– Когда? – еле выдохну я.
– Ровно сорок дней назад. Помнишь, я уезжал… Ему совсем хреново стало, и я поехал.
– И ты мне ничего не сказал?! Как ты мог мне ничего не…
Накраситься я не успевала, хоть и приняла душ с космической скоростью. Схватила кожанку и вышла в гостиную попрощаться с Иэном. Он хлопотал на кухне — что-то растапливал или вываривал — как обычно, совершал странные и трудоемкие кулинарные манипуляции, результат которых я смою в унитаз сразу, как только съем. А что делать? Смысл жизни у него свелся к готовке, не могу же я сказать — перестань. Иэн отложил поварешки, выключил газ, вытер руки и крепко меня обнял. Я вдохнула его запах. Мы поцеловались. Я снова почувствовала себя в безопасности.
– Он не велел, – слышу я в ответ. – Приказал сообщить тебе на сороковой день. Сказал, ты будешь орать и называть его ублюдком, и это будет смешно. И что нечего тут «прощаться», чай не вокзал… Ну, что ты… Ну не плачь… Он надеялся, ты разозлишься, и плакать не будешь.
Я надеюсь, что Там, Откуда никто еще не вернулся, распутаются все запутанные узлы, отболит все, что болело, и мы обязательно встретимся.
А зря.
У него была интересная особенность: он был абсолютно свободен, где бы ни был, и совершенно не умел подчиняться. Этому я хотела бы научиться в оставшееся мне время.
Угроза уже нависла над нами обоими.
* * *
В половине восьмого утра – звонок. Подскакиваю. Нашариваю во сне мобильник. Друг Гоша.
– Я тут это…
Написала тебе СМС из такси — предупредила об опоздании, чтобы ты не успела нажаловаться Джемме. Даже не извинилась, просто сообщила — задержусь минут на тридцать. Совершенно не было сил, лишь бы до вечера дотянуть.
– Что?!
Я приехала в «Роузвуд» и оглядела фойе. Когда-то, в прошлой жизни, я бывала в подобных местах примерно раз в неделю — со своими мужчинами. В те времена на интернет-писателей поглядывали с жалостью, а затянувшиеся перерывы на обед были в порядке вещей. Я тогда надеялась на наше лондонское счастье и писательские гонорары. Ухажеры меня кормили и поили, а я хорошо проводила время за чужой счет в ожидании настоящей жизни. Теперь я смотрелась нелепо на фоне роскошного фойе и холеных женщин. Они словно издевались — видишь, как здорово мы живем, у нас все еще впереди! Интерьер «Роузвуда» славится своим великолепием. Однако в тот день даже он показался мне серым. Все кругом было серым, как и я сама.
– Я тут в Звенигород ехал.
– Ну?!
Ты снова незаметно подкралась сзади.
– Ну это…
— Хотите секрет?
– Что??? Врезался, разбился?
– Зачем? Я это… Покурить вышел. Тут это…
Я ахнула и подумала: «Смерти моей желает» — а вслух сказала:
– Что???
— Черт, Лили! Так до инфаркта недалеко!
– Тут знаешь, такой типа туман. И такое все…
— Простите, пожалуйста! Не удержалась. Вы, кажется, замечтались. Все в порядке? — сияла ты. — Хотите, открою секрет?
– Какое???
– Ну такое… Знаешь, желтое. И типа белое. И тихое такое.
— Ну давайте…
– Гоша, елки, полвосьмого! Какой туман? Какое желтое?!
Ты взяла меня под руку и повела в противоположную от бизнес-центра сторону.
– А, ну да, ну ты спи.
— Сначала скажите, что вы согласны.
Закрываю глаза. Лежу. Думаю. Осознаю. Перезваниваю.
– Ты звонил сказать мне, что вышел на обочину покурить и смотрел на листопад в тумане, и туман был белый, молочный и холодный, а листья – желтые, бронзовые и золотые, и в тумане они падали так медленно-медленно и бесшумно?
— Не знаю…
– Откуда ты знаешь?
— Ну, пожалуйста! Обещаю, вы не пожалеете! — Ты держала меня под локоть и обдавала свежим ароматом юности.
– Да ты мне, практически, рассказал…
* * *
— Лили, в чем дело?
Парковка торгового центра «Западный». Гоша, доставивший меня в магазин, тормозит посреди парковки. Перед нами маневрирует огромный лакированный лимузин. Громадная машина беспомощно тычется носом в ограду, ерзает на месте, потом ползет назад, рискуя разбить фару Гошиной BMW.
— Соглашайтесь, и мы проведем время гораздо лучше, чем планировалось.
– Нарисуют себе права на коленке, – беззлобно ворчит Гоша, сдавая назад. – И колупаются… Не умеешь ездить – купи, блин, ишака… А то накупят троллейбусов…
— Объясните, пожалуйста, — в чем дело?
– Это не троллейбус, – замечаю я, – это «Роллс-Ройс». Ой, Гоша, смотри, он сейчас себе об эту «Ниву» бок обдерет!
— Я придумала, как избежать мастер-класса, — только и всего. — Ты остановилась и сообщила с заговорщицкой улыбкой: — Вместо переговорной с обедом нас ждет массаж!
— А Джемма в курсе?
— Ой, с тетей Джеммой я как-нибудь договорюсь, не волнуйтесь! Согласны?
— Не знаю, что и сказать, Лили…
— Просто скажите «да»! А Джемму я беру на себя. Я умею с ней разговаривать. Почему бы нам не расслабиться хоть на денек?
«Нас» и «нам», несмотря ни на что, радовали слух. И конечно, массаж намного лучше, чем лекция об изъянах моего стиля с точки зрения современного читателя; особенно если учесть похмельное недомогание и осадок от странного диалога с Иэном. И потом, в компании драгоценной Лили, любимицы Джеммы, вряд ли можно нарваться на крупные неприятности.
— Ладно, уговорили.
— Хорошо. Вы уверены?
Ты всегда получала согласие дважды.
— Уверена.
Разумеется, я сильно сомневалась насчет массажа вместо рабочей встречи. Просто сама мысль о мастер-классе в твоем исполнении была мне противна. На что ты, собственно, и рассчитывала.
— Прекрасно! Только вот Джемма оформила бронь на ваше имя; для отмены нужно черкнуть здесь и здесь. — С этими словами ты извлекла откуда-то замшевый планшет для бумаги и сунула его мне вместе с тяжелой шариковой авторучкой.
— Что? Нужна подпись? Нет уж. Лучше вы…
— Я подписала бы, если б могла. Мою подпись не примут. Я пойму, если вы откажетесь. Формуляры порвем и займемся работой… Простите, наверное, неудачная идея…
От одной мысли о «работе» засосало под ложечкой. Я представила, как ты вещаешь у доски с толстым маркером в руке, пытаясь донести светлые идеи до моего отсталого сознания.
— Дайте сюда! — Я подписалась рядом с крестиками в формуляре. — Только, чур, разбирайтесь с тетей сами.
— Поверьте, мне все сходит с рук! — Снова сверкали в улыбке зубки, блестели глаза.
Ты умела внушить доверие. Мы все повелись: и я, и Джемма, и Иэн, и Азиф.
— Ну что? Идем? — проворковала ты.
Потом опять подлезла ручкой под локоть и повела к темному коридору. Мы вступили в полумрак спа-центра. Ты подмигнула девушке-администратору, она указала на ряд плюшевых кресел. Мы сели рядом. Говорить было не о чем, да и не хотелось…
— Как поживает Иэн?
— Нормально. Почему вы спрашиваете?
— Просто так… Вы обиделись? Да, похоже, расслабляющие процедуры вам не повредят…
– Да и черт с ним, – отвечает Гоша.
Ты прощупывала почву, собирала информацию обо мне и Иэне. Я начинала понимать твои уловки, Лили, видела, что ты меня изучаешь.
Лимузин продолжает кобениться на одном месте.
Сзади гудят, спереди сигналят.
— Кэтрин, давайте так: мы встретились в такси и подружились. Сегодня мы не коллеги. Вы — не моя начальница, а я — не ее племянница. Нет никаких мастер-классов, просто две подруги. Ведь, по сути, так и есть? Могло быть… при других обстоятельствах. Или только я так думаю? Скажите что-нибудь, а то ужасно неловко…
Сверкающий бок «Роллс-Ройса» замирает в полуметре от нашей фары, потом машина продолжает странный маневр.
О, Лили какой же хорошей ты умела быть! Прекрасно подобрала приманку. Пожалуй, самое унизительное в этой истории то, что ты сразу раскусила, как отчаянно я нуждаюсь в друзьях. Видишь ли, быть одиноким — стыдно. Постепенно стыд становится неотъемлемой частью характера. Ты скрываешь, что провел выходные дома. Пытаешься заговаривать с соседками по беговой дорожке, а потом, отвергнутый и уязвленный, делаешь вид, что все хорошо. Подпрыгиваешь от радости при каждом звонке, а потом разочаровываешься — опять реклама. Я измучилась, скрывая одиночество. Потеряла уверенность, благодаря которой всегда привлекала людей. Если бы ты помогла мне ее восстановить…
– Вот ведь шумахер, – вздыхает Гоша, – а еще профессионал…
– С чего ты взял, что он профессионал?
— Что ж, давайте, — произнесла я вслух.
– На таких машинах без шофера не ездят, – отвечает Гоша и с размаху давит на клаксон. – Да чтоб тебя… Пингвин…
Может, ты и правда займешь давно пустующее место подруги? Кроме тебя, никто и не претендует…
Дверь «Роллс-Ройса» распахивается. Из лимузина выскакивает миниатюрная девушка с копной рыжих кудрей.
На глазах у девушки слезы.
Дверь кабинета неожиданно открылась, и я вздрогнула.
– Что вы гудите! Что вы гудите?! Я застряла! Я не могу выехать! Если я эту уродину поцарапаю, меня муж убьет!
— Лили и Кэтрин! — позвала массажистка.
– Да еще бы, – соглашается Гоша. – И я бы убил.
— Здесь, — откликнулась ты.
– Вот видите?! А вы гудите!!!
— Проходите, пожалуйста!
– Постой в сторонке, – обреченно вздыхает Гоша, выбирается из своей машины и пересаживается за руль лимузина.
«Роллс-Ройс», благодарно урча, выплывает с парковки.
— Идите первая, Лили. Я подожду.
Рыжеволосая девушка кричит в телефон:
— У нас одновременный сеанс…
– Да, Вася, я уехала! Да, на твоей машине! И плевать мне на твоего шофера! Я сама уехала. И я прекрасно справляюсь! А если ты, Вася, будешь орать, я вообще не вернусь!
— Что?
– Это точно, – сочувственно говорит Гоша. – Не вернется. Дорогу не найдет!
— Я подумала — так веселее. Поболтаем…
Девушка разражается рыданиями.
И снова лукавая улыбка, заговорщицкий взгляд. Я едва не сказала, что не увлекаюсь одновременными массажами с малознакомыми практикантками, но осеклась. А вдруг ты сочтешь меня старомодной ханжой? Я не старомодная и точно не ханжа!
– Ну полноте, полноте, – уговариваю я, – есть такая услуга, «трезвый водитель». Давайте вызовем вам водителя?
– Меня Вася убьет, если я с чужим мужиком приеду!
Поэтому, пробормотав «ладно», я поднялась и направилась в кабинет вслед за девушкой в халате. Почему-то вспомнился Иэн над моим компьютером. Зачем он туда полез? Куда катится мир? Почему я за ним не успеваю?
– Правильно, – соглашается Гоша. Видно, что неизвестный хозяин «Роллс-Ройса» Вася вызывает у Гоши заочную симпатию.
За тканевыми перегородками стояли два стола. У одного из них ждала вторая массажистка. Обе они представились и вышли, чтобы мы могли раздеться.
– А может, вы меня отвезете? – с надеждой всхлипывает девушка.
– А я, стало быть, тебе не чужой, и мне Вася рад будет, – говорит Гоша.
Ты тут же скинула высокие сапожки и стянула кашемировый свитерок, обнажив светлую кожу. Я обратила внимание на бюстгальтер — белый, хлопковый, на удивление простенький. Этакое замаскированное хвастовство — мол, идеальная грудь не нуждается в украшениях. У меня тоже грудь вполне ничего, даже сейчас. А раньше — была загляденье, правда, слегка обвисла после двадцати пяти лет пробежек и двух лет жизни впроголодь. Я стягивала зауженные джинсы, расстегивала блузку и украдкой бросала на тебя взгляды. Округлый мягкий животик — не такой подтянутый, как мой. Твоя кожа сияла в приглушенном свете. Ты стояла совсем рядом в одних трусиках — милых и совершенно не подходящих к бюстгальтеру.
– Что же мне дееееелааать?! – рыдает девушка.
— Потрясающий лифчик, — заметила ты.
Я долго и путано объясняю, как вырулить на Рублевку в сторону области. Гоша улыбается саркастически.
– Красивая какая, – задумчиво говорю я, проводив взглядом лимузин.
Да, классный. Мятно-зеленая с розовым модель из коллекции «Ажон Провокатер». Раньше я много тратила на нижнее белье. Теперь доходы ужались, коллекция устарела, лифчик прожил свой звездный час в двухтысячных и выцвел. Я порадовалась темноте — может, ты не заметишь, какое жалкое зрелище представляет собой некогда шикарное белье. Если присмотреться — полинявшие тряпки. Впрочем, под стать хозяйке.
– Еще бы, за такие-то бабки, – отвечает Гоша.
– При чем тут бабки?
«Черт бы тебя побрал, Лили! Какого фига ты меня сюда притащила? Иди куда подальше вместе со своими прелестями!» — думала я, глядя, как ты аккуратно сворачиваешь одежду.
– Думаешь, «Роллс-Ройсы» даром раздают?
Я сдернула трусы-бикини, которые купила десять лет назад в комплекте с бюстгальтером за шестьдесят пять фунтов, и кинула их на кучу остальных бесцветных вещей. Моя нагота тебя шокировала, однако ты попыталась не подать виду.
– Гоша, я про девушку.
– Аааа, про девушку… Ну не знаю, Васе виднее…
— Кэтрин, а вы отважная!
* * *
— Отважная, говорите?
Греция появляется в Гошиной жизни более или менее случайно.
— Не знаю, как объяснить… Вы удивительно уверены в себе.
Кто-то что-то советует, вертятся какие-то дела, и в итоге Гоша становится собственником куска земли с оливковой рощей.
— А вы разве нет?
В ноябре, посреди обычной московской суеты, ему звонит греческий поверенный и задает сакраментальный вопрос:
– Вы в курсе, что у вас поспели оливки?
— Не настолько…
Гоша потрясен.
В дверь постучали, мы обе улеглись, неловко прикрывшись полотенцами. Массажистки синхронно двигались вдоль столов, натирая нам спины, плечи, ноги — до самых ступней — питательными маслами. Ты легла лицом ко мне, а я отвернулась и вскоре задремала.
– Никогда у меня не было проблем такого сорта!
Мне опять приснился кошмар. Снова отчаяние, детские ножки, ковыляющие по сухой истрескавшейся земле, на этот раз будто в замедленной съемке. Ворота совсем близко — неотесанные деревянные балки на расстоянии вытянутой руки. Матери не видно, однако я чувствую ее полный злобы взгляд. Я смогла дойти, и она в ярости. Обеими руками хватаюсь за край калитки, тяну на себя. И вдруг — что-то течет по пальцам. Из ладоней хлещет кровь.
Тем же вечером, проведя день на какой-то встрече, перезванивает мне и сообщает:
– Я смотаюсь ненадолго. Я ж их только в банке видел…
Сначала я застонала. Затем из самых глубин существа вырвался звериный отчаянный вопль, и я проснулась.
– В каком банке? – не соображаю я.
Кругом было душно и темно, и я не сразу поняла, где нахожусь. Даже поверила на миг, что я на ферме матери, снова одна в этом жутком месте и неоткуда ждать помощи.
– В консервном.
Я понимаю, что он про оливки…
* * *
Я с трудом села. Лицо горело, волосы прилипли к взмокшему лбу. Я тяжело дышала. Потом перехватила твой жалостливый взгляд — только жалости мне не хватало!
Вот уже несколько лет Гошин дом стоит над теплым Термическим заливом, в который вечерами сползает оранжевое солнце.
Кое-как завернулась в полотенце. Массажистка, потупив глаза, протянула крошечный стаканчик тепловатой воды.
За эти годы он очень сносно заговорил по-гречески, обзавелся друзьями, наладил бизнес.
С каждым приездом в Москву город раздражает его все больше.
— Простите, приснился кошмар. Извините, пожалуйста, — пробормотала я и не услышала собственных слов.
– Нет, так жить тоже можно. Но зачем? Главное – зачем?
Возможно, я говорила беззвучно. Точно ушла под воду. Потеряла связь с миром. Потонула.
* * *
— Не волнуйтесь, все хорошо. Просто страшный сон, — донесся сквозь жаркий туман твой голос.
Конец года. Город месит снег пополам с солью, остервенело гудит в клаксоны, плюет грязью из-под колес.
— Да… сон, — прошептала я и посмотрела на ладони — словно видела их впервые. Как будто они принадлежали не мне, а матери. Широкие, короткопалые, некрасивые — такими только пахать. Они созданы, чтобы тяжело трудиться, а не делать изящные жесты при разговоре и не порхать по клавишам.
Друг Гоша, прибывший в Москву «дела закрыть», нервно озирается по сторонам. Легко ли – больше полугода на Халкидиках, где в синее Эгейское море брошен Посейдонов трезубец, а в ясную погоду за полоской Термического залива плывет в мареве гора Олимп… Будешь тут озираться…
Мы едем пить кофе. По дороге, по заявкам дочери, заезжаем в кафе и книжную лавку Артемия Лебедева.
— Пойдемте выпьем кофе. Вы мне расскажете?
Ты потянулась ко мне и положила ладонь на плечо, а потом провела по скользкой от масла руке до самого запястья. Я снова ощутила взаимное притяжение.
— Вы не могли бы нас оставить? — очень кстати обратилась ты к массажисткам.
— Спасибо, Лили.
Ты позаботилась, защитила. Все-таки я тебе нравлюсь. Хоть это и не входит в твои планы…
Прежде, чем войти в помещение, объясняю Гоше про дизайн и дизайнеров, про то, что такое гламур и как надо вести себя при встрече с прекрасным.
– Иногда, – говорю, – современное искусство может оставить неоднозначное впечатление. Не все и не сразу понятно в нем простому человеку. Иногда искусство может даже ошеломить.
Я приняла холодный душ, пытаясь смыть дурной сон — кровь и присутствие матери. Потом стала придирчиво разглядывать свое отражение в зеркале над раковиной. Красные щеки, морщины на лбу. Я раньше и не замечала, какие они глубокие… Сеточка у глаз. Обвисшие мышцы у истончавших губ, похожие на скобки. Меня взяли в скобки за ненадобностью. Заключили в кавычки. Насмотревшись, я снова накрасилась — ярко-красной помадой фирмы «MAC», которую обычно приберегала для вечерних выходов. Ты написала, что ждешь в зеркальной комнате.
Гоша кивает. Он согласен быть простым человеком. И даже готов ошеломиться.
Ты сидела за столиком у зеркальной стены, в которой дробилось отражение.
Выясняется, что книжная лавочка – вниз по спиральной лестнице. Первое, что видит Гоша, ступив на ступени, – огромный «дорожный знак»: на белом фоне очень крупными буквами написано русское слово из трех букв, обозначающее мужской половой орган. Слово перечеркнуто красным, внизу написано: «У нас матом не ругаются!»
– Да я и не собирался, – говорит Гоша, немедленно ударяется об какой-то выступ и, нарушая собственное намерение, поминает нецензурно мать дизайнера Артемия Лебедева, всеми уважаемую писательницу Толстую.
Сногсшибательно красивая. Из косметики — лишь оранжевая помада. Легкий румянец после массажа. Убранство комнаты, казалось, оттеняло твою красоту.
– Вот видишь, – наставительно говорю я. – Ты еще даже не собирался, а дизайнер уже предугадал…
– Мастер, – комментирует Гоша, потирая ушибленное.
— Как самочувствие? Вы прекрасны! Прямо помолодели! — сказала ты.
Внизу смешно и тесно.
— Который час?
Пока приказчик ищет заказанное, я копаюсь в дизайнерских артефактах. За моей спиной немолодой американский турист осматривает футболки на вешалке. Американца интересуют надписи на футболках. Сопровождает его девушка с очень плохим английским. На таком английском трудно объяснить всю красоту дизайнерских идей. Более того, некоторые из них гибнут в переводе. Наконец, в руках у гостя столицы оказывается майка с надписью «ЙУХ».
— Не знаю. Наверное, около одиннадцати…
– Что здесь написано? – спрашивает гость.
«Пошло все к черту», — подумала я и затормозила проходящего мимо официанта:
Дева краснеет и приступает к рассказу.
Гоша критически осматривает майку.
— Будьте добры, бутылку шампанского и два бокала. — Снова оглядела комнату — зеркальные фрагменты сбивали с толку. — Черт, закурить бы… Жаль, я бросила. И вообще, сейчас запретили курить в барах. Вы курили когда-нибудь? — Ты открыла рот, я перебила: — Не надо, не отвечайте!
– Чо-та у него эта тема больная, у дизайнера твоего, – констатирует Гоша.
Ты немного растерялась. Не рассчитывала, что я буду готова к бою, да? Думала — вылезу после массажа размякшая и разнеженная и ты сможешь спокойно продолжать свои опыты?
Дева мямлит и потеет. Я вздыхаю и решаю помочь.
— Вообще-то, курила… Двадцать сигарет в день… — пробормотала ты.
– Сейчас, – говорю я Гоше, – я ему все объясню, и мы пойдем.
– Ну-ну, – соглашается Гоша.
— Неужели?
Несколько минут я говорю с расцветшим американцем о том, что это дизайнерская находка, что это сродни бренду FCUK, когда комический эффект достигается с помощью… ну, вы понимаете.
— Да, пачку в день.
Гоша и переводчица слушают меня завороженно, американец счастлив, майки куплены…
— А сколько длился день? Так. Надо срочно выпить! Наконец-то!
– Все-таки ты удивительная, – с нежностью говорит мне Гоша. – Так долго и так красиво объяснять человеку, что такое…
Показался официант.
В этом месте я вспоминаю, что Гоша – дислектик и переставленные буковки читает в привычном порядке…
— Спасибо, дальше мы сами! — Я отобрала у него бутылку и хлопнула пробкой.
Книжки, меж тем, найдены, и мы подходим к кассе.
– У вас столько всего прекрасного! – говорю я приказчику.
– Да просто офигеть, – вторит мне Гоша.
– Может, вы хотите еще что-нибудь купить? – улыбается приказчик.
– Ой, у вас тут есть вещь, о которой я так долго мечтала…
Затем налила себе полный бокал, а в твой — так мне вдруг захотелось — совсем чуть-чуть. Ты, конечно, заметила, однако не подала виду.
– Берем! – говорит Гоша. Гоша любит покупать мне вещи, о которых я мечтала. – Что ты хочешь?
— В вашем возрасте, Лили, я дымила как паровоз. В ночь с пятницы на субботу обычно выкуривала сигарет по сорок — шестьдесят.
– Вот это, в баночке! – говорю я.
— Надо же…
– Прекрасный выбор! – хвалит продавец. – Вам какого цвета? И чтоб воняло, или так просто?
– А что вы посоветуете?
— Не самая здоровая привычка, но что было, то было. — Я сделала глоток и поинтересовалась: — А вы почему бросили?
– Вот с лимончиком. И позитивное такое. Желтенькое!
— Противно. Просто мне дали задание для статьи в студенческой газете. Двадцать сигарет в день в течение недели.
– Скажите, а оно о стенку прыгает? – спрашиваю я. – У меня такое было, синее, оно прыгало.
— Много писали?
– Прыгает! И не липнет! А если на стол положить – расползается!
– Тань, пойдем на воздух, – говорит Гоша, – что-то мне с непривычки нехорошо…
В машине я выковыриваю из баночки желтую массу, и с вожделением принимаюсь мять.
– Значит, вот об этом ты мечтала, – говорит Гоша, выезжая на Никитскую, и бормочет что-то под нос.
«Совсем, блин, в этой Москве очертенели», – слышу я…
* * *
Апрель. Шаткая московская весна.
Автомобиль, проведший зиму в запертом гараже, неплохо бы вытащить наружу.
Друг Гоша напрягает подзабытые инстинкты и решает не оставлять женщину наедине с трудностями.
В гараж мы приезжаем на новенькой машинке BMW, которую Гоша купил вместо прежнего «Хаммера», не снеся моих неостроумных издевательств и узости московских переулков.
Перед гаражом лежит глыба льда.
– Эвона как оно, – задумчиво комментирует Гоша Гоша, попинав глыбу носком итальянского замшевого башмака. – Ну, стало быть, давай этот… Как его?
– Лазерный бластер? – подсказываю я.
– Кой на фиг бластер? – удивляется Гоша. – Лом давай.
– Вот, понимаешь, незадача: нету у меня лома. Утром собиралась – в косметичку не влез, – издеваюсь я.
Вообще, замечу вам в скобочках, что проживание на Халкидиках с видом на Олимп крайне благотворно влияет на нравы и самочувствие. Климатические эксцессы, к примеру, воспринимаются не так остро.
Пожав меланхолически плечами, Гоша направляется в будку к сторожам с тирадой: «А что, братья, нету ли у вас лома?»
Братья, посовещавшись, выносят Гоше совковую лопату. Гоша, дважды ковырнув ею ледяную кучу, приходит в задумчивость.
Наблюдая этот конфликт человека с природой, я сообщаю, что мы, пожалуй, подождем потепления и естественной гибели ледяной глыбы.
— Да, довольно. Мне там нравилось.
– Во! – радуется Гоша. – Естественное – это хорошо. Давай хоть заведем твое корыто, посмотрим, не надо ли «прикурить».
— А потом? Поссорились с редактором? Слишком много выдвигали гениальных идей?
– А ты умеешь «прикуривать»? – спрашиваю я недоверчиво.
— Я могла бы вам рассказать, только нужно гораздо больше шампанского. — И ты допила свою каплю.
– Чего тут уметь? – обижается Гоша. – Цепляешь к аккумулятору этот… Как его?
— А говорили — не пьете.
– Бластер?
— Люди меняются…
– Дался тебе этот бластер…
– Ты мотор свой хоть раз видел?
Голос в характерной для тебя манере понижался до шепота в конце фразы.
— Ну, если меняются…
– На кой черт мне его видеть? Мотор и есть мотор.
На сей раз я наполнила твой бокал до краев, что весьма неприлично, особенно в шикарной гостинице типа «Роузвуд». Ты вздохнула, словно думала про себя: «Эх, Кэтрин, Кэтрин…» А вслух сказала:
– Крышку капота подними! – командую я. Гоша неторопливо обходит грязный шедевр немецкого автопрома, поднимает крышку и печалится.
— Вы меня напугали. Там, в кабинете.
Ты улыбнулась, во взгляде снова сквозила жалость.
От посторонних глаз мотор лимузина скрывает пластиковый кожух на четырех пломбах. На кожухе изображена перечеркнутая красненьким человеческая ладонь, снабженная надписью «Noli me tangere» на всех известных языках.
— Не волнуйтесь за меня.
— Почему нет? — Ты даже выпрямилась в кресле. — Мы ведь не чужие, правда?
– Эвона как оно, – вздыхает Гоша. – Садись, поехали. К субботе точно все растает, так я тебе Витьку пришлю. Чтоб прикурить.
— И что же нас, по-вашему, связывает, Лили?
Ты не успела ответить — подоспел официант и поставил на стол два изящных блюдечка с пирожными прямоугольной формы, покрытыми белой глазурью и украшенными разноцветными кружочками. Ты снова откинулась на мягкую спинку и с надеждой произнесла:
В восемь утра в субботу, посреди настоящей русской метели, мне звонит Витя.
— Вам ведь нравится Дэмьен Херст, правда?
– Я, Тань, готов, – сообщает Маленький. – Только оно ж… Снег же ж.
— Дэмьен Херст, значит?! — рассвирепела я.
– Снег. И от твоего джипа прикурить тоже не получится.
— Ну да — хотелось сделать приятное…
— Черта с два…
– Это да, – горестно вздыхает Витя.
Я оттолкнула блюдце и шумно глотнула шампанского.
– Вот, Малыш, к чему приводит социальное расслоение в обществе…