– Нас поселили в отеле «Олимпия». Вы тоже там? Что ж, встретимся утром во время завтрака…

А еще она вспоминает, как увидела Виктора в клубе «Котобуки». Кажется, это было очень давно, совсем в другой жизни. Тогда она казалась себе такой маленькой. А он, музыкант из далекой России – таким большим…

Она приехала сюда ради него.

И на вокзале смотрела только на него…

И снова она вспоминает, как, прервав обычный журналистский расспрос, Виктор с легкой улыбкой смотрит на нее и вдруг говорит:

– Из моего номера на четырнадцатом этаже открывается поразительный вид. Таллинн с высоты птичьего полета – это нечто, заходите, посмотрим на город вместе, мой номер 1414, легко запомнить.

Пойти? Или не пойти? Здесь другая страна. Другой мир.

Очень трудно принять решение.



Ночной Таллинн красив. Кое-где еще вспыхивают огнями проезжающие машины, но пешеходов на улицах почти нет. Город спит. Но в некоторых окнах высокого здания с неоновой надписью «Hotel Olympia» еще горит свет. Над отелем летают чайки.

Поднявшись на четырнадцатый этаж, Акико разыскивает номер, который назвал ей Виктор. Она хорошо запомнила эти четыре цифры. Один и четыре. И еще раз – один и четыре. Все очень просто. И одновременно – совсем не просто. Отыскав нужный номер, девушка стучится в дверь. Сначала долго никто не открывает. И вот, после мучительной паузы щелкает замок, дверь распахивается, и перед девушкой появляется сам Виктор. Кажется, он не удивлен – или это его природная восточная сдержанность?

Акико стоит у двери. Нужно что-то сказать. Обязательно нужно что-то сказать…

– Простите, я так поздно… Дело в том, что завтра я улетаю, и я обязательно должна была попрощаться с вами… потому… потому что… – Акико говорит по-английски, ей неловко за поздний визит, и она сомневается, что ей рады.

Но все это не то. Не сказано самое главное…

Ей очень трудно сказать эти слова, она непроизвольно переходит на японский и мучительно выдавливает из себя:

– Я люблю тебя…

Виктор не понимает, смотрит ей в глаза, отвечает по-русски:

– Что? Я не понимаю…

Акико опять говорит по-японски, она уже готова разрыдаться:

– Я люблю тебя, Виктор…

Наконец, он понимает Акико и молча смотрит на нее.

У нее кружится голова. Она чувствует себя чайкой, парящей над отелем, и перед ее глазами проносится ночной город – тот самый, на который так хорошо смотреть ночью с высоты птичьего полета. Виктор чуть отступает, впуская девушку в номер. Как хорошо! Она чувствует, что этот вечер может быть лучшим в ее жизни. Они смотрят в глаза друг другу. И теперь уже ничего не надо говорить. Они стоят на месте, но им кажется, что они медленно кружатся в танце. Еще мгновение, и их губы соединяются…

Киев. 18 августа 1991 года

Еще один город. Еще одна гостиница. Их много в его жизни. Теперь это – гостиница «Украина». Лимузин останавливается у главного входа. Виктор выходит из машины, и почти ничего не замечает вокруг. Он занят разговором с Каспаряном, который приехал вместе с ним. Вокруг нет людей; удивительно, но здесь вообще нет вездесущих фанатов. Гуляющая на длинном поводке лохматая собачка пускает струйку на одно из колес лимузина. Затем, учуяв Цоя, угрожающе рычит.

Цоя это веселит.

– Ой, как страшно! Боюсь, боюсь, – насмешливо говорит он.

Хозяйка собачки немного смущена:

– Джерри, как тебе не стыдно! Смотри, какие хорошие ребята, – стыдит она своего питомца и уводит собачку в сторону от лимузина. О группе КИНО она никогда и не слышала…

Уже входя в гостиницу, Виктор шутливо замечает:

– Юрик, ты не знаешь, почему меня перестали любить собаки?

Каспарян пожимает плечами:

– Главное, Витя, чтобы тебя не разлюбили фанаты, а собаки… Бес с ними.



В номере гостиницы накурено. Никто не звонит и не донимает вопросами. В такие минуты можно расслабиться. Можно взглянуть в будущее. А можно просто ничего не делать и курить сигарету за сигаретой. Они оба курильщики – Цой и Каспарян.

Работает телевизор, но его никто не смотрит. По Центральному телевидению показывают программу из цикла «Тайны ХХ века». На экране – черно-белая хроника Второй мировой войны. А за кадром звучит хорошо поставленный голос диктора:

– 10 мая 1941 года в 17 часов 40 минут заместитель Гитлера Рудольф Гесс взлетел с аэродрома фирмы «Мессершмит» близ города Аугсбурга на двухмоторном истребителе «Ме-110». В 22 часа 15 минут Гесс покинул самолет и на парашюте приземлился в Шотландии, где сдался в плен англичанам.

То, что говорит диктор – это сегодня не главное.

Главное – то, что они услышат потом.

А пока все тот же хорошо поставленный голос продолжает:

– В 1946 году международный трибунал в Нюрнберге приговорил Гесса к пожизненному заключению. Гесс находился в западноберлинской тюрьме Шпандау вплоть до 18 августа 1987 года – дня своего самоубийства. Возникает вопрос: почему 50 лет назад он улетел в Великобританию? Официальная версия гласит: Гесс летел с санкции Гитлера и вез английскому правительству предложения о мире или перемирии. До начала войны с СССР оставалось меньше полутора месяцев, и немцы не хотели воевать на два фронта.

– Но есть и другая версия, неофициальная, – вещает диктор в телевизоре, – Общеизвестно, насколько в руководстве Третьего рейха был почитаем оккультизм и, в частности, астрология. Гитлер, Гесс, Гиммлер и многие другие вожди нацистской Германии свято верили предсказаниям. Одно из них лично касалось Гесса. По словам предсказателя, он должен был закончить жизнь с петлей на шее – в 1946 году на территории Германии. Как известно, осенью 1946 года после окончания Нюрнбергского процесса все главные нацистские преступники были приговорены к повешению. Все, кроме Гесса. Гесс верил в предопределение. Поэтому в мае 1941 года полетел в Шотландию, якобы с миссией мира. Расчет верный – для того, чтобы изменить судьбу или хотя бы получить отсрочку, надо поменять среду обитания. Он обманул судьбу на 41 год. Любопытно, что в марте 1987 года Михаил Горбачев предложил освободить престарелого нацистского преступника, но англичане отказались. Как знать, может быть, для Гесса его освобождение явилось бы новым…

Программа прерывается на полуслове.

Теперь – самое главное. Дым зависает под потолком.

Появившийся на экране диктор Центрального телевидения объявляет о том, что через несколько секунд с официальным заявлением выступит Президент СССР Михаил Сергеевич Горбачев.

Важность момента нарушает Каспарян:

– Вить, он же, по-моему, сейчас в Крыму отдыхает…

– Ну, вот из Крыма, наверное, и поговорит с народом, – замечает Виктор.

Но все это немного странно.

Странно выглядит и Горбачев. За его спиной видна стандартная картинка Кремля. Лицо у Горбачева совсем белое, он не похож на человека, который две недели подряд загорал под крымским солнцем. Он вообще немного не похож на себя…

– Дорогие соотечественники! – Президент читает текст холодно и отстраненно. – Я обращаюсь к вам в критический для судеб Отечества и наших народов час! Группа заговорщиков из числа высокопоставленных чиновников на днях намеревалась осуществить государственный переворот. Это преступление было пресечено благодаря решительным действиям всех тех членов правительства, которым дорого понятие свободы. Все заговорщики арестованы и отстранены от занимаемых должностей. Генеральная прокуратура СССР возбудила уголовное дело в отношении всех лиц, участвовавших в заговоре.

В связи с тем, что Политбюро ЦК КПСС не выступило против государственного переворота, считаю, что оно должно самораспуститься. Со своей стороны, не считаю для себя возможным дальнейшее выполнение функций Генерального секретаря ЦК КПСС и слагаю соответствующие полномочия с сегодняшнего дня.

Верю, что демократически настроенные коммунисты выступят за создание на новой основе партии, способной вместе со всеми прогрессивными силами активно включиться в продолжение коренных демократических преобразований нашей Родины.

Они все еще курят. Каспарян и Цой.

А на экране телевизора появляется заставка с Кремлем.

– Вы смотрели официальное заявление Президента СССР Михаила Сергеевича Горбачева, – объявляет диктор.

В комнате висит тишина.

– Е…ать мой лысый череп! – наконец, говорит изумленный Виктор.

Каспарян молча тушит сигарету. Дела…

В открывшуюся дверь заглядывает администратор группы:

– Витя, только что звонил директор ЗООПАРКА, у них осенью десятилетие группы, спрашивает, будем ли мы у них выступать на юбилее…

Ему никто не отвечает. Администратор немного удивлен:

– Ребята, что с вами?

Но все по-прежнему молчат.

Киев. 19 августа 1991 года

Как хорошо, когда в туре есть время для отдыха. Когда-то на берегу этого озера с красивым названием Тельбин снимались кадры короткометражного фильма «Конец каникул». Шел далекий уже 1986 год, только начиналась перестройка, и было трудно представить, что из всего этого выйдет. «Дальше действовать будем мы», – почему-то рефреном звучит в голове Виктора. Жизнь меняется, но этот песчаный пляж почти не изменился. Все то же ветвистое дерево, все та же легкая рябь воды. Сегодня они отдыхают втроем. Цой, Гурьянов и Каспарян.

– Просто не верится, а ведь с тех пор пять лет прошло. Вроде все как было, вон дерево стоит, песочек, – ностальгирует Каспарян.

– Тогда холодней было… Да и радиации сразу после чернобыльской катастрофы, наверное, больше, – рассудительно замечает Виктор.

– Да, только красное вино нас и спасало, – вставляет свое веское слово Гурьянов.

– Вить, а помнишь, как ты, набравшись, свалился в канаву, а я тебя вытаскивал оттуда, – вспоминает веселое время Каспарян.

– Не-а, ни фига не помню, – вяло отмахивается Виктор, – А что, я действительно свалился? Неужели такой пьяный был?

Все дружно смеются.

– А помните, как нас у памятника чекистам на площади Дзержинского киношники разыграли? – вдруг вспоминает Гурьянов.

Ни Цой, ни Каспарян этого не помнят.

– Да мы с Тишей на травке рукопашный поединок устроили, – говорит Гурьянов. – А вокруг же расставлены таблички «По газонам не ходить», и режиссер, сволочь такая, испугался, что нас менты за это свинтят, и сказал нам, что в траве радиации больше накапливается. Ну, мы с Тишей оттуда выскочили, как ошпаренные.

И снова всем смешно. Это жизнь. Их жизнь.

Как всегда невовремя появляется взъерошенный администратор:

– У-ух, наконец-то вас нашел. Через полчаса настройка звука во Дворце спорта, Тиша уже там…

Его не слышат. Продолжают расслабленно валяться на траве…

Но у администратора есть и другие новости.

– Слышали, что народ говорит!? Министр внутренних дел Пуго, один из главных заговорщиков, застрелился, когда его брали дома… Говорят, что в Форосе двойник Горбачева отдыхал, а сам он в Москве все время был, – руководил нейтрализацией заговора. Личный советник Пуго был его осведомителем… Кстати, по радио объявили о том, что завтра в Москве состоится подписание нового союзного договора. Девять республик из пятнадцати его подписывают…

– Чувствую, скоро в Прибалтику будем ездить по визам, – безрадостно замечает Цой.

Пора ехать. Машина уже у пляжа. Отдых окончен.



Через несколько часов в киевском Дворце спорта. Цой и администратор выглядывают из-за кулис. Удивительно, но впервые за долгое время зал заполнен только наполовину.

– Почему так публики мало? – неприятно поражен Виктор.

– Организаторы сказали, что билеты пошли только перед самым концертом, а так месяц мертво стояли… Зато, по слухам, у ТЕХНОЛОГИИ на днях намечается аншлаг, – неохотно поясняет администратор.

– Где? – Виктор впадает в странное оцепенение.

– Здесь же. Через два дня. У них афиши по всему Киеву содраны. Это верный признак успеха. Я сам видел. А наши афиши висят нетронутые… Кстати, Витя, директор ЗООПАРКА опять звонил по поводу их юбилея. Что ему ответить?

Он ждет ответа, но Виктор будто во сне:

– Мы же в туре. Сыграть не сможем. Так и ответь…

Когда Цой выходит на сцену, его походка тяжела, словно в подошвы кроссовок залит свинец. Он с тоской смотрит в полупустой зал. Это какое-то другое время…

Другой мир…

Москва-Токио. Октябрь 1991 года

В Москве у него начинается депрессия. В своей московской квартире Виктор часто остается один. Выглядит он плохо. Вокруг беспорядок, квартира не прибрана, – повсюду пустые бутылки, разбросанная одежда, скомканные листы бумаги с черновиками. В руках Виктора акустическая гитара. В который раз он берет одну и ту же ноту, но все бесполезно – мелодия не рождается. Его занятие прерывает телефонный звонок. Виктор поднимает трубку.

– Цой – ты говно, – слышится мальчишеский голос в трубке.

Короткие гудки. Отбой. Кому-то понадобилось высказаться – его личное дело.

Виктор снова берет в руки гитару, и снова звучит прежняя нота. Бесполезно – мелодии нет. Размашистым ударом он с удовольствием разбивает свой инструмент о стену. Во все стороны летят обломки гитары. Нет ничего хуже, когда время стоит на месте. Или ушло. Нужно разобраться, нужно понять. Проходит день, второй, третий. Он все еще в квартире один. Только становится еще грязнее, и вокруг еще больше хаоса. Виктор то лежит, то сидит, то ходит, как лунатик со стеклянными глазами. Из комнаты на кухню. Из кухни в комнату. Периодически в квартире звонит телефон, но Виктор не отвечает. Такое ощущение, что он просто не слышит звонка. Иногда он останавливается посреди комнаты. Пьет из горлышка коньяк.

– Ты похоронишь группу, – реплика продюсера группы Юрия Айзеншписа звучит как приговор.

Другое мнение у администратора. Дело не в Викторе. И не в группе.

– Публике не нравится диджей. Люди хотят видеть старое КИНО, – пытается убедить продюсера администратор.

Половина зала. Теперь – нормальное дело.

– Во всех городах одно и то же – аншлаговые концерты у ТЕХНОЛОГИИ, наши билеты в продаже стоят мертво, без всякого движения, – слова администратора прочно засели в голове Виктора. Он слышит их слишком часто. И, наконец, наступает предел.

– Я больше не буду выступать в пустом зале, – однажды говорит Виктор.

Администратор в растерянности.

– Группе придется заплатить неустойку. У нас расписано больше двадцати концертов, – вяло сопротивляется он.

Но решение уже принято. Пустых залов быть не должно.

Иногда эти решения звучат жестко. Но по-другому нельзя.

– Я прерываю тур и распускаю группу. КИНО больше нет, – в один прекрасный день объявляет свои музыкантам Цой. Наверное, так будет лучше. Наверное…

Еще есть фанаты – они рисуют самопальные плакаты и требуют вернуть им любимую группу, еще есть Наташа, но что-то умерло, уже нет КИНО, а есть какая-то другая жизнь, и однажды Виктор принимает еще одно жесткое решение.

– Мы не можем быть вместе, – говорит он заплаканной Наташе. Все изменилось. И будет лучше, если они расстанутся…

Теперь он совсем один.

Тем неожиданней этот звонок.



Он машинально берет трубку. Машинально подносит к лицу.

Он устал. Он очень устал.

– Алло?

Это Акико. У нее встревоженный голос. Она опять говорит по-английски:

– Виктор, здравствуй, что с тобой? Ты, может быть, болен?

– Акико?! – нервы Виктора напряжены до предела. Не так-то просто сжигать мосты. Он вспоминает ту чудную ночь в Таллинне, ее смущение и растерянность, ее немного нелепое и такое неожиданное объяснение в любви. – Акико?! – Голос у Виктора дрожит, он не может говорить, потому что готов расплакаться – у него сдали нервы.

Да, это она. И она очень рада, что Виктор ее не забыл.

Ее голос звучит успокаивающе.

– Я счастлива… Только, пожалуйста, не молчи… Я так долго тебя искала… Кикудзи мне помог тебя найти… Не молчи…

Виктор приходит в себя. Это похоже на пробуждение. Он спал. Он слишком долго спал.

– Какое сегодня число? – неожиданно спрашивает Цой.

– Двадцать пятое октября, – она немного растеряна.

Страйк вспомнил, как следил за мужем Делии и что увидел, зайдя вслед за ним на лестничную клетку какого-то дома у Кингз-Кросса. Вспомнил он – со слов Робин – и пошлости, которые позволял себе Герайнт на работе. Но все, что поведала ему Делия, звучало вполне правдоподобно. Жизнь показывала, что самая великая, самая беззаветная любовь достается самым недостойным людишкам, и это, конечно, должно было бы служить утешением для всех.

– Что-нибудь случилось?

– Вы женаты, мистер Страйк?

– Да, случилось. – Она рада, что может первая сообщить ему эту новость. – Твоя песня «Кончится лето» на первом месте в национальном хит-параде Японии.

– Нет, – ответил он.

– Не может быть!

– Нет, это правда. Кикудзи отдал на радио ваш альбом. Он сказал, что песня продержится в хит-параде несколько недель. Тебе нужно как можно быстрее приехать в Токио.

– С моей точки зрения, брак – это почти всегда непостижимое таинство, даже для тех, кого он объединил. Мне потребовались… все эти беды, чтобы понять невозможность такого существования. Не знаю точно, когда я разлюбила Герайнта, но после смерти Рианнон мне в какой-то момент открылось, что так продолжаться больше не может… – у нее дрогнул голос, – что брак от нас ускользает. – Она сглотнула. – Налейте мне, пожалуйста, еще бокал вина.

Последняя фраза звучит как эхо.

Страйк так и сделал. В гостиной уже стало темно. Музыка опять сменилась, в этот раз на меланхолический скрипичный концерт – хоть что-то подходящее к случаю, подумал Страйк. Вначале Делия не желала с ним разговаривать, а теперь, судя по всему, не хотела, чтобы разговор закончился.



– Почему ваш муж так ненавидел Джаспера Чизуэлла? – негромко спросил Страйк. – Из-за ваших с Чизуэллом политических разногласий или же?..

– Нет-нет, – устало проговорила Делия. – Только из-за того, что Герайнту всегда нужен козел отпущения, чтобы взвалить на него вину за собственные невзгоды.

От любви до ненависти один шаг. Когда-то в его парадной красовались совсем другие надписи. Но теперь пришло новое время. Спускаясь по лестнице, Виктор равнодушно скользит взглядом по загаженным стенам. Вот еще одна свежая надпись красной краской «Цой – гандон. Верни нам КИНО». Лучше не читать. Виктор быстро спускается вниз по лестнице. На улице он видит, как какой-то подросток колотит палкой по лобовому стеклу темно-синего «Москвича». Стекло идет мелкими трещинами. Увидев выходящего из подъезда Виктора, пацан смывается. Виктору все равно. Это его машина, но это не важно. Теперь многое стало неважно. Пройдя несколько шагов, он все-таки оглядывается, все так же равнодушно замечает, что шины его «Москвича» проколоты. Такая вот странная любовь…

Страйк выжидал, но Делия лишь молча потягивала вино.

На улице он ловит такси, садится на заднее сиденье. У него только спортивная сумка. Ему не нужно много вещей. Лишь самое необходимое. Машина едет в аэропорт, за окном мелькают облетевшие деревья. Скоро наступит зима, но в салоне машины жарко. А еще – водитель большой поклонник рока, и в его салоне работает «Радио Rocks».

– Какие именно?

От нечего делать Виктор слушает знакомый голос диджея:

– Не важно. – У нее окреп голос. – Не важно. Это не играет никакой роли.

Но через несколько секунд, после очередного глотка вина, Делия продолжила:

– Мы продолжаем новости… Вчера в цирке на проспекте Вернадского прошел концерт, посвященный десятилетию группы ЗООПАРК. Кроме юбиляров, в нем приняли участие группы АКВАРИУМ, СЕКРЕТ, АЛИСА и другие. По словам очевидцев, самое горячее выступление было у ЗООПАРКА, а сам Майк был просто в ударе. Напомню, что двумя днями раньше с теми же участниками юбилейный концерт прошел в Ленинграде. Вчера же в Кремле президент обновленного Союза Михаил Горбачев вручил Михаилу Науменко недавно введенный Орден Почета, кавалером которого Науменко стал одним из первых. Поговаривают, что Горбачев сделал предложение своему тезке стать его советником по культуре… Теперь о печальном. Только что стало известно, что Виктор Цой… – Водитель бросает взгляд на Виктора через лобовое зеркало. – …сегодня улетает в Японию. Искать счастье на другом конце света. Что ж, скатертью дорожка… Вот скаламбурил… Давайте лучше вспомним группу КИНО, – хорошая была группа.

Потом звучит песня. Его песня. Его старая песня.

– На самом деле Рианнон не хотела заниматься фехтованием. Как и большинству девочек, ей хотелось кататься на пони, но у нас – ни у Герайнта, ни у меня – в роду лошадей не держали. Мы не знали, с какой стороны к ним подойти. Оглядываясь назад, я начинаю думать, что это не должно было стать препятствием, но мы с головой ушли в дела и не видели практического смысла заводить лошадей, так что отдали мы ее на фехтование, и она добилась значительных успехов… Теперь можно считать, что я ответила на ваши вопросы, мистер Страйк? – с хрипотцой спросила она. – Вы обещаете найти Аамира?

– Постараюсь, – ответил он. – Дайте мне, пожалуйста, его номер телефона. И ваш заодно, чтобы я мог держать вас в курсе дела.

Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окнаИ не вижу ни одной знакомой звезды.Я ходил по всем дорогам и туда, и сюда,Обернулся – и не смог разглядеть следы.Но если есть в кармане пачка сигарет,Значит, все не так уж плохо на сегодняшний день.И билет на самолет с серебристым крылом…

– Пусть катится к своим узкоглазым!

Оба номера Делия назвала по памяти. Страйк занес их в блокнот и встал.

Их крики слышны и в машине. Цой поворачивается к таксисту:

– Вы мне очень помогли, миссис Уинн. Благодарю вас.

– Высадите меня подальше отсюда.

– Это меня тревожит. – У нее между бровей пролегла тонкая складочка. – Я далеко не уверена, что собиралась вам помогать.

Тот понимающе кивает головой и проезжает дальше.

– Вы?..

Выход бывшего лидера группы КИНО из машины остается незамеченным.

– В полном порядке, – с преувеличенной четкостью заявила Делия. – Значит, вы позвоните, когда найдете Аамира?

Его никто не провожает – и это нормально. Он с сумкой на плече идет по длинному коридору на посадку. Международный аэропорт охраняется. Впереди, на своем посту пограничник с собакой, и вид этой собаки вдруг напоминает Виктору совсем другую собаку. Где-то он ее уже видел. Может быть, во сне? Инстинктивно Цой замедляет шаг.

– Если я не найду его в самое ближайшее время, то позвоню вам с отчетом ровно через неделю, – пообещал Страйк. – А… сегодня вечером кто-нибудь придет или?..

Пограничник спокоен. И собака должна быть спокойна, но она ведет себя странно. Скалит зубы, рычит на Виктора, и шерсть на ее холке стоит дыбом…

Для пограничника это знак, и он оживляется.

– Я вижу, вы не так зачерствели, как предполагает ваша репутация, – сказала Делия. – За меня не беспокойтесь. Скоро зайдет соседка, которая выгуливает Гвинн. Она же проверит газ и все прочее.

– В таком случае не провожайте. Доброй ночи.

Остановив Виктора, просит его пройти вместе с ним. На обыск. Так положено.

В небольшой комнате охраны Виктора обыскивают уже двое. Пограничник, чья овчарка до сих пор скалит зубы, и второй – почти такой же. Они – как два братца из ларца…

Когда он пошел к выходу, почти белая собака подняла голову и втянула ноздрями воздух. Делия, чуть пьяная, осталась сидеть в темноте, без друзей и родных, только с портретом покойной дочери, которую никогда не видела.

Они что-то ищут. И что-то очень хотят найти.

Закрывая за собой парадную дверь, Страйк безуспешно пытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал такую странную смесь восхищения, сочувствия и подозрений.

Но Виктор не везет ничего запретного.

– Что вы ищете? Скажите мне, я вам подскажу! – наконец не выдерживает он.

– Гражданин, вас пока ни о чем не спрашивают…

55

Они перетряхивают сумку. Осматривают каждую щелочку. Прощупывают прокладку. После сумки наступает очередь самого Цоя. Его тоже ощупывают с головы до ног под несмолкающий лай собаки. Такое ощущение, что собака просто спятила…

Наконец вынесен вердикт:

Так давай, по крайней мере, бороться благородным оружием – раз уж приходится бороться. Генрик Ибсен. Росмерсхольм
– Все чисто!

Мэтью, который якобы уезжал только до полудня, все еще не вернулся. Зато он прислал два сообщения. Первое – в три часа дня.

Виктор может идти. Он выходит из комнаты и не слышит, как пограничники недоуменно переговариваются между собой:

У Тома проблемы на работе, хочет обсудить. Сейчас идем в паб (я – ничего, кроме кока-колы.). Как вырвусь, сразу приеду.


– Ты что-нибудь понимаешь? – спрашивает один из пограничников.

Второе – в семь вечера:

– Нет, – пожимает плечами второй.

Прости, он надрался, не могу бросить. Посажу его в такси и приеду. Надеюсь, ты поела. Люблю, целую.


Они говорят о собаке. Это очень хорошо обученная собака. И если она лаяла, то обыск обязательно должен был дать результат. Но они не нашли ничего. И это странно.

Не разблокировав определитель своего номера, Робин позвонила Тому на мобильный. Он ответил сразу. В трубке не было слышно характерных шумов паба.

– Да уйми ты, наконец, собаку! – наконец, раздраженно говорит один из них…

– Я слушаю, – настороженно ответил Том, по голосу – трезвый как стекло. – Кто это?

Робин разорвала соединение.



Уже в самолете Виктору снится странный сон.

В холле ждали два упакованных чемодана. Робин уже позвонила Ванессе и спросила, можно ли будет пару раз переночевать у нее на диване, поскольку ей сейчас некуда податься. Робин показалось странным, что Ванесса почти не удивилась такой просьбе, но и не стала рассыпаться в сожалениях.

Он стоит перед зеркалом и внимательно вглядывается в свое отражение. У него очень упрямый подбородок. Упрямее самого Цоя. Упрямее всех.

Сидя в гостиной, Робин смотрела, как за окном сгущается мгла, и спрашивала себя: неужели у нее так и не открылись бы глаза, не найди она ту сережку? В последнее время она благодарила судьбу всякий раз, когда оказывалась дома одна, могла расслабиться и ничего не скрывать: ни свою работу по делу Чизуэлла, ни панические атаки – в другое время их полагалось сносить без шума и суеты, скорчившись на полу в ванной.

– Почему? – спрашивает Виктор у самого себя.

Она расположилась в элегантном кресле, которое оставил им уехавший домовладелец, и поймала себя на странном ощущении, будто жизнь ее протекает задним числом. В самом деле: проживая какой-нибудь отрезок времени, всегда ли мы понимаем, что он способен бесповоротно изменить весь ход нашей жизни? Робин пообещала себе надолго запомнить эту комнату и решила внимательно ее рассмотреть, чтобы запечатлеть в памяти каждую мелочь, а заодно таким нехитрым способом разогнать тоску, стыд и обиду, которые сжигали и выкручивали ее изнутри.

Но ответа нет, и тогда он вдруг просыпается и понимает, что действительно смотрит в зеркало. Он в самолете, размеренно разогреваются двигатели, а он заперся в туалете, тупо разглядывает себя в зеркале и никак не может добиться простого ответа на такой же простой вопрос:

В начале десятого она с легким приступом дурноты выслушала, как поворачивается в замке ключ Мэтью и отворяется дверь.

– Почему?

– Прости! – вскричал ее муж, даже не прикрыв за собой дверь. – Ты не представляешь, какой это придурок: я еле уговорил таксиста…

А, впрочем, он пришел сюда не за этим. И сумку принес сюда не для того, чтобы смотреть в дурацкое зеркало и искать ответы. Он пришел за другим.

До Робин донеслось краткое удивленное восклицание: это он заметил чемоданы. Теперь можно было спокойно набрать уже выведенный на дисплей номер. Мэтью вошел как раз вовремя и с удивлением услышал, как она заказывает такси. Робин повесила трубку. Они уставились друг на друга.

Виктор опускает глаза. Достает из кармашка сумки почтовые конверты. Медленно рвет их один за другим, бросая обрывки в унитаз. Он даже не смотрит, что написано на конвертах. Адрес получателя можно прочитать с закрытыми глазами: «Ленинград, ул. Рубинштейна, д. 13, Рок-клуб, Виктору Цою». Один, конверт, второй, третий. Виктор рвет письма. Зеркальное отражение Цоя смотрит на Виктора и криво усмехается.

– Зачем тут чемоданы?

Потом он возвращается на свое место в хвосте самолета. В иллюминаторе видно проплывающее мимо здание аэропорта, зажженные окна, маленькие фигурки стоящих на пандусе фанатов. Теперь их крики уже не слышны…

– Я ухожу.

Самолет взлетает.

Повисла долгая пауза.

Мэтью, видимо, не понял.

– В каком смысле?

– В самом прямом. Не знаю, как еще сказать, Мэтт.

– Уходишь от меня?

– Именно так.

– Но почему?

– Да потому, – ответила Робин, – что ты спишь с Сарой Шедлок.

Она видела, как Мэтью подбирает спасительные слова, но секунды тикали, и разыгрывать искреннее недоумение, оскорбленную добродетель или полное обалдение было уже поздно.

– Что? – выдавил он наконец с натужным смешком.

– Пожалуйста, не начинай, – поморщилась Робин. – Это лишнее. Все кончено.

Он так и застыл на пороге гостиной, и Робин заметила, что у него усталый, даже изможденный вид.

– Я собиралась оставить записку и уехать, – сказала она, – но это смахивает на мелодраму. А кроме того, надо обсудить некоторые бытовые вопросы.

Она читала у него на лбу: «Где я прокололся? Кому ты успела сказать?»

– Послушай, – нетерпеливо заговорил Мэтью, опуская на пол сумку (где лежала, вне всякого сомнения, чистая, даже не помятая спортивная форма), – я понимаю, что в последнее время мы с тобой оба вели себя не лучшим образом, но мне нужна только ты, Робин. Не бросай меня. Умоляю.

Он шагнул вперед, опустился на корточки возле кресла и попытался взять ее за руку. Робин отпрянула в неподдельном изумлении.

– Ты же спишь с Сарой Шедлок, – повторила она.

Он выпрямился, пересек гостиную и сел на диван, а потом, спрятав лицо в ладони, жалобно заблеял:

– Прости. Прости. У нас с тобой все было так паршиво…

– …что тебе пришлось спать с невестой друга?

При этих словах он поднял на нее глаза и вдруг задергался:

– Ты сказала Тому? Он знает?

Ей стало до того невыносимо находиться рядом с ним, что она встала и отошла к окну, переполняемая такой гадливостью, какой не испытывала еще ни разу в жизни.

– Даже сейчас думаешь только о своей карьере, Мэтт?

– Да нет же… Черт… ты не понимаешь. Между мной и Сарой все кончено.

– Неужели?

– Да, – подтвердил он. – Да! Черт… какая-то ирония судьбы… Мы с ней весь день проговаривали эту ситуацию. И решили, что так больше продолжаться не может, а тем более… и ты, и Том… Короче, мы просто закончили эти отношения. Час назад.

– Ну надо же. – Робин усмехнулась и вдруг почувствовала, как душа отделяется от тела. – Вот где ирония так ирония!

У нее зазвонил мобильный.

Как во сне, она ответила.

– Робин? – зарокотал голос Страйка. – Звоню по свежим следам. Я только что от Делии Уинн.

– Как прошло?

Стараясь говорить ровным, оживленным тоном, она решила ни под каким видом не прерывать разговора. Жизнь в профессии составляла теперь единственный способ ее существования, и Мэтью уже ничем не мог ей помешать. Отвернувшись от негодующего мужа, она стала смотреть в окно, на темную мощеную улицу.

– Два самых интересных момента, – продолжал Страйк. – Во-первых, она проболталась. Судя по всему, Герайнт утром в день убийства Чизуэлла не был с Аамиром.

– В самом деле интересно, – сказала Робин, заставляя себя сосредоточиться под взглядом Мэтью.

– Я вытянул из нее номер его телефона и тут же позвонил, но он не берет трубку. Потом дай, думаю, проверю, нет ли его в гостиничке на той же улице, но, говорят, он съехал.

– Жаль. А вторая интересная новость? – напомнила Робин.

– Это Страйк? – в полный голос спросил Мэтью у нее за спиной.

Робин не ответила.

– Что там происходит? – спросил Страйк.

– Ничего, – ответила Робин. – Продолжай.

– Так вот, вторая интересная новость: в прошлом году Делия познакомилась с Кинварой, которая билась в истерике, заподозрив Чизуэлла…

Мобильный Робин грубо выдернули у нее из руки. Она резко развернулась. Мэтью разорвал соединение.

– Как ты смеешь? – вскричала Робин, протягивая руку. – Дай сюда!

– Мы, черт возьми, пытаемся спасти наш брак, а ты принимаешь звонки от него?

– Я не пытаюсь спасти наш брак! Немедленно верни телефон.

Он поколебался, швырнул ей мобильник и тут же напустил на себя оскорбленный вид, потому что Робин хладнокровно перезвонила Страйку.

– Извини, Корморан, разъединили, – сказала она.

Мэтью бешено сверлил ее взглядом.

– Там все в порядке, Робин?

– Все прекрасно. Ты начал что-то говорить про Чизуэлла?

– Что он погуливал на стороне.

– Погуливал на стороне! – Робин вперилась взглядом в Мэтью. – И с кем же?

– Да черт его знает. А у тебя получилось Рафаэля выцепить? Нам ведь известно, что он менее других озабочен защитой отцовской памяти. Может, от него и узнаем, кто с кем погуливал.

– Я оставила для него сообщение. И для Тиган тоже. Пока не перезвонили.

– Ладно, держи меня в курсе. Кстати, все это все проливает новый свет на удар молотком по куполу, ты согласна?

– Безусловно, – сказала Робин.

– Я сейчас в метро. У тебя там точно порядок?

– Да точно, точно, – сказала Робин, надеясь, что удачно изобразила банальное нетерпение. – Через пять минут перезвоню.

Она повесила трубку.

– «Через пять минут перезвоню, Корморан»! – гнусным фальцетом, каким он передразнивал всех женщин, пропищал Мэтью. – «Перезвоню попозже, Корморан. У меня рушится брак, так что теперь я могу день и ночь быть у тебя на побегушках, Корморан. А могу и за бесценок работать, Корморан, лишь бы только тебе прислуживать».