«Цветы в джакузи»
Кажется, эта песня, была сначала написана по-английски. Да, идея передвижников или передвижного цирка всегда присутствовала в моем творчестве, как и в творчестве большинства режиссеров и художников. Помню, что тогда директором музыкального канала «MTV» была Линда, американка. Помню, что мы с моим продюсером тогда приехали к ней и попросили посмотреть около десятка текстов, написанных по-английски. Она сначала думала, что сейчас будет тяжелая работа и обдумывала, как будет объяснять, что все никуда не годится. В итоге, она не захотела менять ни строчки. Когда я спрашивал, ее точно ли все помнят, кто такой брут (так как в песне было английское слово «brute», которое означает одновременно и брута, и грубияна), она сказала, что то, что все англоязычные артисты довели язык свой до уровня аранжировки, не обязывает нас идти этим же путем, а если кто-то не помнит, кто такой брут, то это их проблема, в общем. Я должен сказать, что действительно, как Пушкиным и написано, «поэзия будет понята до тех пор, доколе на земле будет жив еще хотя бы один поэт». И я понимаю, что стоит писать сложные песни с редкими, красивыми словами, даже если на земле есть хотя бы один человек, который способен это оценить и получить от этого удовольствие. Мне кажется, что сейчас многие стихотворения Бродского могут прочитать и понять действительно буквально десятки человек на земле. Ну, Бродский стал каким-то древним, забытым языком, из которого мы взяли свои корни.
Я написал тебе слова о том, что ты была права
Что жизнь чрезмерно коротка и мы в объятьях тупика
Слова остались на столе, часы повисли на нуле
В окне застывшая звезда, под ней чужие города
Пустые дни, пустой перрон и я опять всхожу на трон
А за спиною мнется Брут, все обязательно умрут
Я на ланго читаю стих, а зал безветренен и тих
И я ору до хрипоты, а где-то зале плачешь ты
Мы как цветы в джакузи, увянем медленно в спиртном
Из глубины аллюзий я не скажу лишь об одном —
Как я в последней сцене, играя, вспоминал о нас
И, как спокойный гений, я умирал в последний раз
И мы бываем недобры, мы убиваем вне игры
И на устах горят слова о том, что ты была права
Что мы сгорим как мотыльки, летая наперегонки
И нас с тобой нельзя винить, сгорая сложно полюбить
И снова жизнь пустой перрон, и мир порядком искривлен
И вновь Кальпурния и Брут, и все зачем-то молча врут
Я умираю и на бис готов упасть, но чей-то визг
И я не вижу с высоты, но где-то в зале плачешь ты
Мы как цветы в джакузи, увянем медленно в спиртном
Из глубины аллюзий я не скажу лишь об одном —
Как я в последней сцене, играя, вспоминал о нас
И, как спокойный гений, я умирал в последний раз
«Еще немного»
В прошлом веке, в двадцатом веке, мы думали, что мы такие продвинутые, раз знаем, что такое буддизм. Позже я, конечно, узнал, что во всех веках все знали, что такое буддизм. И идея того, что поэзия существует, пока существует один поэт, есть и в буддизме: мир существует, пока существует хотя бы один наблюдатель. Эта идея уже перекочевала из буддизма, что само по себе является то ли религией, то ли учением, в науку, где физики дошли до того, что мельчайшие частицы существуют до тех пор, пока есть хоть кто-то, кто их наблюдает. Более того, от мнения или взгляда того, кто их наблюдает, они являются либо материей, либо волнами.
И до сих пор, когда я слышу самые дикие версии о том, что Земля на самом деле не круглая, а плоская, потому что не существует никаких доказательств этому, и тем более из Патагонии (это часть Южной Америки) в Австралию не существует прямых рейсов самолетов через южный океан, через южный полюс. Эксперименты, где через большие водные пространства запускали лазер и он, не прикасаясь с водой, на такой же высоте принимался на другой стороне большого озера или океана, говорит о том, что кривизны на самом деле не существует. Когда я слышу такую версию, я ее вполне допускаю, потому что я сам не видел круглой Земли, я видел кадры, которые мне показывали в телевизоре, я слышал слова космонавтов и астронавтов, веры которым меньше, чем космонавтам.
Я живу в нарисованном мире
Где все опалы и бирюза
Будто я засмотрелся на обои в квартире
И забыл расслабить глаза
А на них нарисованы люди
Их сны и мысли безотчетно просты
Неколебимые принципы завоевания иллюзий
И невменяемой красоты
Еще немного и мы успеем
Еще чуть-чуть, и мы упадем
И наши души, взлетая над ночным Колизеем
Вдруг будут счастливы под дождем
Ну а пока на обоях зависли мы
В обворожении трехмерной игры
И только внешне мы выглядим немного зло и завистливо
А очень внутренне мы добры
Я замутняю свои идеалы
Я долго видел, но видел зря
В моей квартире слепым и аудиалам
Жить веселее, чем егерям
Еще немного и мы успеем
Еще чуть-чуть, и мы упадем
И наши души, взлетая над ночным Колизеем
Вдруг будут счастливы под дождем
«Высоцкому»
Когда я жил в Штатах, в Лос-Анджелесе, почему-то в машине я больше всего слушал Высоцкого. Все потому, что там не хватает именно вот такой прямой речи как у Высоцкого. Не академической, а именно жесткой, простой, бытовой. Так как я постоянно делаю какие-то упражнения, связанные либо с импровизацией на какую-то тему, либо переписыванием чего-то полностью, я пофантазировал: если бы я был Высоцким, как бы я написал песню. И написал. И надо сказать, что у меня неплохо получилось, потому что я помню, что были случаи когда песня «Саша и Бабочка», которую написал я в стиле Вертинского, проходила за песню Вертинского у всех. А эта песня проходила за песню Высоцкого, так что, наверно, из меня получился бы не плохой стилист или поддельщик фальшивок в творчестве.
По холодному уму, по проторенной тропинке
Льются песни без запинки прямо к сердцу моему
Он и пляшет, и поет, и смеется – чуть не треснет
А к концу последней песни обязательно умрет
То поет, а то заплачет, то по небу белкой скачет,
То запьет, то запоет, но обязательно умрет
Разбуди его мой брат, лишь бы что нашлося
Он и так нам будет рад, ну а так – и вовсе
Он заплачет и споет, песней душу так захватит
Будто кровушку прольет, и умрет да хватит
Ты слышишь, хватит!
Эх раз, да еще раз, плачет и хохочет,
То под койкой ищет таз, то как белка скочет, ты слышишь,
То поет, а то заплачет, то по небу белкой скачет
То запьет, то запоет, но обязательно умрет
«Положи на сердце руки»
Это одна из песен, которая лучше всего получилась как раз по-английски. И вот на нее как раз Линда с «MTV» среагировала больше всего. Единственное, в Америке не осталось ни одного поэта, который мог бы это понимать. Потому что я помню, что даже стихи какого-то англоязычного поэта мне приходилось объяснять американским друзьям в Лос-Анджелесе, которые тоже занимаются творческими профессиями. По-моему, эта песня тоже написана в Лос-Анджелесе: по умиротворенности похоже на то. Потому что, надо сказать, Лос-Анджелес – идеальный город для того, чтобы растить там детей: с ними ничего не случится, потому что там как минимум в белых районах отсутствует преступность и хамство вообще. Там все на «Прозаке», поэтому все очень добрые. И проводить там старость по той же причине, в общем-то, очень даже неплохо. Наверно, именно поэтому там такое большое количество кружков йоги и прочих медитативных практик. Я помню, в ресторане, где очень близко были понаставлены столики (потому что этот ресторан там жутко популярный), я сидел рядом с двумя женщинами, одна из которых была афроамериканка. Эта афроамериканка, такая обычная домохозяйка, жаловалась другой, что она была на йоге, и все медитировали. Когда все помедитировали, все начали рассказывать, что они видели, куда они путешествовали в своих медитациях, а она сидела, и ей было обидно, потому что она ничего не видела. Но она не догадывалась, что другие тоже ничего не видели. Просто это же им не мешает, как американским астронавтам, рассказывать, что они по Луне ходили. Американских астронавтов же тоже там никто не видел: это было снято их камерами, их режиссерами. И хочется посмотреть на ту селфи-палку, с которой все было снято.
Положи на сердце руки, пусть еще напряжены
Посмотри, какие звуки просятся из глубины
Если их не потревожить, если их не заглушить
То они, быть может, смогут предложить
По весне – любовь и слезы, осенью – тоска, печаль
С первым снегом – сны и грезы и расстроенный рояль
Сладость встреч и боль разлуки, лики солнца и луны
Положи на сердце руки, пусть еще напряжены
Помирись с душевной болью, посмотри себе в глаза
Посмотри, как вдруг на волю просится твоя слеза
Как она бежит по кругу связанных с твоим сердец
Как она с испугу тает наконец
Посмотри в свои тетради, просмотри свои стихи
Как они в ночной засаде ждут, изящны и тихи
Чтобы утром раствориться, растворив в себе печаль
Чтобы в этот мир разбиться, как нетронутый хрусталь
«Немного света»
Обнимая нас, черная стена
С обостреньем чувств нам приносит грусть и груз
Умственных атак, что что-то здесь не так
Что что-то потерял, этот мир застрял
А нам немного дай света
А нам немного дай солнечного света, и мы
Раскрутим нашу планету
И мы сумеем убедить отцов и сможем отмыть
Татуировки и меты с их рук
С их душ остатки тюрьмы, ты нам немного дай света
Разделяя нас, черная стена
Нам навяжет мысль, убежденность в том, что мы
Даже в дебрях сна не достанем дна
Где наше злое «Я» – черная змея
А нам немного дай света
И мы заставим планету кружиться под вальс
этой странной весны
И заполняя анкеты
Мы понапишем, что наши отцы повзрослели
в объятьях войны
И наши бедные души —
Они как змеи из кожи, лишь только чуть-чуть тишины
И наши страхи о лучшем —
Они остались вздыхать от любви и тоски у черной стены
«Коричневый конверт»
Как мне кажется, очень хорошая песня. Это тот самый случай, когда очень сложно говорить и описывать песню, так как лучше, чем сказано в самой песне, не скажешь. Но нужно отметить, что она является ярким представителем проявления моей любви к звучанию слов с корнями. Я очень люблю, когда в словах слышны корни, откуда они взялись, как, например, в забытом слове «вертокрыл». Мне кажется, что оно намного лучше «геликоптера» или «вертолета» отражает суть предмета.
Между кистью и холстом возникает уваженье
Освещая космодром и мое воображенье
Вдруг почтовый вертокрыл приземлился на мольберте
Я нечаянно открыл смерть в коричневом конверте
И будут ангелы и черти, и будет вечная ничья
И я подумаю о смерти, как о нехватке бытия
Будто в быстром пируэте вдруг закончилась лыжня
И природа на дискете сохранит в себе меня
Я б оставил по углам очень скромные записки:
«Извините за бедлам и отсутствие прописки»
Я б и дальше тихо жил в этом радио-концерте,
Но нечаянно открыл смерть в коричневом конверте
И будут ангелы и черти, и будет вечная ничья
И я подумаю о смерти, как об уступке бытия
Будто в быстром пируэте вдруг закончилась лыжня
И природа на дискете сохранит в себе меня
«Василий Теркин»
Василий Теркин, если говорить о терминах, которые существуют в моем языке, который называется «Неола» (что в дословном переводе обозначает «Новую латынь»), является одним из них. Например, в английском языке есть слово «хулиган», появившееся от фамилии человека, который много хулиганил: подобным образом можно заменить практически все глаголы в моем языке. Если ты просто забыл какой-то глагол, то можно взять известную фамилию и подставить. В место слова «забыл» сказать «Альцгеймер», или вместо «не морочь мне мозги» сказать «не делай мне Кафку». И Теркин – примерно такой же термин.
Вот наш герой, прошу любить – Василий
Теркин
Он выбрал жить, хоть на войне спокойней
мертвым
Он весь в медалях, орденах, берет двухрядку
И под аккорды вальса наш отряд идет спокойно
В бой – белый, красный, голубой
В бой, что назначено судьбой, случится
Наша жизнь-волчица по сердцу промчится вдаль
И станет жаль, если ты не шел за нами в бой
Мы вечно пьем, но мы не падаем из шлюпки
Мы так идем, что города, держите юбки
Мы любим правду, но и не боимся лести
Из всех наград мы очень рады только чести
Снова в бой – белый, красный, голубой
В бой, что назначено судьбой, случится
Наша жизнь-волчица по сердцу промчится
вдаль
И станет жаль, если ты не шел за нами в бой
«Колыбельная для маленьких девочек»
Мне кажется, самая короткая моя песня. Не знаю, проходит ли она действительно как колыбельная, но она действительно очень спокойная. Кажется, здесь нет лишних слов. Мне нравится, когда лишние слова в песнях отсутствуют.
Твой дом спит сном,
А где-то луч света
Планету ждет
Ты спишь и зришь —
На белом коне по небу
Едет он
Ты спишь, а с крыш
Твой ангел и Ванга
Твой греют сон
Альбом «До свидания, время» (2003 г.)
«Поддавки»
Песня «Поддавки» – это вновь песня об иллюзии любви. Действительно, так скажем я, наверно, очень медленно взрослел по сравнению со средним представителем России или другой страны. Тогда, вообще России нужен был какой-то такой пласт культуры инфантильной. Сегодня, в столетие революции, я почувствовал, что эта дата переводит нас из разряда дурацких совков в одну компанию с французами, в чьих глазах отпечатались гильотины. То есть это как бы такой взрослый тип наций. И теперь мы, русские, можем свысока смотреть на нации, в чьих глазах отпечаток гильотин. Россия постоянно обновляла свою кровь посредством уничтожения здравомыслящего мужского населения.
Это нелегко дается понять, как, например, нелегко давалось понять людям младше меня в английском клубе мои рассказы о Костанае, где был один бар. Там, кстати, тема разговора была «Идеальное свидание», и англичанин не мог понять, почему женщине не нужно давать выбирать ресторан, в который идти, почему не нужно идти на ее условие, почему в России это не уважается вообще. Я рассказал ему, что в Костанае был всего один бар, и туда мог войти не всякий, и что в Костанае было за честь, когда мужчина приглашал женщину домой на бутылку водки, и все были в удивлении… Все удивились, что в Костанае, оказывается, не слышали про наркотики. Ну, я понимаю, что наверно были круги какие-то, где было все мрачно, но в целом при Советском Союзе не было наркотиков. Мы помним фразу: «В Советском Союзе нет секса», – не было и литературы, где об этом и говорилось бы. У нас Шейкспир даже, переведенный Пастернаком, абсолютно целомудрен. Потому что если брать Шейкспира в оригинале, то он просто напичкан юмором, весь юмор ниже пояса. Так что когда вдруг в песнях появляется что-то об алкоголе, сексе или свободной любви, это кажется невероятно революционным. Понятно, что революционным это кажется год-два, но этого хватило бы данному артисту, чтобы быть популярным.
Когда любовь двух юных тел
Летела в солнечном трамвае
И контролеры узнавали
Любовь в блаженной нищете
Мы плыли по теченью неведомой реки
Взаимного влеченья
Мы играли в поддавки
И были наши души блаженны и легки
И каждый день был лучше
Мы играли в поддавки
Условные рефлексы, ночные мотыльки
Сгорали в дебрях секса
Мы играли в поддавки
Душевные смятенья писались в дневники
Весь мир был боем с тенью
Мы играли в поддавки
Мы каждый день свои мечты
В последний миг опять спасали
От неожиданной печали
И коммунальной гопоты
Мы плыли по теченью неведомой реки
Взаимного влеченья
Мы играли в поддавки
И были наши души блаженны и легки
И каждый день был лучше
Мы играли в поддавки
Условные рефлексы, ночные мотыльки
Сгорали в дебрях секса
Мы играли в поддавки
Душевные смятенья писались в дневники
Весь мир был боем с тенью
Мы играли в поддавки
«Шел первомайский снег»
Песня «Шел первомайский снег» была написана за день до моего тридцатилетия. Если я тогда написал, что «шел первомайский снег», значит, первого мая действительно шел снег. Это как у Николая Второго к жене в письмах: они все время начинали с погоды, и уделяли ей достаточное внимание: «Сегодня ветрило». «Сегодня ветрило, но солнце потом вышло». То, что революция будет через два дня – совсем неважно. Важно погоду описать… так что шел первомайский снег, да. Песня на самом деле очень красивая.
Шел первомайский снег
Шел первомайский снег
Спускаясь на ресницы и фаты
Вы выжили во мне
Вы выжили во мне
И на моих ветвях цвели цветы
Дотоле неизвестной красоты
Шел первомайский снег
Шел первомайский снег
И мысли и мосты обмелены
Как будто мы во сне
Как будто мы во сне
И тихий океан всего лишь брошь
На черной пелерине тишины
Шел первомайский снег
Шел первомайский снег
И каждая частица тишины
Растаяла во мне
Растаяла во мне
Как сойка в вышине моей любви
Моей непрожитой весны
Шел первомайский снег
Шел первомайский снег
«Вы искали меня»
Эта песня стала каким-то хитом self-propelled, самодвижущимся: ее никто не раскручивал, но как-то все знают. Это удивительно, потому что у меня не очень много песен в размере трех четвертей, то есть в вальсе. Но каждый раз, когда я нечаянно пишу такую песню, она становится сама по себе хитом, что подтверждает мою теорию о том, что Россия полностью музыкальна, и ее вкус не соответствует стандартам и вкусам ни Европы, ни англо-саксонского шоу бизнеса. То есть в России все песни должны соответствовать, по-видимому, только трем критериям: чтобы их можно было петь либо при застолье, либо в тюрьме, либо в окопе.
Вы искали меня в позапрошлой неведомой жизни
Узнавая мой дом в перекрестках пустых городов
Бесконечными днями шли наши годы и вышли
Не оставив следов на брусчатке минорных ладов
Я пишу вам письмо, а под каждой строкою аккорды
Я расклею его по задворкам вечерних газет
Вы прочтете, и может быть этот мир неоправданно
твердый
Улыбнется и вдруг даст нам взлет на одной полосе
Я открою вам все свое сердце, как дверцу биплана
Вы в ажурных чулках соскользнете с обложки Playboy
И под рифмы Басе полетим мы под небом нирваны
И беспечно смеясь и безмерно любуясь собой
Вы искали меня в позапрошлой неведомой жизни
Узнавая мой дом в перекрестках пустых городов
Бесконечными днями шли наши годы и вышли
Не оставив следов на брусчатке минорных ладов
«До свидания, время»
«До свидания, время» – постоянное стремление определиться с критериями времени, пространства, с которыми невозможно определиться по идее. У меня такое прослеживается в песнях, зачем – я не понимаю, потому что это вообще не песенная тема. Однако образы действительно очень красивые: «…Подожди стрелять по блюдцам…» Да, у меня существует теория зала ожидания на вокзале между Раем и Адом, и тут эта теория просвечивает. Так вот, на этом вокзале все в ожидании. Кто-то едет из ада в рай. И очень многие едут из Рая в Ад. Они встречаются в зале ожидания на пять минут, и друг к другу как-то так слишком избыточно серьезно относятся. Но потом они садятся в поезд, и оказывается, что эти все треволнения были излишними.
Подожди стрелять по блюдцам все мечты в одну сольются
Мы ее тогда одним веслом
Дар любви от дара боли отличают чувство воли
И любви под трепетным крылом
Свет берется из затменья, суть рождается в сомненьи
Нужные слова из тишины
Расставанья и свиданья в этом зале ожиданья
В общем знаменателе равны
Ты идешь на озаренье, позади посты
До свидания, время, этот мир твое творенье
Подожди стрелять по блюдцам все враги еще сопьются
И Даная выберет твой дом
В нашем тихом мирозданьи все решает ожиданье
И любовь под трепетным крылом
Правда станет заблужденьем, смерть становится рожденьем
Танец на копье твоей судьбой
Этот мир любви и боли только смелым дарит волю
И любовь к победе над собой
Ты идешь на озаренье позади посты
До свидания, время, этот мир твое творенье
«Вера. Надежда. Любовь»
На самом деле, я просто летел в самолете. Это – песня-акын – как и многие мои песни, по-моему. Я летел, солнце уже поднималось, потому что когда летишь на Восток, оно быстрее встает. Сочинил я ее в Штатах, судя по тому, что там есть Тихоокеанское побережье. Явно это было не на Востоке России. Да, образы медитативные, а действительно летел и их видел.
Я летел, и было утро
Я смотрел в окно, а за окном
Как на душе моей и пасмурно и мутно
Но поздно было мне грустить о том
Еще на Тихоокеанском побережье
Прощаясь с верой и смиряя в сердце кровь
Я знал в Москве живет моя надежда
А в Петербурге моя любовь
И я уснул, и были грезы
О том, как я, объехав целый свет,
Собрал тебя как бархатные розы
В один большой и праздничный букет
Еще на Тихоокеанском побережье
Прощаясь с верой и смиряя в сердце кровь
Я знал в Москве живет моя надежда
А в Петербурге моя любовь
И жизнь вошла в одну минуту
Вместив в себя миры и сотни лет
А на моем столе не вянет почему-то
Такой большой и праздничный букет
Еще на Тихоокеанском побережье
Прощаясь с верой и смиряя в сердце кровь
Я знал в Москве живет моя надежда
А в Петербурге моя любовь
«Сердце моряка»
В этой песне начинает прорезаться истина о том, что у меня было избыточное доверие к женскому полу. Видимо здесь, все-таки, вступает в силу право поэта, исходя из которого, зарифмованные фразы обладают большей истиной чем незарифмованные. Когда я весь влюбленный в женщину, все-таки проговариваюсь в том, что твоя любовь как якорь на сердце моряка, что-то в этом определенно есть. И в подсознании что-то все не так радужно. Надо отметить, что когда из меня валятся термины морские, это не из словаря я нахожу. В юности моей любимой книгой была «Корсар». И вообще, я прочитал все книги о кораблях, о парусниках, поэтому я отлично знаю, чем одна мачта отличается от другой, какие паруса у одной, какие – у другой… Это хорошая песня о несовместимости двух полов. Вот есть такая книга «Мужчины с Марса, женщины с Венеры», ее автор – Джон Грэй. Но там правда у него лишь в одном абзаце написана, что, да: мужчины и женщины действительно несовместимы. Потом, видимо, ему редактор сказал, что много не продадим и он написал полностью противоположную фигню о том, как совместить несовместимое.
Невыносимым камнем во мне застыла боль
И каждый раз, когда мне грезятся моря, я остаюсь с тобой
И упираясь клятва сползает с языка
Твоя любовь как якорь на сердце моряка
Полети со мною чайка белым флагом на бизань
Ветер теплою нагайкой наведет на небе грань
Первым признаком плацебо будут искры между глаз
Только в море видно небо, только в небе видно нас
И в тишине рассвета и в глубине ночей
Я слышу, как планета шмыгает за дверь и не берет ключей
И я кричу послушай и я гоню волну
Спасите наши души, вечная любовь опять идет ко дну
Полети со мною чайка белым флагом на бизань
Ветер теплою нагайкой наведет на небе грань
Первым признаком плацебо будут искры между глаз
Только в море видно небо, только в небе видно нас
«Барышня»
Когда мой продюсер на тот момент услышал эту песню, он сразу сказал, что это супер-хит. Один из операторов, который снимал мои видео, сказал, что у него была такая идея, чтобы снять танцующих на гвоздях… И мы сделали это.
В клипе двое бальных танцоров танцуют. Мы действительно сделали такой настил весь гвоздями наверх, кроме нескольких местечек, где можно наступать. И двое этих ребят аккуратно, изящно наступали. Так что сделали мы вот такой острый клип. Понятно, что еще до моего переезда в Петербург, молодые ребята называли девушек барышнями. И, по-моему, даже до двадцать первого века это продолжалось, не знаю, насколько это сейчас актуально или нет.
Солнце и плечи, ветер и волосы
Время устало делится на полосы
Жизнь в обещании вечной весны
Я сочиняю вам стихотворение
Я начиняю его озарением
Барышня, барышня вы безвозвратно пьяны
Дайте мне руку нынче не просто
Ходить на мысочках по чистому воздуху
В метре от прокаженной земли
Я обеспечу вам ваше парение
Тайными клятвами и увереньями
Солнце и ветер в бокале сухого шабли
Солнце и запахи белой акации
В мае так сложно не впасть в левитацию
Жизнь в ощущении легкой вины
Свет всепрощения в миг восхищения
В нем и скрывается суть обольщения
Барышня, барышня вы несказанно бледны
Бледная мимика скомканной грации
Я обретаю удел декорации
Жизнь с ощущением легкой беды
Барышня милая ваши сомнения
Лишь составляющие уравнения
Жизнь под лучами счастливой звезды
«Белый друг».
Я очень много смотрю телевизор: я смотрю его все время, когда не читаю и не пишу. Так вот, однажды там парень рассказывал о том, как он очнулся от наркотиков, и как-то он сел на машину и доехал до реабилитационного центра. И вот он рассказывал о том, как у него были галлюцинации: как у него руки были большими, ноги длинными, как он кое-как эти ключи мог всунуть в машину, как он доехал. Ну, понятно, что он доехал за счет того, что ангелы его туда дотянули. Так вот: очень много бывших наркоманов говорили мне о том, что очень тонко прочувствовал момент наркотического запоя. Причем, необходимо отметить, что я ни разу в жизни не пробовал наркотиков. Конечно, они мне не поверили, но факт остается фактом. К слову, если говорить об аналогиях, то Высоцкому не нужно было быть дальнобойщиком, чтобы дальнобойщики считали, что он провел пол жизни на фуре.
Вода из ванны льется через край
Дежурный ангел тихо шепчет выбирай
Ты можешь пробовать встать или уснуть в аллее черных картин
Твоя мать не хочет знать тебя, ты можешь не верить
Но твой друг, твой белый друг тебя завел не в ту дверь
Зато теперь ты представляешь весь путь, и что в пути ты один
И ты не веришь в свои ноги, но они тебя несут
Как крылья ангела к дороге, где цепляясь за рассудок
Ты нашарил брелок и в двух верстах левей большие ключи
И оказавшись в машине ты было ехал на свет
И каждый телеграфный столб тянул тебя в кювет
Но твои руки-крылья ангела, несли тебя ты только молчи
И эти двое в белом уже точили ножи
Когда ты выкрикнул всем телом: «Я выбираю жизнь!»
С ее отливами друзей и денег с болью и черной тоской
Дежурный ангел вышел сапою и пялился вдали
И вдруг все фланги занял запах свежевырытой земли
А твое сердце долго лапали и вынули холодной рукой
Ты провалился. В пропасть. В пустую. Жить здесь.
С чрезвычайной робостью
Ты выпрямился в жизнь, а там плескалось солнце
в стакане самой чистой воды
И двое в бирюзовых масках замаячили: «Привет»
И в самых ярких красках мир ворвался в этот свет
Пусть искореженной, но все же твоей такой счастливой звезды