Её величество вызвала супруга и де Крона, который, на её счастье, ещё не покинул дворец, будто предчувствуя, что может понадобиться.

— Я прочитала это. — Мария-Антуанетта брезгливо указала пальцем на исписанную бумагу. — Действительно ужасно. Нужно во что бы то ни стало возвратить беглянку и посадить её в самый тёмный каземат! Вы же найдёте её, господин де Крон, не так ли?

Крон пожал плечами.

— К сожалению, у графини было время, чтобы скрыться, — признался он. — Не думаю, чтобы она решила остаться во Франции. Скорее всего, быстрые кони несут её к границе.

Мария-Антуанетта вздрогнула.

— И мы не успеем её перехватить?

— Такие быстрые средства передвижения ещё не изобретены, — ответил начальник полиции. Королева поднялась с кресла и принялась нервно ходить по комнате, теребя украшение на платье.

— И всё же нужно что-то делать, — шептала она. — В какую страну, по-вашему, могла направиться де Ла Мотт?

— Я бы на её месте выбрал Англию, — предположил де Крон. — Это страна, где нам сложнее всего будет её достать.

Мария-Антуанетта наморщила гладкий белый лоб.

— Да, Англия — это разумно, — согласилась она. — Мой дорогой де Крон, у вас наверняка есть там свои люди. Поручите им отыскать графиню.

Людовик, опиравшийся на высокую спинку кресла, презрительно фыркнул:

— Допустим, мы найдём её. А что потом? Извинимся и пригласим обратно, обещая золотые горы? Сомневаюсь, что теперь она нам поверит.

Королева покачала головой.

— Никто не собирается совершать такие глупости! — строго сказала она. — Мы перекупим у неё мемуары, заплатим столько, сколько она попросит.

Король нервно дёрнул рыжеватый тараканий ус.

— «Заплатим сколько попросит»? Да вы в своём уме, дорогая?! А если эта самозванка попросит миллион ливров? Вы готовы разорить Францию? Мой министр финансов и так всё время сообщает, что народ обнищал окончательно. Нет, вы заплатите ей только через мой труп!

Мария-Антуанетта зарделась от гнева и высокомерно взглянула на мужа.

— Ах вот вы как заговорили! — воскликнула она. — А вам никогда не приходило в голову, что вы — главный виновник всей этой кутерьмы? Вы, а не я.

Людовик дёрнулся.

— Вы смеете обвинять меня?

— А кого же ещё обвинять? — продолжала наседать королева. Никогда он не видел её такой решительной и злой. — Если бы вы нашли способ выкупить для меня это проклятое ожерелье, которое со времени своего изготовления было для всех как бельмо на глазу, эта история не произошла бы! А так вся Франция заговорила о том, что Мария-Антуанетта жаждет получить злосчастную драгоценность, а её жадный супруг, который к тому же терпеть не может жену, не собирается делать ей такой подарок. Этим и воспользовались мошенники!

Король, разбитый несправедливыми, как ему казалось, обвинениями, тяжело опустился в кресло и захрустел пальцами.

— Ну знаете ли… не ожидал от вас. Не вы ли согласились, чтобы на полтора миллиона ливров я купил корабль для государства?

Она тряхнула головой, и непослушный локон, вылетев из тщательно убранной причёски, заплясал на лбу.

— Да, говорила и ни капли не жалею. Но народ воспринял это по-своему, и родились сплетни. Это оказалось кое-кому на руку.

Король шмыгнул длинным носом, и его тонкие губы исказила улыбка, которая, должно быть, означала, что он не хочет ссориться с женой и готов признать её правоту.

— Ладно, — выдохнул он, — будь по-вашему. Я совершил глупость, когда не преподнёс вам ожерелье. Но платить этой женщине за её писанину — глупость вдвойне.

— Почему? — поинтересовалась Мария-Антуанетта.

— Да потому что этот поступок нам точно никто не простит! — буркнул Людовик, брызжа слюной. — Это во-первых. Во-вторых, в казне действительно нет денег.

— Да чёрт с ней, с казной! — воскликнула королева. — Я не собираюсь брать оттуда ни сантима. Всё будет оплачено из моего жалования. Если понадобится, я продам свои драгоценности.

Людовик взглянул на де Крона. Тот почтительно молчал.

— Ладно, поступайте как хотите, — сказал король таким тоном, словно смирился с неизбежным. — В конце концов, вы вправе распоряжаться своими деньгами по своему усмотрению.

— Спасибо, ваше величество. — Мария-Антуанетта отвесила супругу самый галантный поклон и повернулась к начальнику полиции.

— Вы всемогущи, господин де Крон. Найдите мне эту женщину! Я тоже думаю, что она отправится в Англию. Осталось лишь связаться с нашими верными агентами.

Полицейский кивнул.

— Я найду её, будьте спокойны, ваше величество.

Распрощавшись с непокорной супругой, Людовик потянул начальника полиции в свои покои.

— У меня к вам разговор, любезнейший.

Начальник полиции удивился. Впервые августейшие супруги действовали порознь, хотя конец их разговора наталкивал на другие мысли. Оказавшись в просторной светлой комнате, король придвинул к себе кресло и тяжело опустился в него.

— Как вам решение моей супруги? — поинтересовался он.

— Оно довольно разумно, — деликатно ответил де Крон.

— Пусть потешится, — сказал государь с оттенком ехидства. — Я думаю, эта дрянь ещё раз обдурит её. И вот тогда в действие вступит мой план. — Его глаза холодно сверкнули, и полицейскому стало не по себе. — Я бы никогда не хотел больше слышать об этой женщине, — твёрдо произнёс Людовик. — Никогда! Надеюсь, вы меня поняли?…

Де Крон посерел. Он всё понял.

Глава 23

Тем временем карета графини, делая короткие остановки для отдыха, проехала Ножан, Труа, Нанси, Мец и оказалась в Бресте, где её уже ждало судно, следовавшее в Англию. Каждую ночь Жозеф приходил к Жанне, и они любили друг друга до изнеможения, но неподалёку от Бреста он попросил высадить его у одной деревушки.

— Мне пора вас покинуть, госпожа, — сказал он, и женщина вздрогнула. Она знала: час разлуки обязательно настанет, но не думала, что это произойдёт так скоро.

— Уже пора? — её голос сорвался, и она подавила рыдание. Жозеф привлёк возлюбленную к себе.

— Прощайте, госпожа. Думаю, лучше расстаться здесь. Помните обо мне, ну а уж я о вас никогда не забуду.

— Прощай, Жозеф! — Жанна собрала в кулак всю свою волю, чтобы не расплакаться. — Будь счастлив!

Улыбнувшись на прощанье, он побрёл по бугристой дороге, а она, чтобы не смотреть ему вслед, быстро залезла в карету и заплакала. Это был единственный человек в жизни графини де Ла Мотт, который по-настоящему её любил и ничего не просил взамен. Лошади понесли дальше.

Жанна ехала в страну, где ни разу не была и не знала ни одного человека, со спокойной душой. В те времена договор между Англией и Францией не был заключён, точных правил о выдаче преступников тоже не придумали. Иногда их выдавали, иногда — нет. С чем это было связано — никто не знал. Вот почему Лондон считался раем для злодеев, а Англия — родиной преступления.

Путешествие до Саутгемптона прошло довольно приятно. Море было серое и не вызывало желания окунуться, но спокойное, без барашков. Корабль скользил по зеркальной глади, как утюг по шёлку. Жанна радовалась словно ребёнок. Она впервые путешествовала, пусть так, скрываясь от жадных и мстительных Бурбонов, и получала искреннее удовольствие. Белоснежные чайки без страха садились на перила, и женщина кормила их крошками. Иногда из воды показывались глянцевые спины дельфинов, сопровождавших корабль. Морской воздух пробуждал аппетит и улучшал сон. Ей было так спокойно и хорошо, что Жанна огорчилась, когда вдали показались очертания берега.

Вскоре корабль пришвартовался в Саутгемптоне. Одевшись в строгий дорожный костюм, графиня подхватила лёгкую поклажу и спустилась вниз по трапу. Она жалела, что не узнала, как будет выглядеть встречающий. Но высокий мужчина лет пятидесяти решительным шагом направился к ней.

— Графиня де Ла Мотт? — поинтересовался он немного скрипучим голосом. Женщина кивнула.

— Я рад приветствовать вас на английской земле. — Мужчина подхватил её поклажу. — Меня зовут Бертран. Сейчас я отнесу ваши вещи в маленькую, но довольно приличную гостиницу. Думаю, вам там понравится. Впрочем, даже если не понравится, ничего страшного. Вам суждено прожить там всего день. А потом мы отправимся в Лондон, госпожа.

Графиня была согласна на всё. Незнакомые люди взяли ответственность за её жизнь и судьбу — разве это плохо? Она оглянулась в поисках экипажа, но его нигде не было.

— Здесь недалеко, — сказал Бертран, как бы прочитав её мысли. — Минут десять пешком. А мы почти налегке. Кстати, вот и наше жилище.

Он указал на серое двухэтажное здание с маленькими окнами с решётками.

— Комнатки, правда, тут небольшие, но кормят хорошо, да и хозяйка — моя старая знакомая. Если вам что-то понадобится, можете обращаться к ней.

Он постучал в толстую дубовую дверь — и стучал довольно долго, пока полная пожилая дама с белым чепцом на круглой голове, с круглым как луна и красным как помидор лицом, с толстым носом и узкими, заплывшими жиром глазками не открыла дверь.

— Что-то ты сегодня не торопишься встречать гостей, Элиза, — обратился к ней Бертран сначала на английском, потом на французском, чтобы гостья, которая не знала ни слова по-английски, понимала, о чём идёт речь. Толстуха широко улыбнулась, показав недостаток верхних зубов.

— Виновата, сон меня сморил, куманёк, — призналась она (её фразу Бертран тут же перевёл) и жестом пригласила гостей войти. — А это та дама, о которой ты мне рассказывал? — Она придирчиво оглядела Жанну и, по-видимому, осталась довольна. — Ничего себе. Деньги-то у неё имеются? А то я бесплатно не кормлю.

— Обижаешь, кума. — Бертран порылся в кармане чёрного сюртука и сунул хозяйке пару бумажек. — Эта дама имеет всё.

Толстуха причмокнула жирными губами.

— Вот это другое дело. Проходите, миссис, я покажу вам вашу комнату.

Бертран добросовестно пояснял смысл каждой фразы, но Жанна заволновалась. Только сейчас она осознала, как непросто будет находиться в стране, язык которой она не понимает.

— Не волнуйтесь, — успокоил её мужчина. — В этой гостинице служит мальчишка-подмастерье, приехавший из Франции. Родной язык он не забыл, а английский выучил. Если вам понадобятся его услуги, просто назовите Элизе его имя — Давид.

Графиня кивнула.

— Мои друзья не оставят вас без помощи. — Он незаметно вложил в руку де Ла Мотт увесистую пачку денег. — Это вам на расходы. Связываться с нами не нужно, мы сами навестим вас завтра, перед дорогой. Как продвигается работа над вашей книгой?

— Скоро она будет готова, — призналась Жанна. Они поднимались по скрипучим деревянным ступенькам на второй этаж. Остановившись перед дверью в самом конце коридора, Элиза ловким движением сунула ключ в замочную скважину и открыла её.

— Проходите, — пригласила она, и этот жест был понятен без переводчика. Жанна вошла в маленькую комнатку, чем-то напоминавшую монашескую келью. Возле окошка, похожего на бойницу и закрытого решёткой, располагалась широкая кровать, застеленная полосатым одеялом. Рядом стояли маленький стол и табурет. Возле двери примостился узкий шкаф для одежды.

— По-моему, мило, — произнесла Элиза, и Бертран подтвердил это по-французски.

— Да, действительно мило.

Мужчина кивнул Элизе, и она удалилась, оставив зажжённую свечу.

— Располагайтесь, — сказал Бертран. — Отдохните с дороги, а после можете прогуляться. Вам приходилось видеть море раньше, до поездки?

Жанна покачала головой.

— Я всегда мечтала увидеть его, но не получалось. — Она улыбнулась. — Странно, во Франции так много моря, а я видела только серую Сену.

— О, теперь это досадное недоразумение будет искоренено, — подмигнул ей мужчина и поднялся. — Впрочем, мне пора. Скоро вас пригласят на ужин. Он проходит в большой комнате на первом этаже. Но за отдельную плату вы можете потребовать его к себе в комнату.

— Да, я так и сделаю. — Жанна принялась распаковывать вещи. — Значит, до завтра.

— До завтра. — Бертран поклонился и вышел.

Графиня де Ла Мот переоделась в пеньюар, напоминавший ей времена, когда она жила с Клотильдой в прехорошеньком домике, и прилегла на кровать, пытаясь уснуть. Её немного покачивало, но сон не шёл. Жанна вспомнила Жозефа, его пылкую любовь, и на её длинных тёмных ресницах показались слёзы. Где он, что с ним? Увидятся ли они когда-нибудь ещё?

Не в силах лежать, женщина встала и подошла к окну. По вымощенным чистым улицам сновали экипажи. Мачты кораблей, пришвартованных в порту, напоминали голый зимний лес. Морской воздух бодрил, и Жанна решила немного поработать. Она достала исписанные листки и кое-что добавила, а потом на минуту задумалась. Всё, о чём хотела сказать графиня, уже было изложено, и ей стало жалко, что работа, в принципе, закончена. Оставалось ещё много чистой бумаги. Жанна не знала, почему ей вдруг захотелось сделать копию. Наверное, так, на всякий случай, вдруг с первой рукописью что-нибудь произойдёт. Обмакнув перо в чернила, она принялась тщательно переписывать мемуары и вскоре заметила, что одной страницы не хватает. Удивившись, она перерыла весь нехитрый багаж, с опозданием догадавшись, что потеряла листок в тюрьме, скорее всего во время побега.

«Значит, он уже у королевы, — подумала беглянка. — Наверняка тюремщики найдут его и доложат августейшим особам. Итак, мой сюрприз не получился. А я так хотела преподнести его моей обожаемой Марии-Антуанетте».

Женщина снова села за стол и быстро восстановила содержание пропавшего листка.

— Мария-Антуанетта прочитала постельную сцену с Роганом! — произнесла она вслух и весело рассмеялась. — Надеюсь, ей понравилось. Интересно, покажет ли она это кардиналу? Пусть он порадуется, что его мечта стать ближе к королеве осуществилась, хотя бы всего лишь на бумаге.

Настроение графини улучшилось. Она позвала Давида, заказала ужин в номер и до позднего вечера работала над копией мемуаров. Оставалось сделать ещё немало, но ведь свободное время у неё было. Когда наступила ночь, женщина с удовольствием расположилась на кровати, порадовавшись мягкому матрасу, чистым, пахнущим свежестью простыням, и безмятежно заснула.

* * *

Господин Бертран не обманул, оказавшись весьма пунктуальным. На следующий день Жанну ждала карета, запряжённая тройкой свежих лошадей, которая понесла её в Лондон.

Глава 24

Мария-Антуанетта, несколько дней ожидавшая визита де Крона, приняла начальника полиции очень любезно. Но, несмотря на улыбку, игравшую на алых губках, на её лице читалось напряжение.

— Ну как, господин Крон? — поинтересовалась она доброжелательно. — У нас есть какие-нибудь сведения о мошеннице?

Начальник полиции был рад, что может ответить утвердительно. Его люди сразу напали на след беглянки, но поймать её, к сожалению, уже не смогли.

— Ваше величество, новости и хорошие, и плохие одновременно, — сказал он.

Королева нетерпеливо махнула чёрным веером из страусиных перьев, в которых поблёскивали бриллианты.

— Давайте обе. Есть новости — уже хорошо.

— Мои сыщики взяли след, — ответил Крон, применяя полицейский жаргон, — но графиня получила фору во времени, и поймать её мы оказались не в силах.

Мария-Антуанетта наклонила голову.

— Это понятно. Где же сейчас моя так называемая бывшая подруга?

— Вчера она прибыла в Саутгемптон, а сегодня, думаю, уже мчится в Лондон, где и остановится на долгое время, — предположил де Крон. — Наши агенты выследят её, как только она ступит на лондонскую землю.

— Отлично, — заметила королева, щёлкнув длинными пальцами. — Вы немедленно сообщите мне об этом, но я и сама начинаю действовать. Надеюсь, мой муж не поручал вам каких-либо заданий у меня за спиной?

Де Крон отвёл глаза в сторону и покачал головой. Мария-Антуанетта всё поняла и пригрозила начальнику полиции:

— Учтите, нужно сделать так, как я говорю!

Полицейский ещё раз услужливо поклонился.

— Как только нам станет известно, где остановилась графиня, мы сию же секунду известим вас.

Королева показала прелестные зубки:

— Это будет отлично, господин де Крон.

Проводив начальника полиции, государыня села у зеркала и принялась расчёсывать длинные белокурые волосы, густой волной спадавшие на плечи. Огромные голубые глаза женщины сверкали, как два озера, дугообразные брови напоминали подковы, алые губки чуть приоткрылись, белые зубы блестели.

«Почему Людовик меня не любит? — подумала она. — Что во мне не так?»

На длинных ресницах повисли слёзы, но Мария-Антуанетта не дала им волю. Она знала: в отличие от других королей её муж не имел любовницы. Разумеется, на это были свои причины.

Характер супруга не располагал к многочисленным любовным похождениям. Людовик XVI с детства был замкнутым, стеснительным и неуверенным в себе. Этому способствовали бесконечные болезни, простуды от самого слабого ветерка. Близорукость привела к тому, что монарх постоянно щурился, когда хотел что-то разглядеть, и под его глазами смолоду залегли глубокие морщины. Кроме того, ни единый человек не назвал бы его красивым: неуклюжая походка, кривые зубы, высокий гнусавый голос и склонность к полноте. Вот почему король не любил развлечения — он стеснялся появляться при дворе. Часто монарх уединялся в своей мастерской: он обожал слесарное дело. Да и на охоте ему не было равных.

Мария-Антуанетта знала, что отсутствие у Луи стремления завести фаворитку имело и другие причины. В юношестве он терпеть не мог любовницу своего деда, Жанну Дюбарри, и за эту ненависть был временно удалён от участия в государственных делах. Когда молодой человек стал законным королём Франции, он, не мешкая, арестовал мадам Дюбарри и заточил её в монастырь. Влиятельные люди упросили его вернуть женщине свободу, но король твёрдо заявил, что исполнит их желание с одним условием: ноги опальной красавицы не будет при дворе.

Королева знала и интимную тайну супруга, которая, благодаря болтливости придворных врачей, давно уже перестала быть тайной для двора. До женитьбы на ней Людовик не имел интимных отношений. Первая брачная ночь стала кошмаром для обоих. Мария-Антуанетта знала, что в своём дневнике супруг написал: «Ничего». Ничего не случилось и на вторую ночь, и на третью. Король оставался девственником целых семь лет. Злые языки тут же разнесли новость по всему Парижу, и сексуальная неполноценность монарха стала темой многочисленных придворных слухов и сатирических памфлетов. Врачи бились над решением этой очень личной проблемы, выписывали лекарства, мази, но ничего не помогало. И только доктор, приглашённый из Германии, поставил точный диагноз. Он безапелляционно заявил, что нужна операция по обрезанию крайней плоти, и чем скорее, тем лучше. Услышав врачебный приговор, Людовик впал в истерику, хотя лекари уже давно намекали, что такой исход возможен, и категорически отказался от каких-либо операций. Мария-Антуанетта лаской пыталась уговорить супруга, но вызывала лишь раздражение. Монарший брак трещал по швам. Все особы королевской крови знают, как к ним относится народ, если они не производят на свет наследников. Бедняжка кинулась просить помощи у своей семьи. Это возымело действие. После того как брат Марии-Антуанетты, австрийский император Иосиф II, тайно приехал в Париж и лично побеседовал с зятем, тот дал своё согласие на хирургическое вмешательство. Операция прошла успешно. Спустя год у Людовика родился первенец — принцесса Мария Тереза Шарлотта, а за семь лет — ещё трое детей. Однако, как сейчас понимала Мария-Антуанетта, дети не укрепили этот давно пошатнувшийся брак. В результате интимных проблем в супружестве разочаровались оба.

Королева, в отличие от мужа, кинулась в светскую жизнь, пытаясь забыться и найти утешение в объятиях других мужчин. Однако и это не помогло. На балы, маскарады, азартные игры, наряды, украшения и дорогие подарки уходили огромные средства из государственной казны. Это всё более увеличивало дефицит бюджета, и только. Счастье не приходило, но зато, как сорняки, разрастались сплетни. Марии-Антуанетте приписывали множество скандальных романов, героиней которых она никогда не была. Особенно в этом преуспевал граф Прованский, брат короля, испытывавший к ней самую настоящую ненависть. Королева платила тем же, но не могла прекратить разговоры о том, что все её дети не от Людовика XVI, а от различных поклонников, чьи имена уже канули в Лету.

Так несчастная добилась презрения собственного полунищего народа, с радостью подхватывавшего все грязные слухи о своей владычице. Одним из них был нелепый слух об интимной связи с лучшей подругой, графиней Иоландой Мартин Габриэль де Поластрон, в браке герцогиней де Полиньяк. Поговаривали, что именно поэтому Мария-Антуанетта облагодетельствовала не только герцогиню, но и всех её родственников. И никто не хотел видеть правду. Одинокая, не любимая мужем, избегавшим её, королева обрела в герцогине настоящую подругу, готовую пожертвовать за неё жизнью и дававшую дельные советы. Вот почему вопросы о назначении на любой государственный пост королева решала только вместе с де Полиньяк. Людовик иногда соглашался с ними, иногда выдвигал свои кандидатуры, но тем не менее герцогиня пользовалась большим доверием в Версале. Именно ей и собиралась поручить Мария-Антуанетта встретиться с Жанной и уговорить её продать мемуары за любые деньги.

Смахнув слёзы, королева приказала слуге послать за герцогиней. Подруга не замедлила явиться, и Мария-Антуанетта, предложив Иоланде присесть, залюбовалась этой красивой, уверенной в себе женщиной. Де Полиньяк, как всегда, выглядела ослепительно. Невысокого роста, белокожая, с тонкими чертами лица, тёмными томными глазами, чёрной родинкой на мраморной щеке, которая очень её красила, ангельской улыбкой и мелодичным голосом, умная и весёлая, она обладала изысканным, немного экстравагантным вкусом и неизменно покоряла всех, кто имел счастье с ней встретиться. Марию-Антуанетту всегда удивляло, что подруга, её дорогая Жюли, не носила бриллиантов. И это при той роскоши, которая окружала фаворитку королевы!

— Я слушаю вас, ваше величество, — произнесла герцогиня, наклонив голову. Её высокая причёска была, как всегда, безукоризненна, белое платье из муслина, отделанное фламандским кружевом, шилось по последней моде. Поистине Жюли могла свести с ума кого угодно.

— Вы всегда были мне добрым другом и советчиком, — начала Мария-Антуанетта, — и я снова надеюсь на добрый совет и помощь с вашей стороны.

— Я в вашем распоряжении, госпожа, — ответила фаворитка и слегка улыбнулась. — Надеюсь, дело не касается бриллиантов? Думаю, о них давно забыли. Нам удалось восстановить ваше доброе имя. Надо признаться, ваш супруг поразил меня своей решительностью.

— Ох, что верно, то верно, — согласилась королева, — но, к сожалению, вопрос не закрыт. Я говорила вам, что графиня де Ла Мотт бежала из тюрьмы, обронив лист из своей рукописи?

— Да, говорили, — герцогиня приподняла брови. — Вас волнуют её мемуары, не так ли?

Королева скрестила руки на груди.

— Если быть абсолютно откровенной, народ по-разному воспринимал этот процесс, — с болью в голосе проговорила она. — Нашлись те, кто с самого начала оправдывал Жанну и во всём обвинял королевский двор.

— Это печально, — поморщилась де Полиньяк. — Однако так оно и есть. Я сама слышала, как народ распевает памфлеты, сочинённые неизвестно кем, которые порочат королевскую власть. С этим нужно что-то делать, ваше величество. Вы знаете, кто сочинители?

— Даже если мы перевешаем всех изменников, на их место встанут другие, — проговорила королева. — Властители никогда не были в чести у народа. В королевской чете всегда найдут что-нибудь противное толпе. Невозможно угодить всем, и вам это хорошо известно.

Жюли склонила голову в знак согласия.

— Бог с ними, с этими памфлетистами. Мы говорили о мерзавке де Ла Мотт и её мемуарах. Как я понимаю, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы их издали.

— Именно так. — Тонкое лицо Марии-Антуанетты побледнело. Она вспомнила, с какими подробностями Жанна расписала постельную сцену между ней и кардиналом де Роганом. — Вы, мой друг, должны отправиться в Лондон, отыскать графиню и выкупить её труды.

Прелестный небольшой ротик Жюли приоткрылся, обнажив белоснежные ровные зубки:

— Вы хотите ей заплатить?

— К сожалению, это единственная возможность избавиться от грязных сплетен, написанных рукой предательницы, которая стала необычайно популярной, — вздохнула королева.

— Не лучше ли… — Де Полиньяк не успела договорить фразу. Её величество замахала руками, отрицая невысказанную идею:

— Я всегда была против насилия! Обойдёмся без него и в этом случае. На наше счастье, графиня любит деньги больше всего на свете. Когда она их получит, то с радостью расстанется с рукописью.

Верная подруга, чтобы не выдать свои мысли, написанные на лице, отвернулась к окну и стала теребить тесьму золотистой портьеры. Она не верила, что за деньги королева избавит себя от грязной клеветы.

— Как вы думаете, за какую сумму де Ла Мотт расстанется с рукописью? — поинтересовалась Жюли.

Мария-Антуанетта поправила пышно взбитые кудри. Она размышляла. Каждый месяц из королевской казны ей выдавалось жалование в пятьсот тысяч ливров. Его едва хватало, чтобы оплатить те развлечения, к которым она привыкла. Если взять львиную долю этих денег, придётся затянуть пояс. Что ж, пусть так, если речь идёт о будущем королевской власти во Франции.

— Вы можете обещать ей двести тысяч ливров, — твёрдо сказала Мария-Антуанетта и протянула кошелёк, расшитый драгоценными камнями. — Это всё, что мне удалось скопить за месяц.

Жюли с тревогой посмотрела на подругу:

— Но, как я понимаю, это деньги, предназначенные на ваши расходы…

Королева послала ей грустную улыбку.

— Грандиозные балы в следующем месяце отменяются, Трианон отдыхает. — Она вздохнула. — Но, дорогая, не всё же время веселиться! Вы понимаете, как мне нужны эти мемуары.

Герцогиня кивнула.

— Когда мне ехать, ваше величество?

Мария-Антуанетта печально посмотрела на подругу. В огромных голубых глазах стояли слёзы.

— Вы можете собираться прямо сейчас, — проговорила она, и голос её сорвался. — Да, дорогая, вы можете собираться. Чем скорее мы это сделаем, тем будет лучше для всех.

Жюли еле сдержалась, чтобы не расплакаться от жалости к подруге. Она сделала реверанс и удалилась. Нужно было готовиться в дальнюю поездку, а это требовало времени. Покидая покои королевы, она не заметила, как лакей его величества, отскочив от двери, спрятался за портьеру, а потом, крадучись, проводил де Полиньяк и направился к Людовику XVI. Король сидел за столом и, пытаясь сосредоточиться, писал новый указ. На его тонком, длинном носе собрались капли пота, которые он и не думал смахивать. Мысли Людовика крутились вокруг графини де Ла Мотт и её пресловутой книги. Слуга тихонько постучал в дверь.

— Ваше величество!

Увидев лакея, монарх оживился:

— Значит, моя жена дала поручение герцогине. Тебе удалось услышать, сколько она согласна заплатить за мемуары?

— Двести тысяч ливров, — прошептал лакей. Людовик закусил губу.

— Двести тысяч ливров? Это поистине огромная сумма! Странно, что она не просила у меня ни одного су. — Он взял со стола чистый лист бумаги и, обмакнув белое гусиное перо в чернильницу, что-то быстро черкнул.

— Беги к де Крону и отнеси ему мою записку, — приказал он. — Пусть этот господин немедленно приедет ко мне.

Глава 25

Де Крон не заставил себя ждать и вскоре стоял перед королём. Людовик XVI проинформировал начальника полиции о предстоящем визите в Англию герцогини де Полиньяк и о немыслимой сумме, которую королева отрывала от сердца в надежде выкупить мемуары. Господин де Крон, который уже давно ничему не удивлялся, мастерски изобразил изумление.

— Двести тысяч ливров, вы говорите?

— Вот именно!

Монарх встал из-за стола и подошёл к окну. Сумерки опускались на зелёные клумбы Версаля, пестревшие красными розами; высокие деревья будто стояли на страже дворца. Людовик любил природу, ему нравилось часами гулять по лесу и дышать свежим воздухом. И не всегда в нём играл инстинкт охотника, иногда он отпускал егерей, садился на зелёную мягкую траву и наслаждался одиночеством, радуясь, что выпала минута побыть вдали от светской жизни. Впрочем, сейчас он думал не об охоте или прогулке по лесу, намеченной на ближайшие выходные. Дело об ожерелье нанесло удар по репутации его жены, и нужно было исправлять положение.

— Вот именно, — повторил он и повернулся к полицейскому. — Что вы думаете по этому поводу? Удастся ли герцогине уговорить эту женщину?

Де Крон учтиво поклонился.

— Уговорить, возможно, и удастся, — ответил он. — Графиня просто обожает деньги и пойдёт ради них на всё. Но не следует забывать, что она коварна и хитра. Дама находилась в заключении довольно долгое время, и ей ничто не мешало сделать копию. Может быть, она сделает её в ближайшие дни и продаст лондонскому издательству, таким образом подоив двух коров одновременно. Я бы не стал доверять ей, даже если она возьмёт двести тысяч и пообещает впредь молчать об этой истории.

Людовик задумчиво почесал за ухом.

— Чёртова женщина! — проговорил он. — Мы никогда не узнаем, что у неё в голове. Вот почему я предлагаю уничтожить её сразу, как только она получит деньги. Вы говорили, у вас есть человек для подобных поручений.

Бугристое лицо де Крона посерело.

— Вы действительно хотите, чтобы… — Он дёрнул ворот сюртука.

— Да, я действительно хочу, чтобы её устранили, — подтвердил король. — Если мы этого не сделаем, она настрочит ещё сотни мемуаров, порочащих королевскую семью. Это мой приказ, и он не обсуждается. Я желаю, чтобы вслед за де Полиньяк выехал ваш человек, который прекрасно справится со столь щекотливым поручением.

Де Крон снова поклонился.

Беды, если идут, идут не в одиночку, а толпами. Шекспир
Вишенка на торте… Именно это дурацкое выражение пришло мне в голову, когда стекло на картине пошло трещинами. То есть выражение вовсе не дурацкое, а вполне себе нормальное, вот только совершенно точно явилось не к месту. Или не ко времени. Хотя как посмотреть. В ироничном смысле очень даже подходит, ведь, насколько я помню, означает оно заключительный штрих или что-то в этом роде. Короче, заключительная пакость этого идиотского дня.

Последнее время у меня все дни такие, но сегодня судьба, как видно, решила меня доконать. Начнем с того, что мамуля с утра не отвечала на звонки. Тревожный знак. На девяносто девять процентов можно быть уверенной: она опять себе «позволила». Это мамино выражение, а не мое. Говоря попросту, мама с некоторых пор подружилась с бутылкой. Еще одно дурацкое выражение… Щедра я на них сегодня… Если совсем просто, мама пьет как лошадь, и от этого мое существование лучше не становится. Уж можете поверить, мне и без маминых запоев есть чему порадоваться. В переносном смысле, само собой.

Двадцать три года моей жизни были вполне благополучными и ничем не примечательными. Мама, папа, я – дружная семья. Я окончила школу, потом институт, дважды успела влюбиться, один раз вполне счастливо, едва не выскочила замуж.

Но жизнь внезапно дала крен, и стало не до замужества. В результате возлюбленный женился на моей подруге. Они уже год как развелись, и я, в общем-то, считаю – мне повезло. По крайней мере, разводиться мне не пришлось. Кирюха винил во всем меня и утверждал, что, женись он на мне, жил бы в браке долго и счастливо. Не факт, кстати. То есть он-то, может, и жил бы, вопрос: на сколько бы хватило меня? Олеська, это моя подруга, а теперь его бывшая, уверяет: он страшный зануда, жадина и врун. Подозреваю, она куда ближе к истине, чем Кирюха, который, в самом деле, любит наводить тень на плетень. Короче, я на них не в обиде. А даже напротив. Но их свадьба, как вы понимаете, поначалу жизнь мне сильно испортила. Я в меру сил страдала и пару раз рыдала по ночам, хотя это и не стало самым трагическим происшествием в моей жизни. Куда больше я переживала развод родителей. С этого, собственно, и начались мои несчастья.

Когда мне было двадцать три и жизнь представлялась безоблачной и полной надежд, папа встретил женщину. Надо бы написать это слово с большой буквы, раз уж появление этой дамы так повлияло на мою жизнь. Но вот беда: на заглавную букву в слове «женщина» папина Раиса не тянула. Она добродушная тетка, которая смотрит папе в рот, и в этом, боюсь, ее основное достоинство. Если не считать борща. Борщ Раиса варит классно. Мама от готовки всегда отлынивала, а в рот папе заглядывала, разве что когда он на горло жаловался. Папа, будучи типичным подкаблучником, маму побаивался. И все, уж мы-то с мамой точно, верили: так будет всегда. Но тут появилась Раиса… Ей было хорошо за сорок, пятнадцать из которых она жила с котом по кличке Люций (полное имя Люцифер, намек на то, что тетка могла удивить), вязала шарфики племянникам и продолжала мечтать о любви. Могла бы мечтать и дальше, но тут ее сократили на прежнем месте работы, и она устроилась в папин отдел чертежницей. Это была судьба. Однако у нас имелись все шансы пребывать относительно нее в неведении, если бы не досадный папин промах и мамин характер.

Засыпался папа на ерунде: подарках к Восьмому марта. Мама до трех считать умела и взялась за папу всерьез. Тот вечер останется в памяти навсегда. Мы с папой заперлись в ванной (я вовсе не из-за солидарности, а из-за боязни схлопотать под горячую руку). Мама бушевала за дверью, и только недавний ремонт, влетевший в копеечку, удерживал ее от того, чтобы не выбить к чертовой матери дверь. Понимая, что долго мы в ванной не протянем, я уже начала сочинять эпитафию, что-то вроде «мама любила папу, папа полюбил другую женщину, здесь лежит папа».

Но мама, прокричав «вам же хуже», удалилась, громко хлопнув входной дверью. Папа принялся каяться и взывать к моему пониманию, а я кивала, искренне считая: папа с перепугу забудет про Раису уже завтра, и наша жизнь пойдет как прежде. Но мама показала характер, сказав папе «убирайся отсюда», что он и сделал, подозреваю, с большим облегчением. Полгода мама держалась, уверенная: папа со дня на день вернется. Папа не возвращался. Я объяснила Кирюхе, что идти замуж в настоящий момент не могу из этических соображений. Мама страдает, а тут я со своим счастьем. Надо подождать. Однако ждать он не стал и женился на Олеське, впоследствии объяснив это так: меня он любил, но в Олеське видел идеальную кандидатуру на роль жены. И, само собой, лопухнулся (мне ли не знать, как подружка придуривается). А женился мне назло. Ну не дурак ли, прости господи… Лишний повод решить, что повезло тогда мне, а вовсе не Олеське.

В общем, полгода выдались насыщенными: мы с мамой страдали, но держались. Так как Раиса жила в общежитии и папа переселился к ней, неминуемо возник вопрос о разделе квартиры. Когда папа об этом заикнулся, я вновь принялась сочинять эпитафию. А мама презрительно сказала:

– Подавись.

И квартиру родители продали. Тогда в мою душу и закралось сомнение, что у этой истории возможен счастливый конец. Для некоторых членов нашей семьи, я имею в виду. Мама, взяв ипотеку, купила «трешку» в новом доме и не только влезла в кабалу, но и ухнула все деньги от продажи квартиры и нажитые за предшествующие счастливые годы. Мне эта «трешка» была костью в горле – мы вполне могли пожить в однокомнатной квартире, которая досталась мне от бабушки. Учитывая ситуацию на обоих любовных фронтах, жили бы долго и счастливо. Но мама хотела утереть папе нос. Совершенная нелепость, учитывая, что папа в эйфории собственного счастья маминой квартирой не особо интересовался.

На ремонт спустили последние деньги и залезли в долги. Мама осталась одна в роскошной «трешке», толком не зная, что в ней делать. И тут фирма, где она работала, приказала долго жить. Хозяева сбежали за границу, успев вывезти свои кровные, а заодно и чужие. Мама лишилась работы и надежды на лучшее будущее. С работой, в самом деле, было туго, но за ипотеку надо платить, и мама пошла в строительную организацию, где все, по ее выражению, «дышало на ладан», и, наверное, по этой причине сотрудники без конца что-то отмечали, проще говоря, по малейшему поводу пили.

В тяге к зеленому змию мама ранее замечена не была, оттого процесс перехода из мира трезвенников в мир сильно не трезвых я бездарно проворонила, занимаясь в основном своими проблемами, которых тоже был вагон.

Как выяснилось позже, это были не проблемы, а сущая ерунда по сравнению с открывающимися перспективами. Когда маму поперли с работы, я кинулась за помощью к папе. Мама сделала ход конем, заявив, что я вовсе не его дочь. И хоть папа уверял, что все это выдумки и слушать маму в ее состоянии себе дороже, но червь сомнения в душу закрался. Не в том смысле, что папа мне не родной, а в том, могу ли и впредь доставать его нашими проблемами или правильнее дать человеку возможность отдохнуть от семейных уз. Короче, жизнь мне мама существенно усложнила.

Мама меняла работу за работой, и каждая последующая была хуже предыдущей.

Вот так мы оказались в доме Константинова. Поначалу там оказалась мама. После очередного увольнения она близко сошлась с моей соседкой Тамарой Васильевной, дамой гренадерского вида и такого же характера. У нее было что-то вроде агентства сиделок. То есть официально не было ничего – Тамара числилась пенсионеркой, но подработать была не прочь и, когда ее бывший начальник слег, пошла к нему в сиделки. Работа растянулась на несколько лет. Справиться одна Тамара была не в состоянии и подтянула подруг из тех, что покрепче. Они и стали костяком будущего агентства.

Старичок, за которым они ухаживали, почил, но без работы тетки не остались, напротив, оказались нарасхват. Тамара составляла графики работы, занималась инструктажем, в общем, являлась негласным лидером команды, число членов которой перевалило за два десятка. Мама в сиделки не годилась, терпением ее бог обидел, и Тамара пристроила ее домработницей к Константинову, с которым вечно были проблемы. По крайней мере, если верить Тамаре и ее жалобам.

Старик нуждался в круглосуточном присмотре, но «жмотничал», из-за чего Тамаре приходилось составлять графики виртуозно, дабы не задействовать лишних людей.

Мне старик не нравился. Свести с ним знакомство пришлось довольно скоро. Чтобы мама не лишилась и этой работы, я ее несколько раз подменяла, здраво рассудив: лучше побыть в роли уборщицы, чем потом пристраивать маму, тем более что пригодных для этого мест в городе практически не осталось.

Старик меня терпеть не мог, впрочем, вряд ли кто-то был ему в принципе симпатичен. Если вам интересно мое мнение, он всех отчаянно ненавидел. И сожалел разве только о том, что не мог отправить окружающих на тот свет чуть раньше себя. Но очень старался. Сиделкам от него доставалось, держались они из последних сил и втайне молились, чтобы старик поскорее преставился. В общем, пожелания Константинова и обслуживающего персонала были схожи, вопрос, на чью мольбу господь скорее откликнется.

Звали старика Лев Сергеевич, когда-то он был большим партийным начальником, а сейчас орал на сиделок, лежа на кровати в памперсах, хотя до туалета был вполне способен дойти. По крайней мере, совершенно точно за мной подглядывал, когда я мыла ванну, стоя в позе, которая, должно быть, очень ему приглянулась, иначе бы он не залип там на полчаса. Сиделка в это время мирно дремала, и старикан решил, что я ничего не замечаю.

Что за мысли бродили в его лысой голове, мне неведомо, но, когда я убиралась в спальне, где он возлежал, Лев Сергеевич вдруг ни с того ни с сего сказал:

– Шлюха!

Сиделка все еще дремала, оттого я в долгу не осталась, шепнув в ответ:

– Старый извращенец.

С той поры он норовил сказать мне гадость, запустить в меня тарелкой, а то и вовсе ущипнуть. За щипки я безжалостно била по рукам, но толку от этого не было. В общем, каждое мое появление в доме Константинова отдельное испытание, и, когда выяснилось, что мама на связь не выходит и убирать вместо нее вновь предстоит мне, я злобно выругалась и помянула мамулю недобрым словом, наплевав на дочерние чувства.

Вечером мы с Олеськой собирались в кино, и к Константинову я отправилась пораньше.

Жил он в тихом переулке рядом с церковью, можно сказать, в самом центре города, хоть и в стороне от туристических троп. Дом не выглядел особенно большим, в те времена, когда его возводили, строить дворцы было еще не модно. Стены прихожей, кабинета и столовой обшиты панелями из красного дерева, впечатление такое, что это декорации к фильмам времен хрущевской оттепели или вовсе кровавого сталинского режима. Должно быть, от этого мне сразу становилось не по себе.

В дом меня впустила Светлана Петровна, одна из сиделок, и тут же принялась жаловаться:

– Ирина в отпуск отправилась, а Олег ей на смену никого брать не хочет. Сами, говорит, справляйтесь. А как справляться? Кто сегодня в ночь со стариком останется? Я не могу. Я ему об этом еще неделю назад сказала. Иркина смена должна быть, а Ирки нет.

Пока я переодевалась, она продолжила развивать тему, вслед за мной протопав в кухню. Я бы предпочла музыку послушать, надев наушники, но к Светлане я относилась очень хорошо, потому что она хорошо относилась к мамуле, и наушники надевать не стала, пробормотав что-то сочувственное.

– Евочка, может, ты на ночь останешься? – неожиданно предложила она.

На это моего хорошего отношения явно не хватало.

– Нет, Светлана Петровна, у нас с ним отсутствует взаимная привязанность, да и навыков сиделки у меня нет.

– Да какие навыки? Ляжешь спать… а утром я приду.

– Ляжешь, как же… А если старикан чудить начнет, а я не сдержусь и запущу в него чем-нибудь тяжелым?

– Ты можешь, – косясь на меня, кивнула она. – А мамка твоя посидеть бы не смогла?

– Боюсь, мама очень занята.

– Ну да… чего-то я не подумала… С другой стороны, какая разница, где ей спать?

Может, разницы и не было, но оставлять нетрезвую мамулю с вреднющим стариком я бы поостереглась, потому сразу отмела эту идею.

– Я до нее дозвониться не могу. Дома ее нет. Учитывая уроки прошлого, вряд ли она в ближайшие два-три дня там объявится или про телефон вспомнит.

– Да, – вздохнула Светлана. – Пожалуй, ты права… Что же делать-то? Нет у меня сил сутки здесь сидеть. Эдак я сорвусь и тоже тяжелым начну швыряться. Сегодня тарелку с кашей в меня запулил. Вот ведь вражина! Пришлось постель менять, стену оттирать да пол мыть, а мне своей работы за глаза. Черт противный, – пробормотала она.

– Вы Олегу позвоните, – посоветовала я.

Олег – племянник старикана. Он тут был за главного. Жена Константинова умерла два года назад, детей у них не было, и Олег, по словам все той же Тамары, не чаял дождаться наследства. Хотя и без него претендентов хватало. У старика трое племянников, сестра и брат жены, который тоже к чужому добру присматривался. По мне, так было бы к чему. Дом, конечно, стоил денег, но, поделенный на пять частей, вряд ли мог потрясти воображение. Правда, Тамара утверждала, что денег у старика завались, а гад Олег их зажимает, чтоб ему больше досталось. Еще имелись антикварная мебель, картины в гостиной и, конечно, портрет. Про него мне рассказал Олег.

Портрет висел возле лестницы на втором этаже. До разговора с Олегом я пару раз протирала деревянную раму, мало обращая внимания на изображение. С моей точки зрения, это было не особо похоже на портрет, хотя чья-то физиономия угадывалась.

Я как раз терла стекло, когда Олег решил меня просветить.

– Пикассо, – заявил он, кивнув на рисунок.

Олег из тех парней, кто считает себя пупом земли, а всех прочих недоумками. Пытался меня облапать еще в самый первый приход сюда, наверное, решив: если я мою полы в доме его дяди, так мне за счастье такое внимание. Должно быть, у них с Константиновым это семейное, я имею в виду – руки распускать. Я доходчиво посоветовала от подобных знаков внимания воздержаться. Он вроде понял, по крайней мере, пасся на расстоянии, а через пару недель пригласил меня в ресторан, решив произвести впечатление щедростью души. Я ответила, что болтаться по ресторанам у меня времени нет. На этом мы закончили, но смотрел он на меня в редкие минуты наших встреч с неудовольствием, и, по моему мнению, от него можно было ожидать любой пакости. Такие типы мне хорошо известны, оттого его слова о картине вызвали большие сомнения. Наверняка решил поприкалываться.

– Да? – сказала я.

– Серьезно, – уловив это самое сомнение, кивнул он с намеком на обиду. – Отец Льва Сергеевича был дипломатом и свел знакомство со многими известными людьми. С некоторыми даже дружил.

– С Пикассо?

– С Пикассо нет, но то ли выставку его устраивал, то ли еще что-то… Не помню. Они несколько раз виделись и прониклись друг к другу симпатией. Иначе с какой стати Пикассо его портрет рисовать?

– Не особо это на портрет похоже, – усмехнулась я.

– А ты вообще картины Пикассо видела?

– Где уж мне. В нашей деревне только клуб, и тот сгорел прошлым летом.

– Ладно, чего ты… – нахмурился Олег. – Я же не в том смысле… Я, кстати, знаю, у тебя хорошее образование и работа. Ты точно не бедствуешь, а здесь из-за матери… – Голос его был слаще меда.

Стало ясно: меня нагло охмуряют, и я сказала сурово:

– Давай про Пикассо.

Олег вздохнул и досадливо покачал головой:

– Это портрет отца Льва Сергеевича, дядя завещал его нашему музею. После своей смерти, естественно. Хотя мог бы и сейчас отдать, в живописи он ничего не смыслит и Пикассо мазней считает. Подпись видишь? – ткнул пальцем Олег.

Подпись точно была.

– Портрет теперь огромных денег стоит.

– Тогда о нем лучше помалкивать. – С этими словами я отправилась вниз по лестнице, оставив наследника тосковать возле шедевра.

Олег был старше меня лет на десять, то есть вполне себе взрослый мужик, но выглядел довольно нелепо. Невысокий, полненький, он носил штаны в клетку, серьгу в ухе, супермодные стрижки и кроссовки на босу ногу. В общем, походил на пожилого подростка, однако все равно мнил себя пределом мечтаний любой девицы репродуктивного возраста. Временами это веселило, но не так часто, если честно. На мысли о нем попросту не хватало времени.

Однако сейчас я о нем вспомнила. И Олега, и Пикассо, и свои руки, не тем концом вставленные. Я выжимала тряпку, держа на весу «лентяйку», и тут услышала за спиной характерный звук. Оглянулась и увидела картину… Точнее, увидеть ее оказалось затруднительно, портрет был под стеклом, а стекло треснуло от удара ручкой «лентяйки». Я тупо таращилась на паутину трещин на стекле, не понимая, как это могло произойти. Однажды в лобовое стекло моей машины попал камушек, совсем маленький, а трещины пошли по всему стеклу. Парень на техстанции объяснил: на каждом стекле есть некая слабая точка, куда лучше не попадать. Похоже, именно в нее я сейчас и попала. Вот тогда и явилось дурацкое: «вишенка на торте». В добавление к моим проблемам (а я еще не обо всех успела рассказать) теперь и это. Я представила, что скажет Олег… Не дай бог еще и старикан узнает! Допустим, я их нравоучения как-нибудь переживу, а вот мамуля вряд ли. Она нравоучений не жалует, разумеется, если не сама их произносит. Пошлет она и Олега, и старикана, и что я буду делать с безработной мамой и ее ипотекой?

Я сняла портрет, ожидая какого-нибудь сюрприза типа сигнализации, но ничего не произошло. Картина висела на одном гвозде, никаких ловушек не наблюдалось. Видеокамер в доме, кстати, тоже не было.

«Странные люди, – думала я. – Хранить в доме дорогую вещь, пренебрегая элементарными правилами безопасности».

От неловкого движения пара осколков стекла выпала. Я вынула все стекла, с трепетом разглядывая изображение. Портрет был нарисован на бумаге для акварели форматом А4. Никаких повреждений я не заметила и вздохнула с облечением. Вернула портрет теперь уже без стекла на место, сходила за совком и веником и тщательно смела осколки.

Мужчина на портрете, похожий на зубастого ежика, смотрел укоризненно.

– И так повисишь, – буркнула я.

А почему бы, кстати, и нет? На отсутствие стекла внимание обратят не сразу… если повезет… Вот пусть потом и разбираются, куда оно делось. Само собой, я понимала, что все это глупости. Сиделкам картина на фиг не нужна. Они на второй этаж вообще не поднимались, разве что в первое время, из любопытства, которое давно их оставило.

Лежал Константинов в бывшей гостевой на первом этаже, рядом с санузлом, кухней и верандой, куда его выводили проветриться. В общем, вся жизнь концентрировалась именно там, и на второй этаж регулярно заглядывала только домработница, то есть мама, и я.

– Жесть, – буркнула я и кое-что еще добавила, непечатное. Легче не стало, но хоть реветь расхотелось, а до того мгновения так и распирало. От невезения и затяжной черной полосы, которая даже сереть не хотела, не то что становиться белой.

Внизу вновь появилась Светлана Петровна, задрав голову, наблюдала, как я спускаюсь по лестнице, и начала канючить:

– Звонила я Олегу. Говорит, не может приехать. Я спрашиваю, что делать, а он говорит – не знаю. Представляешь? Вроде это мое дело, а вовсе не его! Вот ведь гад!

– Позвоните Тамаре, – посоветовала я.

– Звонила. Ты, говорит, чего так дотянула, кого я тебе сейчас найду? Евочка, вся надежда на тебя.

– Считайте, ее нет совсем, – отрезала я и скривилась, вновь вспомнив о портрете.

– Мне огурцы засолить надо! – дождавшись, когда я спущусь, заголосила Светлана. – Сестра два ведра огурцов привезла! Пропадут… Завтра утром я тебя сменю. Хочешь, в семь приеду?

– Не хочу. Я со стариканом не останусь, и не просите. Он начнет дурака валять, а я пришибу его под горячую руку. Кому это надо? Разве что наследникам, – добавила я. – Но с какой стати делать им такой подарок?

– Все шутишь? А мне не до шуток.

– Звоните еще раз Олегу, расскажите про огурцы.

– Да говорила уже. Он Верке велел звонить или Матвею.

– Позвоните.

– Верка не отвечает, а Матвей сказал, что он в командировке, и вообще, это, мол, дело Олега.

– Ну, Олег-то так не считает. И, между прочим, правильно. Если уж все вместе ждут кончины старикана, значит, и хлопоты должны быть совместными.

– Я ему снотворного дам, он до утра проспит, – перешла на шепот Светлана. – Дождусь, когда уснет… Тебе просто в соседней комнате до утра побыть…

– Забудьте про меня! Я не гожусь в сиделки, о чем вам хорошо известно. Лучше Верке звоните. Настойчиво. Спасайте огурцы.

Я стала убирать в холле, то и дело косясь в сторону лестницы. Взглянула на часы. Достала мобильный и проверила ближайшие багетные мастерские: та, что на Гагарина, работает до семи, есть шанс успеть. Уговорю при мне вырезать стекло – и сразу сюда.

Я заглянула в кухню, где бегала Светлана с телефоном в руке.

– Светлана Петровна, мне отлучиться надо, вопрос жизни и смерти.

– Чего? – не поняла она.

– Уйду на часик, вернусь и все домою.

– О господи… А как же я? То есть огурцы?

– У меня свидание. Вы что, хотите, чтобы я в девках загнулась? Это похуже ваших огурцов.

– Верка не отвечает, – пожаловалась Светлана.

Но я ее уже не слушала. Поднялась на второй этаж, сняла картину и сунула в пакет, в котором обычно ношу рабочую одежду. Одежду оставила в ящике в котельной, где держали свои вещи сиделки и мамуля.

– Я ушла! – крикнула я из прихожей, захлопнула дверь и потрусила к калитке, на ходу вызывая такси, после чего предупредила Олеську, что кино отменяется.

Машина подъехала через три минуты, через пятнадцать я была в багетной мастерской. Все вроде бы складывалось удачно. За столом сидел тучный дядька и что-то разглядывал в компьютере. Посетителей не наблюдалось.

Я приблизилась, достала портрет и сказала:

– Стекло разбила. Можно заменить?

– Конечно.

– Только мне надо сегодня. Сейчас.

Дядька взглянул с недоумением, я продолжила:

– Понимаете, это подарок. Мне сегодня его в восемь вручать, а я стекло разбила. Без стекла никак. Я заплачу сколько скажете.