– А почему так важно найти его? – спросил Сверре. – Завещание ведь так или иначе не подлежит отмене?

– Ты взяла его ключи? Зачем ты это сделала?

– Потому что информация – сила, – сказала Сири и через стол улыбнулась Саше.

В свете фонаря черты ее лица выглядят резкими.

Улав опять обратился к дочери:

– Кэйтелин, в машину. У нас нет на это времени.

– Как только найдешь, немедля сообщи мне.

Я понимаю, что мама ведет себя так, потому что она любит меня и заботится обо мне и хочет, чтобы у меня было то, чего никогда не было в ее детстве: безопасность. Именно поэтому я никогда не отказывалась следовать ее правилам; я просто обходила их. И да, мне по-прежнему приходилось иметь дело с ее паранойей, но я могу сказать, что она изо всех сил старается оградить меня от нее. Так что я не возражала против запрета на социальные сети и того, что каждый новый знакомый должен получить ее одобрение.

– Может, попробуем поговорить с Хансом? – сказала Саша. – Вдруг он что-то знает.

В конце концов, мне кажется, я ко многому легко отношусь, но угонять машину соседа? Это настолько неправильно, что пересиливает потрясение, до этого заставлявшее меня молчать.

– Я пробовал, но каждый раз попадал на автоответчик, – сказал Улав. – Он, как обычно, где-то вне зоны доступа.

– Мы не можем просто так забрать машину мистера Гиллори. Почему мы не можем поехать на нашей? Или, еще лучше, зачем нам вообще уезжать?

– Мы позаботимся о том, чтобы вернуть ее, но…

Глава 6. Договорились?

У меня за спиной раздается вой сигнализации. Из нашего дома.

ФРОНТ, ИРАКСКИЙ КУРДИСТАН

Вытаращив глаза, мама смотрит мне через плечо, и впервые в жизни я слышу, как она ругается. Потом она произносит:

– Последний шанс развернуться, – сказал шофер на ломаном английском, прикуривая от окурка новую сигарету. – Слишком опасно.

– Мы опоздали.

– Едем дальше. – Ханс Фалк опустил стекло старенького пикапа.

Дорога к тюрьме змеилась между зарослями плауна, бетонными блоками, бронетранспортерами и укреплениями из мешков с песком. Курдские спецназовцы в сероватом американском камуфляже стояли в карауле и, чтобы согреться на холодном пустынном ветру, то и дело хлопали себя по плечам.

Дорога

Грязный «лендровер» медленно подъехал к первому КПП. Солдат в балаклаве и кевларовой каске остановил машину, второй проверил багажник и кузов на предмет оружия и бомб, с помощью зеркала осмотрел шасси. Потом махнул шоферу, и они опять двинулись по пыльной дороге.

Мы опоздали.

У следующего КПП, всего сотней метров дальше, Хансу велели выйти из машины. Густой дым поднимался из ржавой нефтяной бочки, словно одеялом накрывал КПП, к запаху дыма примешивался запах горючего и пряной баранины. Запах Ближнего Востока.

Понятия не имею, что это значит.

Женщина-солдат приказала Хансу снять горные ботинки, жилет и куртку, обыскала его и просканировала металлодетектором. Блестящие глаза, лицо хмурое, узкое, асимметричное ровно настолько, чтобы выглядеть традиционно красивым.

Я лишь вижу, что мама выглядит так, будто на нашем пути торнадо. Оглянувшись назад, на наш дом, я замечаю, как кто-то проходит мимо окна спальни на втором этаже.

– Какое у вас дело в тюрьме?

Я сажусь в машину.

– Хочу потолковать с вашим начальством, – улыбнулся Ханс.

– Пожалуйста, – говорю я неожиданно охрипшим голосом. – Что происходит?

Ответной улыбки не последовало, но женщина проводила его в караульное помещение. В голой комнате за металлическим письменным столом, под красной курдской звездой на желтом фоне стены, сидел упитанный офицер в зеленой полевой форме, которая была ему на размер маловата. Ханс выложил на стол документы, удостоверение врача и сопроводительное письмо.

Вместо ответа мама выезжает со двора, обращая больше внимания на зеркала, чем на дорогу впереди. Обернувшись, я вижу, как темная фигура выпрыгивает на улицу со двора мистера Гиллори. Она пускается бежать за нами.

Начальник тюрьмы не торопясь листал бумаги. Поглаживал усы.

Мы объезжаем припаркованную машину, а затем нас выносит на тротуар – сделав резкий поворот, мама с трудом справляется со старой машиной, у которой нет усилителя руля.

– Так-так… Афганистан в восьмидесятых, Ливан, Газа, Босния, Ирак, Сирия. Но в первую очередь Курдистан, вы давний друг нашего дела, как мне сказали. Соавтор учебника по полевой анестезии, которым пользуются врачи на театре военных действий по всему миру. Внушительная карьера, мистер Ханс.

– Пристегнись.

Ханс кивнул, без воодушевления.

У меня так сильно дрожат руки, что пристегнуть ремень удается только с третьей попытки. Какая-то машина, которую я не заметила раньше, врезается в нас, и моя голова ударяется об окно так сильно, что перед глазами вспыхивают искры. Я моргаю, оглушенная болью, осколки стекла дождем сыплются на меня. Та машина отстает от нашей – то есть от машины мистера Гиллори, – раздается скрежет металла, и картинка снова обретает четкость.

– Но ведь нашу тюрьму неоднократно инспектировали врачи из Красного Полумесяца, – продолжал начальник, – и не нашли к чему придраться. Мы обращаемся с врагами лучше, чем они с нами. Мы люди цивилизованные, а не звери. Вы в курсе, какие опасности грозят вам на территории тюрьмы? Если возникнут беспорядки, я не уверен, что мы сумеем вас вызволить.

– Ты в порядке? Кэйтелин, ответь мне! – Машину разворачивает, когда мама резко тормозит, а затем снова включает первую передачу.

– Я готов пойти на риск. – Ханс отпил глоток чая, приторного, как конфета. – У меня карт-бланш от норвежских властей на лечение норвежского заключенного.

– Я в порядке.

Он по-прежнему никак не мог использовать имя Яхья Аль-Джабаль, когда думал о Джонни Берге, человеке, которого искал вот уже несколько месяцев, с тех пор как Х.К. шепнул ему, что Джонни пропал в Сирии.

На самом деле, конечно, нет. Еще никогда в жизни я не была настолько не в порядке. Несмотря на то что через несколько минут мы теряем из виду другую машину, мама то и дело бросает быстрые взгляды на зеркала – от попыток уследить за тем, куда она смотрит, у меня начинает ужасно болеть голова. Я больше ничего не говорю – даже когда двадцать минут спустя она заезжает на парковку у аптеки «Walgreens».

– Парень очень опасен, с ним предписано соблюдать строжайшие меры предосторожности, – заметил начальник тюрьмы. – Доставлен к нам от американцев, которые крепко над ним поработали. Наши западноевропейские узники в большинстве люди малообразованные, в прошлом мелкие правонарушители. Сброд, подонки, садисты, преступники, это верно, но умом не блещут. Аль-Джабаль другой. Он из бывших норвежских спецназовцев, насколько я понял, говорит по-арабски и немного по-курдски, достаточно знаком с нашей культурой, чтобы сойти за симпатизанта. Можно спросить, почему именно Аль-Джабалю требуется медицинская помощь?

– Вернусь через восемь минут. Не двигайся.

– Клятва Гиппократа обязывает меня лечить всех, и друзей, и врагов, – спокойно ответил Ханс, пригубив чай. – Меня тревожит его здоровье.

И она оставляет меня одну. Я вижу, как она проходит мимо десятка машин, затем резко останавливается, опирается на капот белого минивэна. Ее тошнит. Потом она выпрямляется и заходит в магазин.

Оглушенная, я чувствую, как из десятков мелких порезов на руках сочится кровь. Сбоку по голове стекает что-то теплое. Я касаюсь этого места, потом смотрю на пальцы и едва успеваю открыть дверь, прежде чем стошнить.

Норвежские власти считали Берга мертвым, но старый приятель Ханса из разведки шепнул ему, что ходят слухи, будто на самом деле парень гниет как джихадист в курдской тюрьме. Ситуация ему не нравилась. Курды всегда, и не без причины, подозревали, что зарубежные союзники предают их, вонзают нож в спину, и в последние годы, когда они держат линию фронта против исламистов почти в одиночку, паранойя только усилилась.

Безуспешно попытавшись закрыть помятую дверь, я просто сижу и смотрю в никуда, совершенно не веря в происходящее. Я как раз собираюсь попробовать разобраться с дверью еще раз, когда вижу, как мама выходит из магазина с плотно набитыми пластиковыми пакетами в руках. Она направляется не к своей двери, а к моей, и легко распахивает ее. Затем она просовывает руку мне за спину и помогает мне выбраться из машины, тщательно стараясь не запачкаться в моей рвоте. У меня кружится голова, но, по крайней мере, меня больше не тошнит.

Начальник тюрьмы встал, вышел в соседнюю комнату, оставив после себя запах пота. Вернулся он очень нескоро.

– Сожалею, – сказал он. – Я все обдумал. Нет, не пойдет.

В свободной руке у нее связка ключей. Она поднимает ее, и неподалеку раздается писк отключенной сигнализации. Мама подводит меня к пассажирскому сиденью своей новой машины – серебристого цвета – и пристегивает меня. Прежде чем закрыть дверь, она на секунду застывает, явно глядя на кровь, накапавшую на мое плечо.

Он снова сел в кресло, подпер голову руками. Здесь «нет» означает не то же самое, что в Европе.

– С тобой все будет в порядке, – говорит она, резко дернув подбородком, но, когда она загружает пакеты на заднее сиденье, их шорох вызывает дрожь.

– Позвоните министру здравоохранения в Эрбиль, объясните ситуацию, – сказал Ханс. Отыскал фамилию, протянул телефон начальнику тюрьмы. – Он добрый друг.

Я понимаю, что ужасно далека от состояния, которое называется «в порядке» – особенно когда замечаю огромный запас протеиновых батончиков и бутылок с водой, а также столько наборов первой помощи, что хватило бы открыть больницу. Мама забирается на водительское сиденье.

Начальник долго, не говоря ни слова, смотрел на дисплей, потом вернул телефон Хансу.

– Мы угоняем еще одну машину, – произношу я. Наверное, у меня шок. Иначе я вряд ли смогла бы произнести это настолько спокойно. – Машину покупателя, которого мы даже не знаем.

– Позвоните сами.

– Нет, – поправив зеркала, она выезжает с парковки. – Не покупателя, а сотрудника.

Ханс позвонил, но попал на автоответчик и тихонько чертыхнулся.

Прежде чем я успею спросить, какая разница, она поясняет:

– Невозможно это, – повторил начальник тюрьмы, бросив в чай еще один кусок сахару.

– Обычный покупатель выйдет из магазина намного раньше, чем человек, который должен сначала закончить смену. Надеюсь. Мне нужно по крайней мере два часа, прежде чем он сообщит об угоне.

Ханс набрал в грудь воздуху и выложил последний козырь:

Я чувствую, как леденеют руки.

– Я приехал в горы Синджар прошлым летом, сразу после резни и этнической чистки, как один из немногих западных врачей. Не знаю, следили вы за международной прессой или нет, но, если вы сомневаетесь в моей лояльности к тем, кто храбро воюет с джихадистами, я скромно скажу, что сделал для курдского дела больше многих. Дайте мне побыть с заключенным, и еще до вечера у вас в тюрьме станет одной проблемой меньше.

– Я не… – Зубы начинают стучать. Включив печку, мама направляет поток теплого воздуха на меня.

Начальник долго смотрел на него.

– Кэйтелин, прости меня, – она делает глубокий вдох. – Я даже не знаю, с чего начать.

– Ладно, мистер Ханс, – наконец сказал он. – Даю вам один час.

Я слушаю ее, а картины произошедшего тем временем проносятся в моей голове: кто-то вломился в наш дом. Мы угнали машину.

* * *

– Но я позабочусь о твоей безопасности.

Здание тюрьмы было выстроено из серого бетона, поверху тянулись стрелковые амбразуры и оконца.

Кто-то попытался вытолкнуть нас с дороги. Мы угнали еще одну машину.

После звонка Веры минуло всего несколько дней. Ханс всегда любил ее, близкие узы связали их еще весной 1970 года, когда Ханс учился в гимназии, а Вера работала над книгой, которая привела ее в старую усадьбу Фалков на Фана-фьорде. В свет книга так и не вышла.

– Мне нужно, чтобы ты в точности делала, что я скажу, и я обещаю, что все будет хорошо.

Вера звонила за два дня до самоубийства, но задним числом ему казалось, что говорила она сурово и серьезно, как человек, стоящий перед решающим выбором.

– Мама, кто были эти люди, и почему они… – От воспоминания о том, как в нас врезалась другая машина, меня пробирает дрожь, словно мне за шиворот вылили холодную воду. – …Погнались за нами?

Продолжался разговор минут десять, но она сказала, что некоторые вопросы по телефону обсуждать нельзя.

От разговора гудит голова, но я знаю, что, если я не задам эти вопросы, будет еще хуже.

Это было последнее, что он от нее услышал.

Я вижу, как каждое мое слово заставляет ее морщиться.

Что-то в этой истории не так, а чтобы докопаться до правды, просто необходимо потолковать с Джонни Бергом. Казалось бы, странно, что молодой норвежец, сидящий в тюрьме как иностранец-джихадист, может играть роль в споре о наследстве 95-летней писательницы. Но дело обстояло именно так.

– Я объясню все, что смогу, но я не могу объяснять и вести машину одновременно. Прямо сейчас мне нужно доставить нас в безопасное место, а потом все обдумать.

Часовой отпер решетчатые железные ворота и снова запер за ним. Еще двое ворот – и он перед дверью тюрьмы.

Она смотрит на меня.

Его провели в коридор. Вонь… с каждым шагом все сильнее несло пóтом, нечистотами и гниющей плотью. В прорези дверей были видны заключенные. Мужчины в оранжевых робах. Свет проникал внутрь сквозь единственное окно под самым потолком. Все проемы зарешечены. Стены бирюзовые и белые. Камеры переполнены, в воздухе висел запах антисептика и нелеченных инфекций. Лекарств явно не хватало, у многих узников недоставало конечностей; одни еще кое-как ковыляли, другие же не то лежали при смерти, не то притворялись. Как врач Ханс привык ко всему, но, когда тюремщик отпер дверцу, его едва не вырвало.

– Пожалуйста, Кэйтелин.

Камера, куда он вошел, была рассчитана на десяток-другой узников, но людей там теснилось во много раз больше. Тощие старики с птичьей грудью играли в карты с молодыми парнями-инвалидами – кто без руки, кто без ноги, – какой-то юнец жалобно тянул песню вроде как на фламандском, одни кашляли, другие обрабатывали увечья: накладывали турникетные жгуты, заматывали раны грязными бинтами. Человек с повязкой на глазу бродил по камере на костылях. Кое-кто пытался перехватить взгляд Ханса, выкрикивая «сахафи! – журналист!», но многие при виде его медленно проводили пальцем по горлу.

Я хотела бы позволить ей это, но не могу.

В глубине камеры смрад был гуще всего. Там разило смертью. Вокруг дыры в полу, служившей туалетом, висели полотенца и куртки.

– Мне стоит бояться?

– Вот он, – тюремщик пнул мужчину, сидевшего на полу в позе лотоса. – Аль-Джабаль, встань!

Я ожидаю, что она скажет «нет».

Джонни сидел возле бирюзовой стены – с закрытыми глазами, держа руки ладонями вверх, будто медитировал. На нем была оранжевая роба из тех, в какие ИГ обычно одевало заложников перед казнью. Надо полагать, курды не упускали случая показать ИГ средний палец. Хотя правильное лицо посерело и исхудало, парень был красивый. Или мужчина… Джонни было чуть за тридцать. Нос с легкой горбинкой, крупный рот, острые скулы над густой бородой, блестящие темные волосы до плеч. Джонни открыл глаза. Долго смотрел на Ханса, но прочитать по глазам его душевный настрой оказалось невозможно.

– Я не позволю никому тебе навредить.

Ханс хорошо помнил их последнюю встречу. В 2006-м, когда Израиль бомбил Ливан, Берг, в ту пору молодой журналист-фрилансер, взял у него интервью. Хорошее интервью, одно из лучших. Ханс тогда не заподозрил, что Берг работал на разведку, но теперь был в этом уверен.

Она замолкает, и мне кажется, что проходит целая вечность.

– Я пришел осмотреть тебя, – сказал Ханс. – И спасибо за то интервью.

Джонни долго смотрел ему в глаза, по-прежнему не говоря ни слова. Потом опустил веки и спокойно задышал через нос.

– И я люблю тебя сильнее, чем кто-либо.

Курдский солдат настороженно озирался по сторонам, они начали привлекать внимание других узников.

Несмотря на худобу и изможденность, было заметно, что раньше Джонни был прекрасно тренирован. Наискось по груди тремя неровными полосами тянулись шрамы, прямо под лопаткой следы двух пулевых ранений, кожа там потемнела.

От головной боли мне трудно ясно мыслить.

Ханс вооружился стетоскопом, измерил пульс в состоянии покоя, сердечный ритм и давление, потом взял кровь из указательного пальца.

– Мы участвуем в какой-то программе защиты свидетелей?

– А теперь слушай внимательно, – сказал он, накрыв его руку обеими своими. – В твои годы я соглашался на любые задания за рубежом. Теперь вот старею. Ты когда-нибудь слыхал, чтобы человек на смертном одре жалел, что не заработал больше денег или не выполнил на Ближнем Востоке больше разведзаданий?

Она знала, что пора уходить. Она умеет угонять машины так, чтобы ее не поймали. Она больше не дрожит.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Джонни.

– Мама? Откуда ты знаешь, как все это делается?

– У тебя есть дочь, – ответил Ханс.

Она отвлекается от контроля за зеркалами, чтобы посмотреть на меня.

Джонни наконец поднял на него глаза.

– Нет, мы не в программе по защите свидетелей. Я допустила ошибку, когда была младше, и мне пришлось научиться всему этому.

– Не повторяй мою ошибку, – продолжал Ханс. – На основании медицинских показаний я намерен от имени Норвегии потребовать, чтобы тебя освободили. Думаю, мне удастся, курды будут только рады отделаться от иностранца и бациллоносителя.

Я допускаю ошибку, повернувшись на сиденье, чтобы посмотреть назад, – и от головной боли мне кажется, будто машина кружится вокруг меня. На целую минуту мне приходится сосредоточиться на дыхании, и только тогда я снова обретаю способность говорить.

– Почему ты мне помогаешь? – после долгого молчания спросил Джонни.

– Ошибку? Какую ошибку?

– Клятва Гиппократа…

– Ошибку, от которой я больше не могу убегать.

– Сам знаешь, что это чепуха, – перебил Джонни, покачав головой.

– С тобой обошлись очень несправедливо.

Укрытие

– Верно, но ты здесь не поэтому.

– Джонни, Джонни. Ты не сдаешься. Отлично. Когда вернешься в Норвегию, окажешь мне услугу, – прошептал Ханс. – Здесь мы не будем вдаваться в подробности, но я предлагаю тебе свободу в обмен на услугу.

Через несколько часов я уже даже не понимаю, в каком мы штате. Мама сворачивает к придорожному мотелю, за которым простирается березовая роща. Здание выглядит совершенно непримечательно за исключением мигающего неонового указателя с изображением девочки, ныряющей в бассейн. Мотель достаточно удален от любых населенных пунктов, чтобы казаться пугающим даже без учета обстоятельств, которые нас сюда привели. Ближайший признак цивилизации – крошечный торговый центр, мимо которого мы проехали, находится примерно в полутора километрах отсюда – судя по вывескам, там были ломбард, секонд-хенд и заправка, на которой работала только одна колонка. Пригладив волосы, мама смотрится в зеркало заднего вида, проверяя, как выглядит помада, а затем вылезает из машины и велит мне оставаться на месте.

Узник склонил голову набок, будто размышляя.

– Твоя рубашка, – говорю я, и она замирает, открыв дверь. Посмотрев вниз, она замечает кровь на плече. Это я запачкала ее, когда мы пересаживались в другую машину у «Walgreens».

Ханс продолжил:

Она вытаскивает заколки, удерживавшие ее прическу, и тщательно укладывает на плечо длинные темно-рыжие волосы. Затем уходит, скрывается в помещении администратора и возвращается через несколько минут с ключом от пятого номера.

– В Норвегии у тебя по-прежнему есть надежные друзья, эти люди думали, что ты погиб, и потрясены тем, как с тобой обошлись. Двое полицейских доставят тебя под конвоем в Норвегию. Делай, как я скажу, и еще до вечера будешь в европейском воздушном пространстве.

От потока холодного воздуха из кондиционера у меня снова начинают стучать зубы, и я позволяю маме отвести меня к кровати и усадить на бледно-розовое покрывало. Шторы уже задернуты, но она поправляет их снова, а затем вешает на ручку двери снаружи табличку «Не беспокоить».

– С какой стати я должен тебе верить? – Джонни смотрел на него ясными зелеными глазами.

– Верить ты мне не можешь, – сказал Ханс. – Но, мне кажется, в нынешней ситуации у тебя нет выбора. Договорились?

Затем она снова уходит, но быстро возвращается с моим рюкзаком, своей спортивной сумкой и пакетами, добытыми во время восьмиминутного визита в аптеку. Доставая различные средства первой помощи, она заговаривает со мной. Промывает порезы на моих руках, а затем переходит к голове. Теплые пальцы осторожно касаются источника боли у моего виска.

– Я не могу отвезти тебя в больницу. Мы сделаем все, что можно сделать своими силами. Порез неглубокий, но я не смогу его зашить, так что, скорее всего, останется шрам.

Ее пальцы придвигаются чуть ближе к линии волос.

Глава 7. Выпьем за маму

– Голова кружится?

– Не так сильно, как раньше.

Вечером накануне похорон на Обрыве послышались шаги. А немного погодя по толстой деревянной двери резко стукнули подковой-колотушкой, и не успела Саша открыть, как дверь распахнулась и кто-то вошел в темный дом.

– Хорошо.

Улав был в непромокаемых сапогах до колен, флисовом свитере и защитного цвета брюках с кожаными нашивками на коленях.

Еще через пять минут она снова присаживается рядом со мной и подносит руку ко рту, кусая ноготь большого пальца – такой знакомый жест в такой немыслимой ситуации, что я чувствую комок в горле.

Он сделал шаг по скрипучему полу.

– Возможно, у тебя сотрясение.

– Александра, нашла что-нибудь?

Однажды со мной уже было подобное – когда я упала с дерева. На этот раз я чувствую себя еще хуже.

С самого раннего детства посещения бабушкина дома всегда казались Саше приключением. Конечно, объективный мир существовал, даже для Веры, однако этот мир инженеров, физиков и врачей интересовал ее меньше, чем его описания. С начала времен мы, сидя у костра, делились друг с другом рассказами о мире, они-то и сделали нас людьми, несчетные истории, что мало-помалу стали книгами, нашедшими приют на Вериных стеллажах здесь, на Обрыве, и из этого мира вне времени отец сейчас вырвал Сашу.

– Ты обещала объяснить. Мам…

Она провела тут все последние дни. Утром отправляла детей в школу и договаривалась, что после обеда за ними присмотрит приходящая няня. Правда, сегодня забежала домой еще раз, выбрала одежду для похорон: черные бархатные платьица и лаковые туфельки для девочек, темный костюм с подходящим галстуком для Мадса. Он прилетит всего за час-другой до начала и будет рад, что костюм уже наготове. Они оба старались выказывать друг другу небольшие знаки внимания.

– Прекрати. – Она резко выпрямляется. – Нет времени объяснять тебе все. Мне нужно избавиться от этой машины и…

Все остальное время она пробыла на Обрыве.

– Тогда объясни мне часть. Хоть что-то.

Просматривать каждую книгу большой библиотеки – дело затяжное, а у Веры книг тьма-тьмущая. Все стены на Обрыве сплошь в книгах – на взгляд Саши, не меньше сотни погонных метров. Вдобавок картонные коробки в картофельном погребе и кучи папок переписки с издательством.

Она не хочет говорить ничего, это очевидно, но она все же начинает отвечать – возможно, потому, что кровь сочится из моих порезов буквально у нее на глазах.

Кончики пальцев стерлись, словно от наждачной бумаги, ведь она пролистала множество книг. Иные с дарственными надписями Вере от более-менее известных коллег-писателей. Бесконечное число романов, трудов по истории, социологии и экономике, попадались и эзотерические работы о мифах и астрологии, а со страниц вставали воспоминания.

– Я скрывалась очень долго, еще до того, как у меня появилась ты.

– Я нахожу все что угодно, – сказала Саша, – только не завещание.

– Папа знал?

– Я позвонил судье, – сказал отец, – хотел удостовериться, что мама действительно забрала завещание и что Греве нас не обманывает. Но она вправду его забрала.

Она медлит, словно ответ может дать больше, чем она хочет.

– Ты не доверяешь Сири? – спросила Саша.

Отец улыбнулся:

– Он… Нет, он не знал.

– Доверяю больше, чем многим. Но она ведь не член семьи.

Кровать проседает, когда она опускается на нее рядом со мной.

Смеркалось, поверхность фьорда иссиня-черная, как нефть. Вдали, на другом берегу, Саша видела на склоне слабые огоньки, словно отброшенные от уреза воды, а дальше серое вечернее небо.

– Ты огорчена, Александра?

– Я была осторожна, всегда была осторожна. Иногда я почти верила, что они больше не ищут… – Она обрывает себя, не договорив фразу. – Но теперь все иначе. Нам не скрыться. Они знают, как мы выглядим, где мы живем…

Порой, вот как сейчас, взгляд у отца был ласковый, открытый и вызывал детское ощущение защищенности и уюта, словно ты сидишь у него на коленях.

Потому что я показала им. Вот чего она не произносит вслух. Я создала профиль на сайте знакомств, с фотографией, где мы стоим на фоне нашего дома – в который они потом вломились. Номер дома не был виден на фото, только дерево и край здания. И я даже не использовала ее полное имя. Но кто-то нашел нас. Меньше чем через два часа после того, как я разместила пост.

Это невозможно. Нельзя отыскать человека так просто и быстро, правда же?

– Да, пожалуй. – Она отвела глаза.

Кажется, меня снова вот-вот стошнит.

Саша всегда была любимицей бабушки. В детстве Вера обыкновенно давала ей на карманные расходы десять крон. Сверре довольствовался пятью, а то и вовсе ничего не получал, потому что из всей семьи одна только Саша понимала толк в литературе и устных рассказах. Только она одна обладала чутким, приметливым взглядом и спокойной силой, необходимыми писателю. Саша очень этим гордилась и никогда не понимала, почему бабушка перестала писать.

Она снова поправляет мои волосы, откидывая их назад – осторожно, не делая резких движений.

Как-то раз Вера читала ей вслух. Саше было тогда лет десять-одиннадцать, но этот миг она запомнила навсегда. Читали они греческие мифы, о богине Ириде, вестнице богов, и вдруг бабушка насторожилась. Возле Обрыва послышался какой-то звук. Стал громче. Словно плакал младенец, жалобно, душераздирающе. Бабушка заплакала.

– У тебя сотрясение, поэтому тебя нужно будить каждый час. Так что я поставлю будильник на телефоне.

– Почему ты плачешь? – спросила Саша. – Это же всего-навсего кошачья свадьба.

Она тянется к другой сумке, достает из нее одноразовый мобильник и кладет его мне в ладонь. Я пытаюсь вернуть его.

Бабушка посмотрела на нее:

– Почему ты не сможешь просто сама разбудить меня? – Она не отвечает сразу, и я сжимаю ее предплечье свободной рукой. – Мам?

Она вздрагивает.

– Для других. Но не для нас с тобой. Для писателя правдив тот образ, какой реальность создает в его голове. Если ты думаешь про кошку, ну что ж, а вот я думаю о младенце, которому плохо. И то, и это может оказаться правдой.

– Потому что мне надо идти.

Улав полистал альбом с вырезками из старых газет.

Она высвобождает руку.

– Мама, конечно же, хранила все рецензии на свои книги, – сказал он не то печально, не то радостно и прочел вслух: – «Безупречный и стилистически уверенный дебют, жутковато-прекрасное произведение нового скальда с наших берегов».

– Слушай внимательно. Тебе нельзя выходить из этой комнаты, что бы ни случилось. Не открывай дверь. Не выглядывай в окна. Не пользуйся местным телефоном. Не отвечай, если он зазвонит. Не совершай исходящих вызовов с мобильника.

В пятидесятые годы два сборника новелл Веры Линн были благосклонно встречены критикой, но по-настоящему большого внимания не привлекли, успех пришел позднее, когда несколько новелл вошли в школьную программу и стали, так сказать, классикой. В шестидесятые она выпустила целый ряд мрачных триллеров («северонорвежская Дафна Дюморье»), которые хорошо продавались, хотя несколько опередили свое время, а примерно в 1970-м литературная деятельность внезапно оборвалась.

Поколебавшись, она выдергивает телефонный шнур из стены. Даже если бы я собиралась нарушить ее приказы – а я не собиралась, – она лишила меня возможности выбора.

– А собственно говоря, насколько известна была бабушка?

– Это только на несколько дней. Я позвоню тебе, как только смогу.

– Меньше, чем заслуживала, как она считала, – буркнул Улав.

Я смотрю на нее.

– Странно, что она перестала писать, – сказала Саша.

– Серьезно, ты оставишь меня здесь? Почему мы не можем пойти в полицию?

Отец не ответил, отошел в кухонный уголок, где нашел пыльную бутылку акевита[21], налил две стопочки и сел у торца письменного стола, придвинув одну стопочку дочери.

– Потому что полиция не может нам помочь!

– Ты знаешь, что этот домик построили немцы, когда реквизировали Редерхёуген?

Ее голос внезапно звучит так громко, что я отшатываюсь.

Пригубив водку, Саша аж вздрогнула.

Уже мягче она поясняет:

– После войны Вера решила использовать его для работы, – невозмутимо продолжал отец. – Рубленые углы и бревенчатые стены по фасаду – результат переделки, но со стороны леса по-прежнему можно видеть оригинальные материалы.

– Прости, но времени больше нет. Нас ищут прямо сейчас. Вспомни, как быстро они нас нашли по тому профилю на сайте. Вероятно, они уже добрались до машины мистера Гиллори, а значит, совсем скоро они найдут и эту.

Он стал было показывать, но Саша перебила:

– Я почти ничего не знаю о тех временах. Бабушка не рассказывала, да и ты тоже.

Она показывает себе за спину – на серебристый автомобиль, припаркованный снаружи.

Улав отпил глоток водки, печально посмотрел на нее.

– Мне нужно идти, и ты не пойдешь со мной. Тебе нельзя.

– Это причиняло боль.

Я чувствую, как дрожат губы.

– Боль? – Она смотрела прямо в изборожденное морщинами лицо отца, где над кустистыми бровями пролегла мудрая складка.

– Ты не можешь меня просто так оставить. Ты ничего мне не рассказала. Почему мы прячемся? Кто гонится за нами? Где ты научилась угонять машины?

– А как иначе скажешь?

Он беспокойно глянул в окно.

Она молчит, снова осматривает комнату, задергивает шторы еще плотнее, смотрит куда угодно, только не на меня.

– Вера не была такой матерью, как ты, Саша. Она была отстраненная, вперемежку то холодная, то ласковая.    Обычно за мной присматривала гувернантка, мама часто бывала в отъезде. Однажды на всю зиму уехала в Южную Францию. На всю зиму… Ей надо писать, так она говорила. Помню, как я плакал в день ее отъезда. Мне было девять, можешь себе представить, я стоял на перроне Восточного вокзала и плакал.

– Пожалуйста, возьми меня с собой, – произношу я. Но умолять ее бесполезно – как обычно. Не важно, о чем я прошу – пойти спать на час позже или поехать куда-то с друзьями, чью машину она не проверяла. Теперь ее паранойя начинает казаться пугающе оправданной и при этом заразной.

Саша прямо воочию увидела маленького Улава на длинном перроне, когда поезд медленно отходил от станции. И накрыла его руку своей.

– Нет, здесь ты будешь в безопасности, если сделаешь все так, как я говорю. Поняла?

– По ночам мама кричала, – продолжал он. – Это было задолго до того, как в Редерхёугене навели красоту, в главном доме было тогда пусто и до ужаса холодно, а вдобавок очень гулко, крики эхом разносились по коридорам, достигали моей комнаты. Мама кричала, ни с того ни с сего, каждую ночь сидела на кровати и кричала.

Пока я поняла только то, что мама врала мне всю жизнь.

– Ей не помогли?

– Если ты уйдешь, разве я буду в безопасности? Я же ничего не знаю!

– Она не хотела помощи, да в ту пору и не знали, что делать, не как сейчас. Однажды, мне было тогда лет двенадцать-тринадцать, я не выдержал. Вышел на балкон в главном доме и накинул петлю на шею. Думал, что освобожусь, если брошусь через перила. Что до смерти всего один шаг. Что смерть черная, черное ничто.

Она останавливается, потому что эти последние слова я почти выкрикиваю, и смотрит прямо на меня – впервые за последние несколько минут. Ее взгляд обращается сначала на мою забинтованную голову, затем на капли крови на моей рубашке. Ее пальцы слегка дергаются, и не в силах сдержаться она делает шаг ко мне. И вот мама уже обнимает меня и гладит по голове.

– Ох, папа… – Саша погладила его по плечу.

– Если бы был какой-то другой способ, я бы им воспользовалась. Я совершила ошибку. Когда придет время, за нее заплачу я – не ты.

– Потом стало лучше, всегда становится лучше, Александра. Наутро я проснулся со странным чувством. Конечно, я по-прежнему боялся маминых выходок, всю жизнь боялся. Но был свободен. Что-то во мне уразумело, что свою судьбу мы строим сами.

Она отстраняется, чтобы встретиться со мной взглядом, не выпуская меня из рук.

Саше хотелось спросить о многом, но его слова ошеломили ее.

– И если бы я не считала, что ты достаточно сильная и достаточно умная, чтобы тебя можно было оставить… – Она поднимает взгляд и смаргивает слезы, прежде чем снова посмотреть на меня. – Прямо сейчас ты должна быть сильной. Мы обе должны быть сильными. Я понимаю, ты испугана и растеряна, но на счету каждая секунда. Скажи мне, что ты это понимаешь, Кэйтелин.

– Только когда ты подросла, я ощутил тот же страх. Ты была как две капли воды похожа на старые мамины фотографии. Я не хотел, чтобы у тебя была такая же жизнь, как у нее. И ты такой не стала, Александра. В тебе есть то, чем славились мои предки, а может, когда-нибудь прославлюсь и я. Ты, конечно, умная, прозорливая, но одновременно в тебе есть и кое-что много более важное. Характер. Принципы. Лояльность к семье. Спокойствие, когда прижмут. Ты думаешь, прежде чем говорить, и заставляешь людей гадать, что ты имела в виду.

Саша улыбнулась отцу. Да, это чуть ли не патология. В других он видел только отражение себя. Постоянно навязывал другим свои собственные чувства, и, где бы ни находился, атмосфера там была во власти его настроения. Но она все равно любила его, и эта любовь совершенно не сравнима с той, какую она питала к другим. К Мадсу, к брату и сестре. Даже любовь к детям была совсем иная, куда менее сложная.

Произнося мое имя, она слегка встряхивает меня.

– Я нашла книгу о том кораблекрушении, – сказала она и взяла со стола «Сборник текстов по поводу гибели „Принцессы Рагнхильд“». – Помимо всего прочего, там есть протоколы опроса свидетелей в Салтенском суде на следующий день после крушения.

Последние несколько часов я была настолько погружена в собственный страх, что мне и в голову не приходило – она тоже боится. Она никогда не выглядела настолько испуганной, как я. Она принимала каждое решение без малейших сомнений, она действовала быстро и эффективно. Но сейчас, оказавшись рядом с ней, я чувствовала, как она дрожит, как холодны ее руки, лежащие на моих плечах, и понимала, что страх пожирает ее так же, как и меня. Возможно, даже сильнее, потому что она думала не только о себе, но и обо мне.

– Круто. – Улав полистал книгу, надел очки, висевшие на шее, и прочитал вслух: – «При взрыве нос судна подняло вверх, так что капитан был подброшен в воздух и упал на палубу мостика. Он приземлился на четвереньки, но его снова тряхнуло, и он завалился на левый бок. Капитан предполагает, что судно могло подорваться на мине, но добавляет, что ранее никогда не видел взрывов мин. В прошлую войну видел торпедирования, а этот взрыв был другим. Свое мнение, что взорвалась именно мина, он мотивирует, в частности, глухим звуком…»

Всегда.

– А мы действительно вполне уверены, что это была мина? – спросила Саша.

Каждое решение. Каждое правило. Каждый безумный параноидальный поступок. Она защищала меня, готовила меня.

– Настолько, насколько позволяют исторические факты, – ответил Улав. – Все, кто писал об этом, разделяют данную точку зрения. Смотри, что говорит под присягой капитан Брекхус. – Он медленно прочитал: «По мнению капитана, все указывает на то, что причина взрыва – подводная мина. По-видимому, катастрофа произошло на минном поле, установленном англичанами 8 апреля 1940 года».

К этому.

– Подумать только, англичане в ответе за смерть дедушки, – сказала Саша.

Голова болит слишком сильно, чтобы кивнуть, но я озвучиваю правду, которую ей нужно услышать:

Отец кивнул и с нежностью посмотрел на нее.

– Я понимаю.

– В любом случае это не самое главное. Ты представь себе, как мама со мной на руках прыгнула в ледяную воду. Не прыгни она, я бы не сидел здесь нынче вечером. – Он улыбнулся, взгляд опять стал мягким и теплым. – И ты тоже.

Мама стискивает мои плечи, ее подбородок вздрагивает, а потом она подавляет эмоции и выпрямляется.

Саша давно не ощущала такой близости с отцом, чуяла даже его запах.

– Комната оплачена, и у тебя достаточно еды и воды по меньшей мере на неделю, но все это кончится раньше. – Она продолжает говорить, повторяя правила, о которых уже мне рассказала, и я понимаю, что она не хочет оставлять меня так же сильно, как я не хочу ее отпускать.

– При нашей последней встрече я спросила бабушку, может ли она рассказать про то крушение.

Улав вздрогнул, взгляд сделался жестче.

– Ладно, – перебиваю я ее. – Я останусь тут, не буду ни с кем контактировать, я не… не испорчу все на этот раз. – Я пристально смотрю на одноразовый телефон, не рискуя поднять взгляд на нее. – Как только ты уйдешь, я позвоню Регине, чтобы она заменила меня на работе, и завтра я должна была встретиться с Кармель, чтобы подготовиться к контрольной по истории, к понедельнику…

– Мама была писательницей, а не документалисткой.

– Нет, тебе нельзя никому звонить. – Ее пальцы впиваются в мое плечо. – Вообще никому. Они нашли нас по фото. По фото. Будь уверена, они следят за всеми, кого мы знаем.

– Я очень боюсь, не этот ли вопрос заставил ее прыгнуть с обрыва.

– Но я потеряю работу, и я обещала Кармель, что мы вместе повторим про Варфоломеевскую ночь. Она постоянно забывает, кто такие гугеноты, и… и… – Я путаюсь в словах, пытаясь выговорить их как можно быстрее, чтобы она поняла. Я не могу просто исчезнуть. Мы наконец-то задержались на одном месте достаточно долго, чтобы люди начали переживать, если однажды я просто пропаду. А как же Эйден? Он будет ждать меня у библиотеки, там, где мы всегда встречались. Если я не приду, он решит, что это и есть мой ответ, что я для него важна, а он для меня – вовсе нет.

– Нет. – Улав, снова полный сочувствия, накрыл ее руку своей. – У убийства мотив простой, ненависть или любовь. Мотив самоубийцы – сама жизнь. А за жизнь мамы ты, Александра, не в ответе.

– Вокруг бабушки столько вопросов, оставшихся без ответа, – сказала Саша. – Где она спрятала завещание, само собой, но и кем она, собственно, была, откуда родом и почему бросила писать.

Я разобью ему сердце, а я этого не хочу. Я ничего этого не хочу.

Лицо отца окаменело.