
— Рашель, извини, на два года моложе тебя.
Я перезваниваю ей, едва сделав первый живительный глоток кофе, но забываю про него, когда она рассказывает мне про то, что было с ней прошлым вечером. Про чертовы листовки, про изгнание из тира. Это до крайности горько и тревожно. Мой кофе успевает изрядно остыть, пока Гвен рассказывает мне про нового интернет-сталкера, которым она обзавелась, но я все равно делаю большой глоток, прежде чем сказать:
— Ну, значит, сто. Какая разница?.. Мне Лева говорит — рожай. Его жене недавно вырезали почку. Деньги кончились. Контракт со мной не продлевают. Ванька обещал работу. Ты моя последняя надежда.
– Ты думаешь, все это сделал один и тот же тип?
— В смысле?
– Весьма вероятно, – отвечает Гвен. – Сэм собирается проверить сайт «Погибших ангелов» и узнать, кто в данный момент мутит воду против нас. Этот тип кажется… весьма последовательным и изобретательным. Честно говоря, я встревожена.
— Я должна переодеться. Дай мне свой халат или пижаму.
– А что насчет того, как справятся с этим дети? Или как справишься ты сама?
— У меня нет халата и пижамы. Я, как ты, вероятно, помнишь, сплю голый.
– Черт, Кец, тебе всегда нужно выстрелить прямо в «яблочко», да? – Она вздыхает. – Полагаю, и то, и другое. Ты знаешь, каким был мой первый порыв, верно?
— Какая мерзость! — слышу. — Ладно, завернусь в простыню. А ты пока купил бы мне зубную щетку. У тебя есть деньги?
– Схватить все, что любишь, и бежать?
— На зубную щетку хватит…
– Я больше не могу этого сделать. Я больше не могу так поступать с ними.
– У тебя не очень-то получилось отстоять свою территорию в Стиллхауз-Лейк.
В холле я увидел знаменитого прозаика Самсонова. Они с женой Рашелью направлялись в бар. Могу добавить — с беззаботным видом.
– Там были особые обстоятельства, – возражает Гвен. – Если только Нортонское полицейское управление не решит наконец-то всерьез заняться Бельденами, то наш отъезд был самым правильным решением.
А теперь вообразите ситуацию. Я — анкермен, ведущий. Прилетел в командировку. Остановился в приличной гостинице. Скучаю по жене и детям. И вдруг, буквально за одну минуту — такое нагромождение абсурда. На моем диване, завернувшись в простыню, сидит беременная женщина. Причем беременная черт знает от кого. Сидит и обожает Ваньку. А он направляется в бар с красивой женой. А я несу в кулаке зубную щетку для этой фантастической женщины. И конца беспокойству не видно.
– Не решит, насколько я понимаю, если только они не сделают какую-нибудь огромную глупость, – отвечаю я. – Так что ты, скорее всего, права. Думаешь, дети смогут выдержать такое давление?
– Я думаю, мы все должны научиться жить с этим. Как-нибудь. Извини, что добавляю тебе хлопот, Кец. Я не собиралась этого делать.
Захожу в свой номер. Тася спрашивает:
– Послушай, я сорвала тебя на место преступления в бог весть каком часу ночи, так что ты можешь скидывать на меня все, что захочешь. Мне ужасно жаль, тебе это было совсем не нужно.
— Ну что?
– Не нужно, по правде сказать, – соглашается Гвен. – Но я все равно копаю. Послушай… мне нужно было сказать об этом раньше, но я раздобыла кое-что на Шерил Лэнсдаун, и тебе следует об этом знать.
Протягиваю ей зубную щетку.
Она начинает излагать сведения. Я хватаю блокнот и ручку и делаю быстрые короткие заметки, записывая имена резким косым почерком – это свидетельство того, что во мне забурлила кровь ищейки. Я полностью сосредоточена на том, о чем говорит Гвен, и в глубине души даже не удивлена. Прошлым вечером я искренне поверила отцу Томми, когда он говорил, что его сын не удрал в холмы. Что-то здесь есть – что-то мрачное, извращенное и очень, очень опасное.
— Так я и знала. Ты купил, что подешевле.
– Спасибо, Гвен, – говорю я по окончании рассказа. – Выдохни, ладно? Позаботься о своей семье. Я займусь всем этим.
— Я купил то, что было. Неужели даже зубные щетки бывают плохие или хорошие?
– Я продолжу копать, когда смогу. – Голос ее звучит спокойно и деловито. Не знаю, смогла бы я сохранять такой тон на ее месте. – Неплохо будет отвлечься на что-нибудь.
— Еще бы. Я предпочитаю датские.
– Гвен, ты и раньше подвергалась подобному. Не сдавайся.
— Не ехать же, — говорю, — специально в Копенгаген.
Тася машет рукой:
– Всего один раз, и я хотела бы, чтобы этого не было – отвечает она, и я слегка застигнута врасплох дрожью в ее голосе. – Я по-прежнему планирую съездить сегодня в Вэлери, пока дети будут в школе, и узнать побольше о Шерил Лэнсдаун. Вечером я тебе отзвонюсь, скорее всего.
— Ладно. Я тут кое-что заказала. Кстати, у тебя есть деньги?
– Только будь осторожна, – напутствую я, имея в виду – во всех смыслах: вынюхивать вещи, до которых ей нет дела, и так-то небезопасно, а теперь над Гвен вдобавок нависла дополнительная угроза.
— Смотря на что. Может, ты заказала ведро черной икры?
Завершив звонок, я некоторое время смотрю на кофейник, потом переливаю его содержимое в маленький термос.
(Я знал, что говорю.)
— Почему — ведро? Две порции. Ну, и шампанское. Ты любишь шампанское?
Мне нужно ехать на работу.
— Люблю.
— В молодости ты пил ужасную гадость.
* * *
— Бывало…
Появился официант, толкая изящный столик на колесах. Тася с ним кокетничала, завернувшись в простыню. И, кстати, подпоясавшись моим французским галстуком.
Детектив Престер приезжает туда раньше меня. Вид у него усталый, выглядит он еще хуже, чем вчера. Я беспокоюсь за него.
Потом мы выпили. Потом звонили в Кливленд неведомому Леве. Тася говорила:
– Здравствуйте, – говорю, ставя на свой стол сумку и термос. – Кофе?
— Я в Лос-Анджелесе… С кем? Что значит — с кем? Одна… Допустим, у подруги. Ты ее не знаешь, она известная писательница.
И затем, повернувшись ко мне:
Он кивает, не говоря ни слова, и я наливаю ему кофе. Я знаю, как он пьет его, – отметила в первый же день на этой работе. Сделав глоток, Престер переворачивает очередную страницу. Он так и молчит, пока не заканчивает чтение, а потом поднимает на меня взгляд.
— Джессика, хани, сэй гуд найт ту май френд.
Я пропищал:
– Извини, что взвалил это на тебя, – произносит он, и голос у него более хриплый, чем обычно. – Старость – не радость и не пикник на полянке.
— Гуд найт.
Тася говорила с Левой минут двадцать. Даже на кровать прилегла.
– Вы показались врачу, как я просила вас?
Потом в коридоре раздался шум. Возвращались откуда-то мои коллеги. Я узнал хриплый голос Юзовского:
– Нет, и не собираюсь, так что лучше отстань от меня с этим. Я просто устал, мне нужен чертов отпуск… Я слышал, ты нашла еще один труп помимо тех, что у нас уже были. Что-нибудь по нему уже известно?
— Русский язык, твою мать, наше единственное богатство!..
– От ТБР пока ни слова, они забрали скелет для сличения зубов и всего такого прочего. ДНК, если они смогут ее найти. Я полагаю, что это окажется бывший муж Шерил Лэнсдаун, Томми. Его исчезновение дурно пахнет, на мой взгляд.
Тася говорит:
– Ее исчезновение – тоже. – Престер качает головой. – Эти две маленькие девочки, господи… Что ты об этом думаешь?
— Я бы с удовольствием выкупалась.
– Вы же видели отчет в деле.
— Есть душ.
– В отчете ты этого не написала. Я знаю тебя, Кеция.
— Тут, в принципе, должно быть море.
— Точнее, океан.
Мы полчаса рассуждаем об этом – никто из нас не хочет доверять это бумаге. Звонок Гвен сегодня утром явно представил нам Шерил в новом свете – и не в лучшем; Престер и до того склонялся к тому, что Шерил – исполнительница, а не жертва, и теперь – хотя мне это было до тошноты ненавистно, – я думаю, что он, вероятно, прав. Но пока что у нас на руках нет стоящих фактов.
Затем я услышал:
— А помнишь, как мы ездили в Солнечное?
Наконец он вздыхает и на несколько секунд прикрывает глаза.
– Так какой вывод мы делаем из смерти мужа, если окажется, что эти кости – действительно его?
– Если Шерил – убийца, возможно, она убила и его тоже. В итоге оказалась свободна и чиста – с домом, машиной и банковским счетом.
– И что дальше?
* * *
Тася подошла ко мне в университетской библиотеке. Она была в кофточке с деревянными пуговицами. Знакомые поглядывали в нашу сторону.
– Я намерена проверить тот след, который дала нам Гвен, и посмотреть, что смогу раскопать. Если ТБР сможет подтвердить, что это действительно Томми Джарретт, нам, вероятно, будет, от чего плясать.
И вот она сказала:
— Поехали купаться.
Престер кивает в знак согласия.
— Сейчас?
— Лучше завтра. Если будет хорошая погода.
– Я закончу отчеты по тому делу о домашнем насилии и по краже машины у пекарни, затем воспользуюсь твоим советом и отправлюсь домой отдыхать. Кеция, будь осторожна в этом расследовании. Как ты всегда говоришь, в этих лесах водятся медведи.
Я подумал — а сегодня? Чем ты занята сегодня?
Он имеет в виду, что четкого направления у нас нет и что опасность может налететь с любой стороны. Убийцы всегда хотят сохранить свои дела в тайне. Вытаскивать их на свет иногда бывает опасным занятием.
И снова я целый вечер думал о Тасе. Я утешал себя мыслью: «Должна же она готовиться к зачетам. И потом — не могут люди видеться ежедневно…» При этом я был совершенно уверен, что видеться люди должны ежедневно, а к зачетам готовиться не обязательно.
– Пусть лучше медведи поберегут свои мохнатые задницы, – отвечаю я ему, и он смеется. – Но я поняла.
– Я знаю, что ты поняла. – Престер протягивает мне папку и спрашивает: – Пришлешь мне копию?
Наутро я первым делом распахнул окно. Небо было ясное и голубое.
– Вложу в электронное письмо.
Я натянул брюки и теннисную рубашку. Кинул в чемоданчик темные очки, полотенце и сборник рассказов Бабеля. Потом заменил Бабеля Честертоном и отправился на вокзал.
Я принимаюсь за работу, пока Престер двумя пальцами печатает свои отчеты. Я подумываю вернуться в морг, но знаю, что не должна этого делать. Это причинит мне боль и совершенно ничего не даст ни в каком смысле. Но мысль об этих двух девочках, которые лежат одни в темноте… она все еще мучает меня. От этой мысли я ощущаю холод, пробирающий меня до костей. Быть может, я все еще осваиваюсь с тем, что от меня сейчас полностью зависит маленькая, хрупкая, беспомощная жизнь, но хочу, чтобы эти девочки знали, что их кто-то любит. Заботится о них.
Тася уже стояла возле газетного киоска. Ее сарафан казался пестрым даже на фоне журнальных обложек.
Полагаю, что после того, как тела отдадут для погребения, все хлопоты об их похоронах лягут на плечи Абрахама Джарретта – если, конечно, не найдется мать девочек или, хуже того, выяснится, что это она виновна в их смерти.
Мы купили билеты в автоматической кассе. Зашли в пригородную электричку. Сели у окна.
Было жарко, и я пошел за мороженым. А когда вернулся, Тася сказала:
Как только я сосредотачиваю внимание на листке бумаги с заметками, которые сделала, слушая рассказ Гвен о ее находках, все остальное перестает для меня существовать. Это расследование поглощает меня целиком, как ни одно другое прежде, и меня даже немного беспокоит, насколько правильным мне это кажется. «Ты не чертова супергероиня, – твержу я себе. – Ты просто коп, выполняющий свою работу». И это правда, но не до конца. Что-то случилось со мной у того уединенного, подернутого туманом пруда. Что-то важное. Это «что-то» придало моему материнству – которое до того момента было чем-то далеким, расплывчатым и бесформенным, – вполне определенную и ясную эмоциональную форму.
— Еще четыре минуты.
Это не просто работа. Не в этот раз.
Мы помолчали. Вообще гораздо легче молчать, когда поезд тронется. Тем более, что разговаривать и одновременно есть — довольно сложная наука. Владеют ею, я заметил, только престарелые кавказцы.
Я закапываюсь в дело, прослеживая информацию, которую Гвен нарыла относительно Пенни Карлсон. Моя подруга проделала большую работу, но это все еще сырая глина, а не что-то определенное. У меня есть возможности, которых нет у нее, и я нахожу – помимо Тэмми Магуайр – еще две личности, чье описание соответствует общему профилю Шерил. Это заполняет некоторые разрывы по времени действия. И если это все подтвердится, наша дамочка – действительно деловая персона. За последние десять лет она только дважды была арестована, всякий раз под разными именами и в разных штатах. Всякий раз это были мелкие правонарушения; в обоих случаях она заплатила штраф и вскоре покинула город, где это произошло.
Тася поправляла волосы. Видно, думала, что я слежу за ней. А впрочем, так оно и было.
Вроде как мелочи, но я чувствую, что это не так. Мой инстинкт подсказывает, что Пенни Карлсон вступила на преступный путь давным-давно. Все, что касается ее жизни до наступления совершеннолетия, закрыто, и мне нужен судебный ордер, чтобы получить доступ к этим сведениям – а я сомневаюсь, что сейчас мне его кто-то подпишет. Но пока что я могу заняться множеством других следов. Гвен притащила мне неплохую добычу. Пора запустить в эту добычу зубы.
Жара становилась невыносимой. Я дернул металлические зажимы и растворил окно. Тасины волосы разлетелись, пушистые и легкие.
* * *
Я начинаю с самого начала – с Пенни Карлсон из Рокуэлл-Сити, штат Айова. Это небольшой город, затерявшийся среди обширных полей кукурузы и сои. Одно из тех местечек, где все всё знают, но постороннему человеку, вроде меня, не расскажут почти ничего. И все-таки я решаю сделать попытку и звоню в тамошнее полицейское управление.
Напротив расположился мужчина с гончим псом. Он успокаивал собаку, что-то говорил ей.
За моей спиной шептались девушки. Одна из них громко спрашивала: «Да, Лида?» И они начинали смеяться.
Начальник полиции отвечает почти сразу, и это говорит многое о том, насколько «бурная» жизнь в этом городе. Пока я объясняю причину своего звонка, он отвечает вполне любезно, но когда упоминаю Пенни Карлсон, следует долгое настороженное молчание. Потом он произносит:
Под окнами вагона бродили сизые голуби.
– Мэм, вы считаете, что знаете нынешнее местонахождение Пенни? Именно это вы хотите мне сказать?
– Нет, сэр, я не знаю, где она прямо сейчас. Но, кажется, знаю, где она была, – отвечаю я. – Возможно, мы сумеем подтвердить ее личность, если вы пришлете мне ее личное дело и отпечатки пальцев. В скором времени мы получим результат осмотра машины, и если отпечатки совпадут, это может помочь вам в закрытии этого дела.
Народу становилось все больше. Я не хотел уступать своего места. Но затем вошел лейтенант с ребенком, и я поднялся. Девушка тоже встала. Мы протиснулись в тамбур. По дороге я взял у Таси липкий бумажный стаканчик от мороженого. Выбросил его на шпалы.
Этим я буквально завоевываю его сердце – и слышу, как тон его ощутимо теплеет.
– Что ж, детектив, я, конечно же, с радостью помогу вам и пришлю вам дело. По электронной почте будет нормально?
В тамбуре было прохладнее. Кто-то умудрился втащить сюда коляску от мотоцикла. Рядом на полу устроились юноши с гитарой. Один, притворяясь вором-рецидивистом, напевал:
– Да, сэр, это вполне подойдет.
Эх, утону ль я в Северной Двине,
А может, сгину как-нибудь иначе,
Страна не зарыдает обо мне,
Но обо мне товарищи заплачут…
Я диктую ему свои контакты, и мы некоторое время обмениваемся бессмысленными любезностями, которые все еще в цене в маленьких городках. Потом я говорю ему, что мне надо идти. Я могу «прочитать» этого человека даже через много миль телефонных проводов, протянутых между нами; он не говорит мне всего, что знает, и возможно, этого даже нет в деле. Нужно подмазать и нажать, чтобы выдавить из него остальное, и мне нужно быть осторожной в применении обеих этих мер. Начальники полиции в маленьких городках любят сохранять местные тайны, я знаю это по собственному опыту. А у Пенни могли быть веские причины сбежать оттуда.
Мы прошли в угол. Тася достала пачку американских сигарет. Я отрицательно покачал головой. Этого требовал мой принцип сдержанности. Она закурила, и я почувствовал себя так, будто женщина выполняет нелегкую работу. А я стою рядом без дела.
Мне нужно будет сыграть в эту игру еще с парой-тройкой полицейских управлений. Постукивая ручкой по стопке листочков, лежащей передо мной, я продумываю стратегию, но на самом деле мне пока известно недостаточно, чтобы изобрести какой-нибудь хитрый ход. Я не знаю, сколько времени пройдет, пока начальник полиции из Айовы пришлет мне файлы, если он их вообще пришлет, добродушие отнюдь не гарантия, – а я чувствую, как время утекает с каждой секундой.
Потом вспоминали университетских знакомых. Тася сказала, что многие из них — эгоистичные, завистливые люди. Особенно те, которые пишут стихи.
Беру трубку и звоню в полицейское управление городка, связанного со вторым именем, которое раскопала Гвен, – где-то в Кентукки. Чувствую, как напряжение слегка ослабевает, когда на другом конце линии я слышу голос с особыми интонациями, характерными для чернокожего мужчины.
Я сказал:
— Может, злятся, что их не печатают? Может, у них есть основания для злобы? Может быть, то, что называют эгоизмом, — всего лишь умение дорожить собой?
– Детектив Гаррисон, – произносит этот голос – красивый, низкий голос.
— Вы тоже пишете стихи?
В Тасином голосе прозвучало легкое недовольство. Очевидно, до сих пор я казался ей воплощением здоровья и наивности. Первая же моя осмысленная тирада вызвала ее раздражение. Как будто актер позабыл свою роль. Тася даже отвернулась.
– Здравствуйте, детектив, я детектив Кеция Клермонт из управления полиции Нортона в Теннесси. Как ваши дела?
Он отвечает звуком, похожим на смешок и на вздох одновременно.
Мы пересекли границу курортной зоны. Теперь можно было выйти на любой станции. Везде можно было найти хороший пляж и чистую столовую.
– Так же, как обычно, мэм. А в чем дело?
Я взял Тасю за руку и шагнул на платформу. Электричка отъехала, быстро набирая скорость. Толпа двигалась по главной улице к заливу.
– Мне нужно узнать, нет ли у вас незакрытого дела на… – Я на всякий случай снова проверяю имя. – На некую Тэмми Магуайр. – Проговариваю имя по буквам и слышу, как щелкают клавиши. – Примерно семи- или восьмилетней давности.
Вдоль дороги располагались санатории и пионерские лагеря. Навстречу шли дачники, одетые в пригородном стиле. Проезжали велосипеды, сверкая никелированными ободами. Хорошо было идти твердой грунтовой дорогой, пересеченной корнями сосен.
– Вам нужно идти работать в геологоразведку, – говорит он мне несколько секунд спустя. – Вы только что наткнулись на золотую жилу. Тэмми Магуайр находится в розыске за кражу в крупных размерах. Вы поймали ее в Теннесси?
Мы перешли шоссе, оставляя следы на горячем асфальте. Дальше начинался сероватый песок.
– Не совсем, – отвечаю я. – Она числится пропавшей.
– Здесь тоже. Она сбежала до того, как мы ее арестовали, и с тех пор от нее ни слуху, ни духу.
Окружающий пейзаж напоминал довоенный любительский фотоснимок. Все было обесцвечено морем, солнцем и песком. Даже конфетные бумажки потускнели от солнечных лучей.
– Просто для интереса – что она украла?
Перешагивая через распростертые тела, мы направились к воде. Песок здесь был холодный и твердый.
– Она вычистила банковский счет своего любовника – не так уж много, несколько тысяч – и вдобавок похитила его автомобиль. К тому же украла чековые книжки у пары старушек, в домах которых прибиралась, и тоже обчистила их счета. Вот ведь хитрая дрянь!
Я думаю о ее муже, Томми. Банковский счет, машина, дом – все было переписано на нее перед самым его исчезновением. Может быть, Шерил перешла от краж с последующим исчезновением к более дерзким преступлениям.
Мне захотелось уйти подальше от людей. Не сомневаюсь, что мое желание уединиться Тася восприняла как любовный призыв. Как хороший партнер на ринге, девушка ответила мне целой серией испытующих взглядов. В голосе ее зазвучали строгие девичьи нотки. И наконец она решила заранее переодеться в специальной кабине. Наподобие ширм, эти раздевалки стояли в десяти метрах от воды.
– Как думаете, вы можете переслать мне это дело? Я хотела бы сравнить имеющиеся у вас отпечатки пальцев с теми, что получили мы.
Под фанерными стенками, не достигавшими земли, видны были щиколотки женщин. Я безошибочно узнал в этой сутолоке Тасины желтоватые пятки. Она переступала через нечто легкое и розовое.
– Всегда пожалуйста, – отвечает он. – Мне хотелось бы, чтобы ее уже посадили. Красть у любовника… ну, ладно, такое случается, мы все время от времени погораем на том, что делаем плохой выбор. Но у нее не было никакого права разорять старух, которые поверили ей и впустили ее в свой дом. Хладнокровная сволочь.
Я чувствовал себя неловко, разгуливая в темных брюках среди полуголых людей. Затем подошел к воде, стал изучать далекие очертания Кронштадта. Песок опять стал твердым и холодным.
– Очень хладнокровная, – соглашаюсь я. Мне начинает казаться, будто я понимаю, как Шерил рассматривала людей: как препятствия и как возможности для обогащения.
Тася подошла ко мне сзади. Она была в модном купальнике и резиновых туфлях. В ней чувствовалась завершенность хорошо отрегулированного механизма.
Но если так, зачем обзаводиться детьми? Она должна была знать, что они стеснят ее, обрекут ее на жизнь куда более рискованную, чем та, которой она жила прежде, – даже если она не убивала Томми ради его денег и имущества. Оставаться на одном месте – это повышать шансы того, что ее арестуют, возьмут у нее отпечатки пальцев, даже если она просто превысит скорость вождения. А значит, куда вероятнее, что ее вычислят и привлекут к ответу за ее прошлые преступления – особенно за кражи в крупном размере.
Поймав мой взгляд, Тася смущенно отвернулась. Она зашагала вдоль берега, а я двинулся следом.
Я любовался Тасей. Догадывался, что она не случайно идет впереди. То есть предоставляет мне возможность разглядывать себя.
Я диктую адрес своей электронной почты этому детективу, как и первому, и десять минут спустя проверяю входящие сообщения. Детектив Гаррисон из Кентукки действует быстро; он уже прислал мне дело, заведенное на Тэмми Магуайр – и оно довольно объемистое. Я распечатываю его и начинаю читать, обращая особое внимание на показания потерпевших. Это довольно грустные истории, даже будучи изложены сухим языком полицейских отчетов. Миссис Родс показала, что не знала о пропаже своей чековой книжки до тех пор, пока не пришла в банк снять деньги для покупки продуктов, где ей и сказали, что ее банковский счет пуст. Из-за этого миссис Родс не смогла оплатить счета за электричество и воду, и они были оплачены только благодаря пожертвованиям со стороны прихожан той церкви, которую она посещала. Другими словами, Тэмми оставила восьмидесятилетнюю старуху без средств к существованию посреди кентуккийской зимы, и ей было совершенно наплевать, замерзнет ли та до смерти или нет.
У нее были сильные, обозначавшиеся при ходьбе икры. Талию стягивал плотный купальник. Между лопатками пролегал крутой желобок.
Я еще подумал — вот иду за ней как телохранитель.
Как и отметил Гаррисон, хладнокровная сволочь.
Я почти заканчиваю просматривать это дело, когда приходит досье на Пенни Карлсон. В отличие от тщательной и лаконичной документации, присланной Гаррисоном, этот файл… совершенно не такой. Показания записаны от руки, и патрульный офицер, протоколировавший их, был весьма далек от каллиграфии. Мне приходится расшифровывать его почерк, и вскоре у меня начинает болеть голова – в частности, потому, что язык у него тоже довольно корявый. Наконец я начинаю для наглядности переписывать эти отчеты на компьютере, и некоторые слова мне приходится угадывать.
Я заметил, что на Тасю обращают внимание. Это импонировало мне, вызывая одновременно легкий протест. Несколько парней в сатиновых трусах даже отложили карты.
Начинается, — подумал я.
Это многословное описание со множеством отступлений, касающихся родных Пенни, ее соучеников, друзей и общего душевного состояния. Полиция Рокуэлл-Сити привыкла иметь дело с другими видами преступлений… вероятно, с теми же самыми, с которыми мы сталкиваемся здесь, в Нортоне. Мелкие кражи, домашнее насилие, наркотики. Поиск пропавших людей – не их специализация, и я заметила в протоколах допросов пробелы, в которые при желании мог бы проехать грузовик.
Один из них что-то сказал под дружный хохот. Они располагались достаточно широким полукругом, и мне хватило бы короткой серии на всех. Я представил себе, как они лежат — близнецы в жокейских шапочках. А карты валяются рядом.
Однако, в конечном итоге, все сводится к простому набору фактов: Пенни Карлсон не очень-то нравилась та жизнь, которую она была вынуждена вести с рождения. Хотя ее друзья и родные утверждали, будто считали ее хорошей девушкой, никто, похоже, не был особо удивлен – или даже обижен, – когда она вдруг собрала вещи и исчезла. Я гадаю, изменилось ли это обстоятельство за все годы с момента ее первого побега. Слово «хладнокровная» снова и снова приходит мне на ум, потому что Пенни явно не беспокоилась о том, какие чувства будут испытывать люди, которых она покинула. Может быть, потому что знала: люди могут считать, что любят ее, дорожат ею, но вскоре они изменят свое мнение.
В эту секунду Тася обернулась и говорит:
Я обнаруживаю, что делаю мысленную пометку: некоторых людей очень сложно любить.
— Не реагируйте. Я привыкла.
Интересно. Не то чтобы я стала вписывать это в досье, но гадаю: не чувствовали ли близкие в Пенни/Тэмми/Шерил что-нибудь такое, что ускользало от других людей? Я раздумываю, не позвонить ли ее семье, чтобы спросить об этом. С одной стороны, если они переехали куда-то – а досье намекает на то, что они могли переехать, потому что спустя всего несколько месяцев перестали донимать полицию насчет розысков, – то я не хочу тревожить их зажившие раны. Но если они никуда не уехали и до сих пор мучаются незнанием, может быть, я помогу им глотнуть немного свежего воздуха…
Мы прошли вдоль залива. Оказались в тени. Еще через несколько минут пересекли ручей, который блестел среди зелени.
А если Шерил на этот раз действительно мертва? Или стала детоубийцей?
Я не был уверен, что девушке здесь понравится. Возможно, ей хотелось быть там, где звучит эстрадная музыка. Где раздается напряженный стук волейбольного мяча. Где медленно, как леопарды в джунглях, бродят рыхлые юноши. Они втягивают животы, расставляют локти, короче, изнемогают под бременем физического совершенства.
Это останавливает меня. Пока не буду знать больше, я не смогу потянуть за эту ниточку. Я не знаю, чем это кончится, и не хочу нести ответственность.
Престер сказал бы, что я поступаю глупо, что, возможно, родные Пенни перестали о ней спрашивать потому, что она вышла с ними на связь. Может, и так. Но мне нужно сделать еще кое-что, прежде чем двигаться в ту сторону.
Несколько секунд прошло в легком замешательстве. Видно, зря я дал Тасе понять, что хотел бы уединиться. Девушка могла подумать, что за ней охотятся. Это не для меня. Ведь я решил быть сдержанным и небрежным. Я даже гордился этим решением.
Гвен так и не получила видеозаписи от той женщины, с которой мы говорили в доме поблизости от дороги, и хотя я знаю, что это неумно, я не могу больше бездействовать. Сообщаю дежурному сержанту, куда направляюсь, и выхожу из здания управления.
Я скинул теннисную рубашку и брюки. Людей, далеких от бокса, мой вид способен разочаровать. Им кажется, что спортсмен должен быть наделен рельефной мускулатурой. Такие показатели, как объем грудной клетки, эти люди игнорируют. Зато непомерно развитые бицепсы внушают им священный трепет.
Это долгий извилистый путь в холмистой местности, пробуждающейся от зимней спячки, и по пути мне дважды приходится останавливаться и проверять направление. Здесь очень легко свернуть не туда. На узкой проселочной дороге почти нет машин; мимо меня проезжает только ржавый пикап, выглядящий так, словно держится в основном на сантехническом скотче, и блестящий внедорожник, который будит во мне мимолетное любопытство, пока я не распознаю его номера. Он занимает почти всю ширину дороги, и мне приходится свернуть вправо и прижаться к скользкой обочине, чтобы он не снес мне боковое зеркало, проносясь мимо.
Девушка между тем свободно расположилась на одеяле. Мне оставалось лишь сесть на горячий песок. Во избежание ненужной близости, которая противоречила моим спартанским установкам.
Наступило молчание. Затем Тася неуверенно выговорила:
Этот внедорожник принадлежит Бельденам, нашей местной «деревенской мафии», их укрепленное жилище находится неподалеку отсюда… и оттуда они руководят вполне успешным бизнесом по изготовлению и продаже наркотиков. Мы достаточно часто играем с ними в пятнашки, но сегодня я не намерена их останавливать. Бельдены уж точно никуда не денутся… к сожалению. Они успешно прогнали Гвен Проктор из Стиллхауз-Лейк, прибегнув к угрозам и давлению, и я затаила на них за это зло, но сегодня я охочусь на другую добычу.
— Такой прекрасный день может закончиться грозой.
Я приподнялся, чтобы узнать, не собираются ли тучи. Туч не было, о чем я с радостью и возвестил.
Для Бельденов наркотики – просто бизнес, приносящий прибыль. Какие бы преступления они уже ни совершили, я не могу представить, чтобы они утопили в машине двух маленьких девочек. В глубине души эти люди исповедуют своего рода моральные принципы, и подобное деяние оказалось бы далеко за чертой этих принципов – настолько далеко, что это можно было бы увидеть даже из космоса.
И снова наступила тишина. Я молчал, потому что родился в бедном семействе. А значит, я буду небрежным и сдержанным. И прежде чем действовать, буду узнавать — во сколько мне это обойдется?
До меня доходит, что, возможно, именно поэтому Бельдены могли что-то знать: ведь они постоянно разъезжают по глухим дорогам. Может быть, они и позвонили в 911. Но идти по этому следу будет опасно, и мне требуется что-то большее, чем смутный намек, чтобы направиться по нему.
Тася вынула из сумочки маленький приемник без чехла. Раздались звуки джаза, и мы почувствовали себя естественнее. Как будто невидимая рука деликатно убавила свет.
Я встал и направился к морю. Думаю, Тася восприняла это как желание охладить свой пыл. Что, в общем-то, соответствовало действительности.
Сворачиваю на подъездную дорожку к дому, возле которого побывали мы с Гвен. В особняке тихо, ни одной машины в пределах видимости. Я выхожу из автомобиля и направляюсь к двери, стараясь держаться вне поля зрения камер. Я нажимаю кнопку звонка и делаю шаг назад, предъявляя свой жетон.
Сделав несколько шагов по усеянному камнями дну, я окунулся. Вскоре мне удалось достичь первого буйка. Алый раскаленный бок его покачивался над водой.
Я перешел на мерный брасс и вдруг ощутил, что задеваю коленями дно.
Не считая чириканья и пения птиц в кронах деревьев, не слышно ни звука – ни снаружи дома, ни изнутри. Я жду добрых две минуты, потом снова делаю шаг к двери и стучусь. С силой.
Я встал. Легкие волны катились по отмели. Ударяли меня ниже пояса. Признаться, я готов был дисквалифицировать весь Финский залив.
Можно лишь догадываться, как смешно я выглядел, покоряя эту грозную стихию. Стихию, расстилавшуюся на уровне моих довольно тощих бедер.
– Полицейское управление Нортона, – говорю я, зная, что внутри меня слышно. – Кто-нибудь дома?
Я оглянулся. Было неясно, щурится Тася или смеется.
Ничего. Я чувствую, как по шее пробегает холодок, волоски становятся дыбом. Прислушиваюсь к своим инстинктам, закрепляю жетон на поясе, достаю пистолет и дергаю входную дверь. Заперто, как и ожидалось. Я подхожу к большому створчатому окну по переднему фасаду, но жалюзи опущены.
Я пошел вперед. Наконец уровень воды достиг подбородка. Песчаное дно круто устремилось вниз. Я поплыл, ориентируясь на четкие силуэты Кронштадта. С криком проносились чайки. На воде мелькали их дрожащие колеблющиеся тени.
Я заплывал все дальше, с радостью преодолевая усталость. На душе было спокойно и весело. Очертания рыболовных судов на горизонте казались плоскими. Приятно было разглядывать их с огромным вниманием.
Обходить дом сбоку рискованно, но я делаю это, ведомая чем-то, чего не могу объяснить. И здесь вижу, как за открытым окном на сквозняке колышется занавеска. Сетка лежит на траве футах в пяти от окна.
«Черт!»
Я заплыл далеко. Неожиданно ощутил под собой бесконечную толщу воды. Перевернулся на спину, выбрав ориентиром легкую розоватую тучку.
Я не дотрагиваюсь до окна, только вытягиваю шею, чтобы заглянуть внутрь. В комнате я не вижу никого – она, похоже, нежилая, заставлена коробками и шкафчиками с ящиками для хранения.
На берег я вышел с приятным чувством усталости и равнодушия. Тася помахала мне рукой. Ее купальник потемнел от воды. Значит, она выкупалась у берега.
– Есть кто-нибудь? Это полиция Нортона, отзовитесь!
По-прежнему ничего.
Тасино лицо казалось немного взволнованным и гордым. Как будто муж пришел с войны, а жена дежурит у околицы.
Раздумываю, не влезть ли через окно – оно достаточно большое, – но при этом я могу уничтожить важные улики, если в доме что-то произошло. Останавливаюсь, звоню в управление и сообщаю сержанту Портеру, что, возможно, случилось нечто, требующее нашего вмешательства. Он мгновенно переключается в режим профессионала и направляет ко мне наряд полиции.
Я лег рядом, и Тася сказала:
Они прибудут нескоро, поэтому я продолжаю двигаться вдоль стены и добираюсь до тыльной стороны дома.
— Какой вы холодный!..
В солнечном свете кровь выглядит густой и темно-красной. Она длинной полосой размазана по траве на заднем дворе. Прошло достаточно времени, чтобы кровь потемнела и свернулась, и туча насекомых гудит над нею, радуясь добыче. Я на секунду задерживаю дыхание, потом с шипением выдыхаю через зубы.
Ее лицо помолодело без косметики. Кожа стала розовой и блестящей.
Трупа нигде не видно, но его явно тащили здесь – или кто-то полз, истекая кровью. След ведет к лесу, я иду параллельно ему. Он истончается, становится узким, затем остаются только капли и отдельные мазки тут и там.
Мы пролежали без единого слова целую вечность. Наконец я достал часы из кармана брюк. Было около четырех.
Сначала я вижу подошвы ее ступней, буквально сияющие в лесном сумраке. Призрачно-белые босые ноги. Ее тело имеет зловещий холодный оттенок, и еще до того, как пощупать ее пульс, я знаю, что она давно мертва от кровопотери. По ней ползают муравьи и какие-то деловитые жуки, над ней роятся мухи. Я сглатываю и делаю шаг назад, внимательно следя, куда наступаю, потом снова звоню в полицию и сообщаю о новых обстоятельствах.