— О, спасибо! — Граф открыл коробочку. Драгоценность мирно покоилась на атласном дне, доброжелательно сверкая при слабом свете луны. — Благодарю за напутствие и искренне надеюсь, что мы с вами никогда больше не увидимся. С сегодняшнего дня вы уже не живёте в моём домике, он продан. Так что возвращайтесь в свою уютную квартирку на Сен-Клод. Думаю, Клотильда вас заждалась.
Прислушиваясь к шагам госпожи де Ла Мотт, уходившей всё дальше и дальше, Калиостро испытал нечто вроде угрызений совести. Да, справедливости ради нужно было дать этой женщине денег, хотя бы немного. Кто знает, чего от неё можно ожидать потом? Граф подался вперёд, собираясь её догнать, но потом передумал. Возможно, он вышлет ей с Гильомом тысяч пятьдесят ливров, возможно, ничего не вышлет. Даже если она не увидит ни сантима, всё равно ей ничего не остаётся, кроме молчания. Ну что она скажет де Рогану? Что вместе с Калиостро они решили развести его на ожерелье? В таком случае она сама попадёт в тюрьму, а этого ей ой как не хочется! Когда замешаны столь высокие особы, лучше всего сидеть тише воды, ниже травы. Жанна — умная женщина и прекрасно понимает, как устроен мир. Об ожерелье ей придётся забыть, а деньги на жизнь она продолжит зарабатывать при помощи уличных мальчишек. Таким образом, нет ничего страшного, если он расстанется с ней вот так, а сам поскорее сделает отсюда ноги.
Ступая по старым прелым листьям, распространявшим грибной запах, граф дошёл до экипажа и нырнул внутрь. Он считал минуты, пока лошади мчали его по пустынным улицам Парижа, и еле дождался момента, когда Гильом распахнул перед ним входную дверь. Увидев бледного и дрожащего господина, верный слуга всё понял.
— Вам нечего бояться, — быстро сообщил он. — Проданы ещё два дома, за которые заплачено наличными, а ювелиру Ламберу я назначил на восемь утра.
Калиостро почувствовал, как страх постепенно улетучивается. Если завтра в восемь придёт Ламбер, ювелир, занимающийся контрабандой и не гнушающийся скупать краденое, не позднее чем через сутки он будет держать в руках больше миллиона ливров. Разумеется, не бог весть какая сумма за такое сокровище, но здесь, во Франции, дороже не продать, а из страны нужно бежать как можно скорее.
— Спасибо, мой верный Гильом, — с чувством поблагодарил Алессандро слугу. — Огромное спасибо! Пакуй свои вещи, ты едешь со мной.
Старик поклонился, роняя пудру на рукав камзола хозяина. — Да, мой господин.
* * *
Граф Калиостро, думая о своей подельнице, которую он оставил в дураках, даже предположить не мог, что Жанна пребывала в более радужном настроении, чем он. Нанятый экипаж домчал её до улицы Сен-Клод, женщина взлетела на второй этаж и постучала в старую, обшарпанную дверь бывшей квартиры. Заспанная Клотильда, долго шаркая, наконец открыла и в изумлении уставилась на госпожу.
— Вы?! Что случилось?
Графиня подхватила сухонькое тельце старушки и прижала к себе.
— Случилось, моя дорогая, что мы никогда больше не будем бедствовать! Немедленно собирай свои вещи!
Верная Лепорелла, кутаясь в рваный ватный капот, моргала, как сова, ничего не понимая.
— Милая Кло, мы переезжаем, и немедленно! — Графиня топнула изящно обутой ножкой. — Вчера я сняла премиленький домик. Тебе понравится.
— Значит, вы разбогатели, — сделала вывод старуха и направилась в комнату собирать нехитрые пожитки.
Жанна подошла к засиженному мухами зеркалу, в которое часто смотрелась, когда жила в этой каморке, задорно улыбнулась, поправила непослушную прядь и сообщила своему отражению:
— Да, да, да.
Глава 15
Первую ночь великий маг и чародей спал спокойно. Надышавшись свежего лесного воздуха, успокоившись после сильного волнения и сознавая, что теперь он — единоличный хозяин уникальной вещи, Калиостро смежил веки, только его голова коснулась подушки, и если бы Гильом не разбудил его около семи, то, скорее всего, проспал бы до полудня. Слуга сообщил господину, что лучше всего уже начать приготовления к встрече с ювелиром и что завтрак уже готов и дожидается в гостиной. Алессандро позволил себе выпить рюмку белого вина для поднятия тонуса и велел Гильому собирать поклажу.
— Мы покидаем с тобой Францию самое позднее послезавтра, — сообщил он. — Но я очень рассчитываю, что у господина Ламбера на руках окажется нужная мне сумма. Ох, Гильом, — граф закатил глаза, — как давно я мечтал о тихой и спокойной жизни! Никаких эликсиров, никаких спиритических сеансов, никаких предсказаний. Я хочу быть простым гражданином солнечной страны, наслаждаться морем, солнцем и любовью хорошеньких смуглянок. И я чувствую, что это всё не за горами.
Гильом не возражал. За долгие годы он привык доверять своему господину.
— Это было бы здорово, сударь, — откликнулся он. Алессандро встал и дружески постучал старика по плечу.
— Тебе мы тоже найдём какую-нибудь молодку. Ты у меня ещё хоть куда.
Слуга покраснел, собираясь что-то сказать, но зазвонивший дверной колокольчик заставил его рысцой побежать в прихожую.
— К вам господин Ламбер, граф.
Алессандро поправил напудренные волосы.
— Зови.
Господин Ламбер, пожилой еврей-ювелир, не гнушался сомнительных сделок и никогда не вызывал у мага и чародея приязни. Наоборот, при виде этой физиономии хитрого хорька графу хотелось плюнуть в неё, наговорить гадостей и вышвырнуть гостя, однако Ламбер никогда не приходил без приглашения и вот сейчас стоял перед Калиостро, показывая жёлтые остренькие зубки.
— Вы звали меня, господин Калиостро? Я весь внимание.
Граф поднял бутылку белого.
— Хотите вина?
— Сначала поговорим о деле, — вкрадчиво произнёс Ламбер. — Таково моё правило.
— Ладно, — махнул рукой Калиостро, стараясь выглядеть как можно непринуждённее. — Я работаю с вами не один год и давно уже убедился, что вы умеете хранить секреты.
Ювелир склонил седую гриву в знак согласия.
— Это так. У вас для меня любопытная вещь?
— О такой вещи любой человек вашей профессии может только мечтать! — С лукавым видом граф открыл шкафчик и вытащил бархатный футляр. — Что вы скажете об ожерелье госпожи Дюбарри?
Доброжелательное выражение на мордочке хорька сменилось алчным, крысиным.
— Ожерелье Дюбарри? Откуда оно у вас?
— О, вы никогда не задавали мне подобные вопросы. — Алессандро бросил футляр на стол. — Честно говоря, какая разница? Берёте ли вы его или мне обратиться к кому-нибудь другому?
Маленькие жёлтые ручонки Ламбера задрожали и потянулись к коробочке.
— Вы прекрасно знаете, что никому не сможете доверять так, как мне. Насколько я помню, Бомер и Боссанж просили за него полтора миллиона… — Тонкие пальцы с ногтями в чёрной окантовке сжали футляр. — Я могу дать, скажем, миллион двести. Согласитесь, больше вам не даст никто.
Калиостро улыбнулся про себя. Он ожидал меньшего, но вслух сказал недовольным тоном:
— Наличными.
— Разумеется. — Ламбер открыл футляр, вытащил ожерелье, надел очки и поднёс драгоценность к толстым линзам. Его лицо приняло удивлённое выражение.
— Ну как? — поинтересовался граф. — Может, прибавите ещё с десяток тысчонок?
— Подождите! — Из ящичка, принесённого с собой, Ламбер достал лупу и принялся пристально разглядывать каждый бриллиант, недоумённо хмурясь. Закончив работу, ювелир бросил ожерелье на стол и повернулся к графу. — Вы что, решили надо мной подшутить? Этой драгоценности красная цена тысяча!
Калиостро побледнел и сжал кулаки, чуть не бросившись на гостя.
— Что вы говорите?!
— Повторяю, этой вещичке цена не больше тысячи, — произнёс Ламбер уже более громко. — Вы решили меня надуть или проверить мою компетентность? Подделка искусна, ничего не скажешь, но я не желаю платить за неё как за оригинал.
Внутри Калиостро всё сжалось.
— «Подделка»? Как подделка?!
— Очень просто, граф. — Ламбер подошёл к двери. — Мне странно, что вы сами не разглядели этого. По-моему, по части драгоценностей вы не уступаете хорошему ювелиру. Если не верите мне, обратитесь к другому. Но лучше уж вам не позориться.
— Подделка… — Алессандро впервые в жизни почувствовал, как остро кольнуло сердце.
— Прощайте. Встретимся, когда вы решите продать мне действительно что-нибудь стоящее. — Ювелир кивнул и вышел из комнаты.
Дрожащая рука мага и чародея потянулась к драгоценности. Хорошенько рассмотрев её при свете, он согласился с Ламбером. Разумеется, это копия высшего качества. Кто же и для чего мог изготовить такую? Немного поразмыслив, Алессандро всё понял. Ювелиры Бомер и Боссанж никогда не показывали оригинал тем, кто желал на него взглянуть, кроме особ королевской крови. Для прочих желающих они изготовили подделку, уютно покоившуюся в витрине. Наверное, чертовка графиня де Ла Мотт попросила кардинала подарить ей эту подделку в память о настоящем ожерелье, которое монсеньор с её помощью преподнёс королеве. И конечно, вчера она поменяла футляры. Эта дрянь была готова к обману с его стороны и решила сама нанести удар. Что ж, он ей удался. Пока удался. Теперь, когда он раскусил подлый трюк, бесстыжая самозванка в его руках!
Глава 16
Жанна давно сняла прехорошенький домик с садом и верандой, ничуть не хуже того, где ещё недавно её навещал Калиостро. Она понимала: не нужно спешить нанимать лакеев и сразу выставлять напоказ богатство. Всему своё время.
Открыв калитку, Жанна подтолкнула Клотильду вперёд.
— Смелее, Кло. Это всё наше.
Старуха переминалась с ноги на ногу, не торопясь войти в новый дом.
— Ну что ты? — удивилась графиня. — Тебе не нравится? Не бойся, кроме нас, здесь никого нет. Завтра придёт кучер, но сегодня всё в твоём распоряжении. Пойдём, я покажу тебе твою комнату. — Она обняла старуху. — Ох, Кло, у тебя много недостатков, но никто не понимал меня так, как ты.
Клотильда улыбнулась, показав беззубый рот.
— Это хорошо, госпожа, что вы так говорите, — прошамкала она. — Да только у меня что-то тревожно на душе. Ну, скажите на милость, где вы взяли деньги на такой домик? Вам дал ваш покровитель?
— Допустим, — отозвалась Жанна, явно не желая продолжать щекотливый разговор. — Какое, в конце концов, тебе дело?
— По-моему, это пахнет мошенничеством, и большим, — предупредила её старуха. — Не лучше ли кинуть всё и уехать из Франции?
Графиня сжала её морщинистые коричневые руки.
— Ни за что, — твёрдо произнесла она. — Во всяком случае, не сейчас. Помнишь, я сказала тебе, что покорю Версаль? Пока у меня не вышло. Для всего в этом проклятом мире нужны деньги, даже для простого признания умной и красивой женщины, родственницы короля. Теперь деньги у меня есть. Выше нос, Кло!
Служанка опустила плечи.
— Ну ладно, вам виднее… — Она схватила авоську с нехитрым скарбом. — Показывайте моё жилище.
Жанна с видом триумфатора прошла в дом. Она обставила его согласно своему вкусу и — сама боялась в этом признаться — вкусу королевы. Дом должен был стать её маленьким Трианоном, и поэтому в саду уже разбивались клумбы в английском стиле. В спальне Жанны красовались софа, накрытая голубым атласным покрывалом, круглый столик и стулья с ажурными спинками. Бархатные голубые портьеры, почти не пропускавшие свет, закрывали большие окна. Возле огромного зеркала стояло кресло. В комнате Кло было только самое необходимое — кровать и деревянный стол со стулом, однако старуха обрадовалась и этому. Долгие дни и ночи она коротала на стуле в прихожей холодной квартиры.
— Наконец-то у меня свой угол! — Она расчувствовалась. Мутная слеза стекла в глубину морщины и поблёскивала при солнечном свете. — Вот спасибо, уважили старуху! У меня, кроме вас, никого нет на этом свете. — Клотильда подошла к окну. — Домик действительно премиленький, нечего сказать. Дай Бог, чтобы мы с вами прожили тут долгую и счастливую жизнь.
* * *
Как Жанна ни давала себе слово сразу не тратить деньги, как ни сдерживала себя, её натура, давно стремившаяся к богатству и роскоши, дала себя знать.
Первый бриллиант графиня де Ла Мотт продала через три дня после переезда в новый дом. Ей помогли её старые знакомые — уличные мальчишки, которые прекрасно знали, кто из ювелиров скупает краденое; и графиня, получив наличные, сразу обзавелась прекрасным экипажем. Три гнедых коня, чистые и ухоженные, играя мускулами, стояли возле её жилища, в аккуратном дворике. Карета с гербом Валуа радовала глаз. Именно по этому гербу бывшую подельницу заприметил Калиостро, давно мечтавший о встрече с нахалкой и о восстановлении справедливости. Проследив за Жанной и таким образом узнав, где она живёт, он решил навестить старую знакомую. Глазастая Клотильда, убиравшая комнату и изредка посматривавшая на улицу, первая заметила визитёра.
— Смотрите, госпожа, к вам никак гости! Вроде вы никого не ждали…
Графиня выглянула в окно. Калиостро собственной персоной расхаживал возле калитки. Да, от этого человека не скроешься. Он наверняка организовал за ней слежку. Старуха засуетилась.
— Давайте я выйду и скажу, что вы уехали, — предложила она. — Вижу, вам крепко не хочется его видеть.
Жанна решительно тряхнула головой.
— Хочется или не хочется — это уже не имеет никакого значения. Если мы не поговорим сейчас, он придёт снова. Так или иначе, увидеться придётся. Только не готовь чай, он ничего не получит в этом доме.
Женщина поправила причёску и вышла во двор. Граф по-прежнему стоял возле забора. До прихода сюда он ещё колебался, размышляя, куда могла деться драгоценность, если Ла Мотт действительно её не брала, но теперь, лучше разглядев ее новые приобретения, не сомневался, что на правильном пути. При виде подельницы его лицо скривилось, словно он только что положил себе в рот кусок лимона, и лишь усилием воли мужчина выдавил улыбку, получившуюся, впрочем, не очень любезной.
— Признаться, графиня, я не ожидал, что вы окажетесь такой хорошей ученицей… — Он старался говорить как можно любезнее, но это у него плохо получалось. Маг и чародей словно выплёвывал слова. — Что ж, вы доказали, что на многое способны, и преподнесли мне хороший урок. Вот к чему приводит жадность! Я целиком и полностью признаю свою вину и прошу вас разделить со мной нашу добычу. На сей раз деньги при мне, и вы можете в этом убедиться. — Он достал конверт и открыл его. — Видите? Можете пересчитать, здесь всё до последнего сантима.
Жанна склонилась в реверансе.
— Я, право, не понимаю, граф, о чём вы говорите, — спокойно отозвалась она. — Я, конечно, готова принять деньги, раз вас замучила совесть, но никакого ожерелья у меня нет. Оно у вас, и кончайте ломать комедию. Говорите прямо: что вам от меня нужно? Что это вы вдруг решили поиграть в доброго дядю? Несколько дней назад вы обчистили бедную девушку до нитки. Что изменилось сегодня? И зачем вы меня хвалите как способную ученицу? Я ничего не знаю, граф, кроме одного: нарушив своё слово, вы забрали ожерелье, а теперь явились ко мне и требуете его. Это даже не смешно, вам не кажется?
Её спокойный тон вывел Калиостро из себя, и он вплотную подошёл к калитке, которую Жанна предусмотрительно не открывала.
— Слушай ты, дрянь, — прошипел мужчина, — я раскрыл весь твой обман! В самый последний момент ты подменила коробки и отдала мне подделку. Немедленно неси сюда подлинник, пока я не разгромил твоё убежище и не отвёл тебя на гильотину!
Жанна приподняла чёрные, точно нарисованные углём, брови.
— Что я слышу? — удивилась она. — Вы хотите отвести меня на гильотину? Интересно, что вы скажете полиции?
— Я выдам тебя с потрохами, если немедленно не вернёшь драгоценность! — пообещал граф. Однако и это Жанну не испугало.
— Что ж, вы можете это сделать, — произнесла она совершенно спокойно, — да только я вам не советую из дружеских побуждений. Я тоже молчать не буду. Если вы надеетесь отсидеться в тени, то это у вас не получится. Думаю, Олива и Босир бежали ещё не так далеко, и при желании их можно отыскать. Олива расскажет, как жила в ваших владениях всё это время, Босир подтвердит, что вы пытались с его помощью надавить на его возлюбленную. Всем известно, что вы маг и колдун. Я расскажу, что вы, прибегая к разным зельям и гипнозу, диктовали мне, что я должна делать, и я делала против собственной воли. Ожерелье я передала вам, его у меня нет, и полиция ничего не найдёт при обыске. В лучшем случае мы окажемся в соседних камерах, мой дорогой граф!
Ну а в худшем… не хотела бы я быть на вашем месте… — Дама тряхнула подолом платья. — А посему не вижу больше причины вас задерживать.
— Ты ещё пожалеешь об этом! — изо рта Калиостро вырвалось шипение кобры. — Я уничтожу тебя! Версаль действительно узнает о Жанне Валуа, да только как об аферистке и преступнице!
Женщина развела руками.
— Что ж, — вздохнула она, — как я уже сказала, будем сидеть в соседних камерах. А теперь мне и в самом деле пора. Говорят, королева даёт бал в Трианоне. Не сомневаюсь, что она пригласит меня. За последнее время Мария-Антуанетта так меня полюбила!
Демонстративно развернувшись, графиня направилась к дому, подмигнув Клотильде, которая с ужасом созерцала эту сцену.
— Милая, — подскочила к ней старуха, когда женщина вошла в дом, — вы говорили о каком-то ожерелье. Я умоляю вас, отдайте всё этому человеку!
— Отстань, Кло, — отмахнулась Жанна, — я ужасно устала. Налей-ка мне лучше чашку горячего шоколада.
Служанка хотела ещё что-то сказать, но графиня сделала ей знак молчать и удалилась в свою комнату. Усевшись в кресло возле окна, она стала напряжённо размышлять. Что же лучше всего сейчас предпринять? Может быть, послушаться Кло и уехать из Франции? Где-нибудь на островах ей действительно будет спокойнее. Продав ожерелье, она заживёт безбедно. Да, безбедно, но уединённо. Бежать придётся в такие места, где никто никогда не слышал о графине де Ла Мотт, а значит, её клятва самой себе покорить Версаль так и повиснет в воздухе. Не лучше ли всё же остаться? Да, наверное, лучше. Теперь у неё есть деньги, она станет вхожа в лучшие дома Парижа. А что касается Калиостро и де Рогана… Кардинал никогда не осмелится спросить королеву, почему она не отдаёт ему деньги и почему до сих пор не надела его подарок. А не осмелится потому, что они не в таких отношениях. Нет, ехать никуда не нужно. Скоро Париж падёт к её ногам. В доме графини будет собираться лучшее общество. Завтра, а может и сегодня, необходимо продать ещё один бриллиант и обзавестись драгоценностями и прекрасными туалетами.
Глава 17
Пока Жанна набивала шкаф нарядами и смело выезжала на балы в новом дорогом экипаже, поражая публику экстравагантным вкусом, кардинал проводил вечера в глубоком раздумье. С тех пор как он сделал королеве дорогой подарок, прошёл уже месяц. Его не беспокоило, что Мария-Антуанетта пока не возвращала ему деньги и не надевала украшение. Его волновало совсем другое. Во-первых, после последней встречи с королевой он стал чаще бывать во дворце и старался попадаться ей на глаза, но она по-прежнему вела себя с ним холодно и равнодушно, и он не узнавал той Марии-Антуанетты, которая позволила поцеловать свою руку и с благодарностью приняла ожерелье. Во-вторых, король поговаривал о смене кабинета министров и называл фамилии, однако кандидатура де Рогана даже не рассматривалась. Странно, что Мария-Антуанетта ничего не сказала супругу, хотя обещала. Всё это было не похоже на неё. Люди, близко знавшие королеву, говорили, что её слову можно доверять. Впрочем, де Роган и сам это прекрасно знал. Вот почему он постоянно задавал себе вопрос, что же произошло.
В результате, вконец измучившийся нехорошими подозрениями, кардинал решился поговорить с Марией-Антуанеттой. Утром он явился во дворец, подождал, пока королева останется одна, и подошёл к озеру. Мария-Антуанетта кормила лебедей. Де Роган с восхищением смотрел на её белую шею, едва скрытую высоким воротом платья, на руку с тонкими длинными пальцами, выглядывавшую из широкого, по моде, рукава. Де Роган низко поклонился, и королева ответила небрежным кивком. В тот же миг все сомнения монсеньора о необходимости разговора улетучились — он смело шагнул к Марии-Антуанетте и тихо проговорил:
— Ваше величество, простите, что украдкой любовался вами…
Краска залила щёки государыни, и она небрежно бросила:
— Это непорядочно с вашей стороны. Украдкой наблюдают только воры.
Холодный голос вызвал в кардинале гнев. Неужели эта женщина настолько хитра и вероломна? Неужели будет делать вид, что ничего не случилось?
— Думаю, вы прекрасно понимаете, почему я позволил себе сию дерзость, — более смело отозвался де Роган. — Я жду, когда ваше величество украсит лилейную шейку моим подарком.
Мария-Антуанетта задрожала как осиновый лист. Остатки белой воздушной булки выпали из её руки. С лицом, пышущим гневом, она повернулась к кардиналу.
— Что вы сказали?…
Кардинал опешил. Он не стал рассыпаться в извинениях, потому что ничего не понимал. Они были совершенно одни, и королеве незачем притворяться. Зачем же она держит себя как оскорблённая добродетель?
— Я повторяю, что вы сказали? — Она кусала тонкие розовые губы, которые на глазах становились пурпурными. — Каким «вашим подарком» я должна украсить свою шею? Может быть, вы сошли с ума?…
Другой умер бы на месте, испугавшись гнева Марии-Антуанетты, но де Роган, как старая скаковая лошадь, помчался к финишу.
— Более месяца назад вы приняли от меня в подарок бриллиантовое ожерелье госпожи Дюбарри и обещали заплатить. Даже дали расписку, — сказал он. — Если всё дело в деньгах, они мне не нужны. Делая такой подарок, я руководствовался исключительно уважением к вам.
Королева приложила руку к груди, словно пытаясь остановить бьющееся сердце.
— Вы… вы подарили мне ожерелье Дюбарри? Я писала расписку?!
— Так точно, ваше величество.
Мария-Антуанетта сначала без сил опустилась на скамейку, потом вскочила.
— Зачем вы лжёте, кардинал?… Зачем снова пытаетесь меня опорочить? Мне известно, что вы были против нашей с Людовиком свадьбы, но ничего не могли поделать! Что вам нужно от меня сейчас?…
Её негодование и удивление были такими неподдельными, что де Роган бросился к её ногам.
— Простите, ради бога, если обидел вас! Но кому же, как не вам, я передал футляр с ожерельем месяц назад?
Королева провела рукой по пылающей щеке.
— Вы лично передали мне ожерелье?!
— Совершенно верно, ваше величество!
Она старалась успокоиться, но краска продолжала заливать щёки.
— Но где и когда?
— На окраине версальского парка, — его голос дрогнул и сорвался, зазвенев, как тремоло, — в беседке.
Он сознавал, как нелепо звучат его слова. Гордая женщина никогда не пришла бы в такое место. Это во-первых. Было ещё и во-вторых. Пристально наблюдая за лицом Марии-Антуанетты, де Роган не заметил подёргивания правого уголка рта, несмотря на то, что королева пребывала в сильном волнении. Всё говорило о том, что там, в парке, была не она, что его разыграли как мальчишку, что расписка была поддельной и что драгоценность, равной которой нет в мире, сейчас находилась в руках мошенников. Осознав всё это, кардинал воздел руки к небу и прорыдал:
— Это были не вы! Это не вы!.. К сожалению, я понял это только сейчас.
К его удивлению, Мария-Антуанетта, та самая гордячка, которая, как поговаривали, ненавидела его, помогла де Рогану подняться и усадила рядом с собой.
— Разумеется, это была не я, а, скорее всего, похожая на меня женщина, — кивнула королева. — Смею предположить, её облачили в накидку с капюшоном, а сумерки помогли обману. Однако меня изумило, как легко вы поддались на провокацию! По Парижу давно ходят сплетни насчёт ожерелья Дюбарри. Злые языки поговаривают, что мне безумно хотелось его иметь, но мой супруг расставил все точки над «i», решив на полтора миллиона приобрести новый корабль. Как вам известно, приказы короля не обсуждаю даже я. Вот почему я ни за что не приняла бы такой дорогой подарок от кого бы то ни было, даже от вас, монсеньор. Тем более я не стала бы делать это тайно, в каком-то заброшенном парке.
Каждое её слово добивало мужчину всё больше и больше. Он побелел как полотно — казалось, вот-вот упадёт в обморок.
— Но кто надоумил вас провернуть такое дело? — с интересом спросила королева. — Ясно, сами вы никогда не посмели бы купить эту вещь для меня. На вашем пути встретился довольно опытный аферист, убедивший подкупить меня таким способом. Кто он? Я надеюсь, вы не станете скрывать его имя?
— Её, — покорно ответил кардинал. — Вы удивитесь, но это ваша близкая подруга, мадам де Ла Мотт.
Мария-Антуанетта приподняла левую бровь.
— «Моя близкая подруга»? Графиня де Ла Мотт? Почему вы решили, что эта женщина входит в число моих подруг?
— Потому что она сама так говорила, — пояснил де Роган, — потому что вы часто беседовали с ней в саду.
— Я действительно беседовала с ней в саду, но обсуждала только деловые вопросы, — призналась Мария-Антуанетта. — Графиня намеревалась вернуть принадлежавшие её семье имения, но мой супруг категорически отказывался ей помогать. Кому-кому, а вам должно быть известно, как король не любит обедневшую знать.
— Но одно имение ей удалось выклянчить, — вставил де Роган.
Королева усмехнулась:
— Представьте себе, ни одного!
Кардинал замотал головой на полной шее.
— Этого не может быть! Я видел её премиленький домик в деревне. Она сказала, что вы посодействовали, чтобы она его получила.
Женщина развела руками.
— Нет, нет и нет. У меня ничего не получилось.
— Откуда же у неё деньги и дом? — На лбу монсеньора собрались морщины. Теперь он выглядел старше своих лет.
— Я нахожу этому только одно объяснение, — отозвалась королева. — Графиня тоже действовала не одна. Кто-то могущественный и богатый посоветовал ей втянуть вас в аферу, дал денег — и она согласилась. И ожерелье, которое мечтали заполучить многие знатные особы, в том числе и я, находится у этого человека. — Она встала и решительно тряхнула головой. — Сейчас мы с вами пойдём к Людовику и всё ему расскажем. Да, мой супруг не любит меня, как мне бы хотелось, но он не позволит порочить моё честное имя. Король немедленно выпишет ордер на арест госпожи де Ла Мотт, мы заточим её в темницу, и, я уверена, она станет сговорчивой и выдаст сообщника.
— Но, ваше величество… — Кардинал замялся. Он знал о нелюбви Людовика и справедливо полагал, что король обвинит во всём кардинала, увидев в этой истории желание де Рогана лишний раз опорочить его супругу. Мария-Антуанетта, с присущим ей чутьём и умом, всё поняла.
— Не бойтесь. — Женщина ободряюще улыбнулась кардиналу. — Сейчас я на вашей стороне. Я верю вам.
Тряхнув головой, она решительно повела де Рогана к Людовику, который в это время рассматривал эскизы нового корабля, купленного за полтора миллиона ливров вместо пресловутой драгоценности. Сообщение об ожерелье оказалось как нельзя кстати. Король сначала побагровел, потом, немного успокоенный женой, смягчился, предложил кардиналу сесть и ещё раз поведать эту странную историю. Де Роган не заставил себя упрашивать, и уже через десять минут Людовик XVI владел всей информацией, или почти всей.
Сначала он решил, что кардинал не может быть непричастен к этой истории, и чуть не издал указ о лишении его сана и заточении в Бастилию. Однако поддельная расписка сыграла на руку де Рогану и немного смягчила наказание. Правда, король изумился, как такой умный и знающий тонкости двора человек не заметил подделки. Рето написал на документе: «Мария-Антуанетта Французская». Подпись королевы была подделана плохо. К тому же никогда французские короли и королевы не прибавляли к своему имени в подписи слова «Французские». Де Рогану можно было вменить только его доверчивость, однако совсем оправдать монсеньора король не мог. Как-никак он оскорбил королеву и должен был за это ответить.
Кроме того, предстояло заняться графиней. Одно ему было непонятно: как жалкая самозванка де Ла Мотт решилась на дело, которое карается смертью? Когда священнослужитель вежливо сообщил своему государю, что, по мнению Марии-Антуанетты, у неё был покровитель и сообщник, несомненно находившийся на первых ролях и продумавший всю эту операцию, Людовик кивнул в знак согласия.
— Да, теперь у меня нет никаких сомнений. Но кто этот человек, вам известно?
Мария-Антуанетта и кардинал переглянулись. На эту роль годились многие знатные особы, ненавидевшие августейшую чету, но выбрать из них кого-то одного не представлялось возможным. Сама графиня ни словом не обмолвилась о своём покровителе, якобы соблюдая верность несчастному мужу. Однако, немного поразмыслив, де Роган кое-что вспомнил. И память подсказала ему то, что нужно. С этой женщиной его познакомил граф Калиостро, он же внушил кардиналу, что она приходится подругой королеве. Такой мошенник вполне был способен продумать и осуществить аферу века. Высказав свои предположения государю, де Роган обратился к нему с последней перед арестом просьбой:
— Позвольте мне самому поехать в Бастилию.
Но разгневанный Людовик не внял его мольбам. Внезапно на пороге появился министр двора, барон Бретей, всю жизнь ненавидевший кардинала, и громко, во всеуслышание приказал начальнику стражи, герцогу де Виллеруа:
— Именем короля! Арестуйте господина кардинала!
Рогана отвезли в Бастилию, которая распахнула объятья для первого узника такого громкого и небывалого дела.
Потом, сжав кулаки, Людовик потребовал к себе начальника полиции господина де Крона. На одном дыхании король выложил ему все обстоятельства дела, приказал немедленно арестовать графиню и поместить её в каземат Бастилии, а затем бросить туда же Калиостро и неизвестную девицу, сыгравшую роль королевы. Де Крон, не любивший Жанну за её, как ему казалось, высокомерие и желание пролезть в верхи, с радостью помчался исполнять приказание, захватив с собой двух жандармов. Втроём они прибыли в новое жилище де Ла Мотт, которое давно уже стало известно всем богатым людям Парижа. Старая Клотильда встретила визитёров враждебно, однако, услышав, кто перед ней, отворила калитку и прокричала взволнованным голосом:
— Госпожа… Ох, моя госпожа…
Жанну, в это время мирно пившую горячий шоколад, поразил голос служанки. Тем не менее она вышла к непрошеным гостям в лёгком голубом пеньюаре, воздушная и прекрасная, и с таким невинным выражением лица, что де Крон испытал укоры совести. Действительно ли эта женщина виновна в столь злостном преступлении или это очередные интриги королевского двора? К последним он привык и успел ужасно устать от них, но не помышлял отказаться от должности и начать честную и спокойную жизнь.
— Вы? — непритворно удивилась графиня, бросив одновременно приветливый и изумлённый взгляд на полицейского. — Что же вам угодно, господин Крон? Кажется, вы не входили в число моих поклонников?
Начальник полиции достал указ, подписанный Людовиком XVI, и протянул ей.
— Именем короля, сударыня, вы арестованы.
Белая тонкая рука графини дрогнула, и лист бумаги выпал на толстый ворсистый ковёр, украшенный причудливыми цветами.
— Я «арестована»? Это что, глупая шутка?
— Разве я прибыл бы к вам, чтобы пошутить? — поинтересовался де Крон. — Да ещё привёз бы этот указ? Вам не кажется, что вы перегибаете палку?
— По-моему, это вы перегибаете палку, — в тон ему ответила Жанна. — Немедленно объясните, в чём меня обвиняют!
— Вас обвиняют в мошенничестве, — терпеливо ответил начальник полиции. — Вы обманом выудили у кардинала ожерелье стоимостью в полтора миллиона ливров якобы для передачи королеве. Разумеется, Мария-Антуанетта ничего не получила, а де Роган лишился денег.
Удивление на лице де Ла Мотт было совершенно искренним.
— Мне приписывают похищение ожерелья Дюбарри? — поинтересовалась она со смехом. — Господин де Крон, вам не кажется это забавным? Как бы мне удалось всё провернуть? — В её голосе не слышалось ни малейшей дрожи. Женщина просто излучала спокойствие и приветливость.
— Вы нашли особу, похожую на королеву, организовали ей встречу с кардиналом, который передал обманщице драгоценность, а она отдала её вам, — покорно объяснил де Крон. Жанна развела руками, словно удивляясь человеческой глупости.
— И вы хотите сказать, что де Роган не узнал Марию-Антуанетту?
— Было темно, графиня. Вы одели женщину в накидку с капюшоном.
Де Ла Мотт вздохнула.
— Клотильда, — позвала она служанку, которая как часовой стояла у дверей, — приготовь-ка мне одежду. Я немедленно еду к королеве и потребую объяснений.
— Увы, вы поедете в Бастилию, дорогая графиня, — ласково сказал де Крон, решив быть по возможности любезным. Кто знает, чем окончится это странное дело? Что, если графиня докажет свою невиновность? — А потом, если королева сочтёт нужным, она даст вам аудиенцию.
— В тюрьму? — Накидка выпала из рук изумлённой Клотильды. — Милая госпожа, я не пущу вас в тюрьму!
Жанна продолжала улыбаться.
— Успокойся, дорогая Клотильда, я долго не задержусь, — заверила она старуху. — Господа обязательно во всём разберутся. Вот увидишь, не пройдёт и суток, как я обниму тебя. — Она повернулась к полицейским. — Через пять минут я буду в вашем распоряжении.
Два жандарма с изумлением взирали на эту сцену. Впервые женщина, которую они приехали арестовывать, вела себя очень достойно, не кричала и не грозила призвать своих покровителей. Такое поведение заслуживало только уважения. Вот почему, когда графиня вышла из спальни просто, но элегантно одетая, они почтительно повели её к экипажу с зарешёченным окошком. Начальник полиции подал женщине руку, помогая забраться в карету.
— Вы очень любезны, — улыбнулась графиня. — Когда я выйду на свободу, я о вас не забуду, поверьте.
Де Крон уже ничему давно не верил, но эти слова почему-то произвели на него впечатление.
— Надеюсь, эта ситуация действительно окажется недоразумением и быстро разрешится, — шепнул он спутнице, и она одарила его благодарным взглядом.
Жанна не знала, что в тот же день в Бастилию доставили её подельника, графа Калиостро. Вскоре к ним присоединилась и несчастная Николь-Олива Леге. Открыв пресловутый конверт по дороге из версальского парка, Босир увидел, что там далеко не двадцать тысяч ливров, и вскипел. На такую сумму нельзя было не то что купить домик, но и сносно пожить за границей, пока не утихнет эта история. Вот почему ушлый малый, побежав якобы за экипажем, оставил несчастную в одиночестве и больше к ней не вернулся. Олива не могла скрыться сама: у неё не было ни сантима. А когда нашлись свидетели, которые донесли о связи девушки с Калиостро, её тоже заточили в Бастилию.
Глава 18
Серое мрачное здание Бастилии всегда нагоняло на парижан страх. Построенное изначально как крепость для охраны города от врагов, монументальное сооружение быстро превратилось в место заключения. Тюрьма-крепость представляла собой довольно правильный параллелограмм длиной около шестидесяти пяти метров и шириной около тридцати пяти. На каждой из длинных сторон располагалось по четыре полукруглых пятиэтажных башни, соединявшиеся друг с другом галереями, предусмотренными для размещения пушек. Одной своей стороной Бастилия была обращена к Парижу, а другой — к предместью Сент-Антуан. В довершение её окружал широкий и глубокий ров с перекинутым через него висячим мостом. В башнях были устроены верхние камеры для заключённых: свет и воздух в них проходили через небольшие отверстия, закрытые решётками. Разумеется, в достаточном количестве они никогда не поступали.
Но были в Бастилии места заключения и более ужасные, находившиеся на шесть метров ниже уровня двора: в эти подземелья прятали тех, от кого хотели поскорее отделаться, а также непокорных и буйных арестантов, нарушавших суровую тюремную дисциплину. О том, что происходит в сырых мрачных казематах, знали все, как и печальную историю «отца Бастилии» Гуго Обрио, которому король Карл V поручил возведение дополнительных шести башен для лучшего укрепления крепости. Обрио добросовестно трудился на благо королевства, не подозревая о своей ужасной судьбе. Но однажды на свою беду он спутался с еврейкой. Надеясь заслужить её расположение, мужчина клялся избраннице в любви настолько пылко, что топтал ногами распятие и выкрикивал богохульные слова. За это его приговорили к сожжению на костре. Но, оказавшись на эшафоте, он так плакал и раскаивался, что из уважения к его прежним заслугам казнь Гуго Обрио заменили пожизненным заключением в крепости-тюрьме, которую он сам и возводил.
Бастилии пришлось пережить много перемен. Каждый король, вступая на престол, считал своим долгом ввести новшества для этого необходимого в государстве здания. Людовик XI, параноидально боявшийся своих вассалов и бросавший их в казематы при первом подозрении на измену, приказал соорудить в Бастилии железные клетки и комнату ублиеток. Правда, железные клетки существовали и до Людовика XI, но именно при нём в Бастилии и других французских тюрьмах создали камеры, в которых можно было только сидеть, согнувшись в три погибели. Такие клетки король в шутку именовал «доченьками». Ублиетками назывались камеры и глубокие колодцы. Именно там томились приговорённые к смерти, поэтому они были сделаны с особой жестокостью. Комната ублиеток была устроена в одной из башен, которая по иронии называлась башней Свободы.
Ритуал тюремной казни тоже отличался каким-то цинизмом. Сначала приговорённого к смерти приводили в комнату к коменданту, которая носила название «комната последнего слова». Она представляла собой помещение довольно большого размера, но освещалась только одной лампой. Впрочем, этого было достаточно, чтобы рассмотреть на стенах кинжалы, пики, шпаги и огромные цепи. Комендант довольно доброжелательно вёл допрос, потом они с узником входили в комнату ублиеток, и заключённый с удовольствием вдыхал запах цветов. Здесь они продолжали разговор, и комендант давал арестанту надежду на скорое помилование. Несчастный успокаивался, но уже в следующую секунду тюремщик делал взмах рукой, подавая знак кому-то невидимому. Пол под узником опускался, и бедолага падал на колесо, утыканное острыми ножами. Оно приходило в движение, и человека разрезало на кусочки…
В Бастилию никогда не заключали уголовных преступников, находившихся под следствием или отбывающих наказание по приговорам общих судов: для них существовали другие тюрьмы. «Высокой чести» попасть в Бастилию удостаивались только люди, приказы о заключении которых писал король. Их называли «lettre de cachet». По неизвестной причине они составлялись без указания срока: человек мог просидеть в крепости от нескольких дней до нескольких десятков лет. Если у заключённого не было влиятельных покровителей или они отказывались хлопотать за него, бедняга рисковал провести в Бастилии большую часть своей жизни. Иногда о несчастных просто забывали, обрекая на вечное заключение.
Жанна знала и о том, что иногда в тюрьму попадали книги. Для них писался такой же королевский указ, как и для остальных заключённых. В общем, история этой крепости представляла собой историю человеческих страданий, сломанных судеб, многочисленных ужасов и вопиющих злодейств. Не зря опасливые парижане придумали присказку: «О Бастилии безопаснее молчать, чем говорить». И это изречение родилось не случайно. Кто попадал в казематы, назад обычно не возвращался. Если же по чистой случайности заключённому удавалось выйти на свет божий, он категорически отказывался говорить, что пережил в крепости. Бывшие узники словно давали обет молчания.
Именно сюда, в эту страшную тюрьму, стены которой видели и убийства, и пытки, и нечеловеческие страдания, и слёзы, привезли графиню де Ла Мотт.
Оказавшись в камере, где не было ничего, кроме лежанки — грязного полосатого матраса-клоповника и такого же одеяла, изгрызенного крысами, женщина пришла в ужас. Когда-то каморка, в которой они так мирно жили с Клотильдой, казалась ей верхом нищеты, но жилище, куда её поместили сейчас, не шло с ней ни в какое сравнение. Отсюда надо было выбираться, и как можно быстрее. Графиня опустилась на лежанку, брезгливо отодвинув матрас, и задумалась. Самое верное в её положении — это просить свидания с королевой, но её величество вряд ли станет говорить с узницей. Лучше написать ей письмо, в котором, уверяя в своей преданности, заявить о невиновности. Графиня постучала в окошко, передала свою просьбу тюремщику, и вскоре он принёс ей бумагу, перо и чернила. Дрожавшими пальцами де Ла Мотт начала выводить непослушные буквы:
«Ваше Величество! Не знаю, по чьей воле, но Ваша самая преданная слуга оказалась оклеветанной и теперь томится в заключении. Мне приписывают то, чего я не совершала и совершить не могла: подлог с величайшей драгоценностью, достойной украшать только Вашу лилейную шею. Поверьте, я стала игрушкой чьих-то интриг, думаю, интриг кардинала. В подтверждение моих слов я требую провести обыск в моём доме. Если вы найдёте ожерелье, я с радостью приму Ваше решение умереть на гильотине, повторяя Ваше имя. Преданная Вам Жанна де Ла Мотт».
Закончив писать, женщина ещё раз перечитала послание, нашла, что оно неплохо написано, и снова постучала в окошко. Тот же тюремщик принял от неё письмо, известив, что скоро её вызовут на допрос. Графиня была этому рада. Чем скорее всё начнётся, тем скорее кончится. Она уже обдумала линию поведения и решила неукоснительно ей следовать. Дай Бог, всё у неё получится.
* * *
Хранитель королевской печати господин де Бретель — маленький, сморщенный, с жёлтым личиком, похожий на старый гриб человечек — обнажил в улыбке гнилые зубы, обдав Жанну запахом нездорового кишечника.
— Господин де Крон проинформировал вас о причине вашего ареста, — начал он бесстрастно. — Смею вас заверить, в ваших интересах говорить правду. Только в этом случае можно сохранить себе жизнь.
— Неужели? — отозвалась графиня с улыбкой. — Вы хотите сказать, что, если я расскажу правду, Людовик XVI, всегда питавший ко мне неприязнь, окажет мне милость? Извините, но в это мало верится.
— Королевские особы милостивы, — заметил де Бретель тем же равнодушным голосом.
— Но дело в том, что мне совершенно нечего рассказывать. — Жанна опустила глаза с невинным видом, но старик, так же как и король, презиравший подобных особ, не обратил на это никакого внимания.
— Ваше молчание не делает вам чести, — буркнул он, — напротив, оно ведёт вас под нож гильотины. Вы умная женщина, госпожа де Ла Мотт, подумайте сами: своим молчанием вы обвиняете знатных особ.
Услышав эти слова, графиня уверилась, что её тактика верна и нужно продолжать в том же духе. С благодарностью она воздела руки к небу.
— Видит Бог! — воскликнула женщина. — Я невиновна, но я никого и не обвиняю. Мне сказали, что я содействовала свиданию кардинала с какой-то дамой, очень похожей на королеву, — и в это легко поверили. Но почему никто не подумал, что, возможно, к кардиналу была подослана женщина, похожая на меня? Разве найти обеих мошенниц и заставить их предстать перед судом не является задачей полиции? Клянусь, я не палач, я такая же жертва, как королева и кардинал. Неужели из-за моего происхождения меня сделают виновной во всех грехах? — Графиня подалась вперёд, грудь её, прикрытая тонким шёлком, вздымалась, и де Бретель стыдливо отвёл глаза. — Прошу вас, найдите их и восстановите справедливость!
Старик мысленно отметил, что представление с госпожой де Ла Мотт в главной роли было разыграно мастерски. На её длинных ресницах повисли слёзы, лоб изрезали морщины, щёки побелели, губы дрожали от негодования и отчаяния.
— Вы, вы, такой мудрый, верите мне? — вопрошала женщина, заламывая руки.
Тёртый калач не верил ни единому слову этой аферистки. Его логическое мышление подсказывало — она лжёт, пусть даже очень искусно, и драгоценность если не у неё, то у её сообщника, который тоже ничего не скажет.
— Я почти поверил вам, сударыня, — Бретель сделал ударение на слове «почти». — Но факты говорят обратное. Нами задержана ваша сообщница Николь Леге, дочь инвалида.
На лице заключённой не отразилось никаких эмоций.
— Мне незнакомо это имя, — ответила она.
— А эта девушка утверждает другое. — Старик скривил тонкие губы. — Благодаря её показаниям мы всё знаем о вашем преступном сговоре с Калиостро.
Жанна пожала плечами.
— Я часто посещала сеансы великого мага, но не вступала с ним ни в какие сговоры. Неужели он даёт другие показания?
Бретель не знал, что сказал Калиостро: его ещё не допрашивали. Он чертовски устал от бесполезного допроса и игры мадам де Ла Мотт, вызывавшей раздражение, а потому решил отправить Жанну обратно в камеру. В конце концов, у них ещё есть время, торопиться некуда. Если ей угодно молчать — пусть молчит, пусть посидит в каземате с крысами и клопами, пусть поспит на жёсткой постели… если это можно будет назвать сном. А расследование будет идти своим чередом. И кто знает? Вероятно, уже через пару дней в этом же кабинете гордая графиня во всём признается.
— Скажу честно, графиня, положение у вас незавидное, — его хлёсткие слова падали на неё словно жгут. — Сейчас я прикажу отвести вас в камеру, но перед этим добавлю вот что. Думаю, такой совет дал бы вам ваш отец, будь он жив. Если у вас есть какие-то смягчающие обстоятельства, скажем кто-то толкнул вас на столь непристойное дело, выдайте нам этого негодяя — и тогда вы избежите печальной участи. В противном случае… вы сами знаете, что вас ожидает…
Жанна презрительно посмотрела на де Бретеля, и от этого взгляда гордый хранитель печати съёжился и стал казаться ещё меньше.
— Я же сказала, никакого сообщника у меня не было, потому что не было самого подлога, — бросила она. — Мне больше нечего добавить, ведите меня в камеру!
Старик вздохнул. Во всяком случае, он сделал всё, что мог.
— Уведите заключённую, — приказал он жандарму.
Оказавшись в камере, графиня тяжело опустилась на лежанку, обхватила голову руками и задумалась. Королева не ответила на её письмо — значит, была убеждена в виновности подозреваемой. А впрочем, что оставалось делать её величеству? Пойди она навстречу предполагаемой преступнице, и все заговорят о том, что Мария-Антуанетта причастна к мошенничеству. Этого, разумеется, не могли допустить ни она, ни её августейший супруг. Граф Калиостро тоже будет молчать. Жанна знала, что умный и проницательный де Крон в конце концов вычислит мага и чародея как вероятного сообщника вероломной де Ла Мотт. Проворачивая аферу века, Алессандро не сумел остаться в тени. Впрочем, его сгубила жадность. Если бы граф отвалил этой девице Леге требуемую сумму, она и её любовник были бы сейчас далеко и ни одна живая душа не подтвердила бы слова кардинала де Рогана.
Жанна вытерла капельки пота, которые выступили на белой коже, несмотря на то, что в камере было довольно прохладно. Раздавив клопа, сразу обдавшего её мерзким запахом, женщина легла на грязные простыни и впервые за много лет заплакала. Ещё недавно она имела всё, чего могла пожелать: и большие деньги, и связи, и уважение знатных особ. Теперь же от неё все отказались, и она осталась одна-одинёшенька, сменив комфортный дом на камеру с крысами, клопами и ужасной едой, к которой она не притрагивалась несколько дней, заставляя себя съедать по кусочку серого хлеба из муки грубого помола. Этот хлеб напоминал ей детство. Именно таким её потчевала мать, никогда не любившая ни дочь, ни мужа.
Интересно, жива ли эта женщина? Жанна поймала себя на мысли, что вспоминает о ней второй раз за всю взрослую жизнь. Что ж, она это заслужила. А её муж? Любопытно, как он поступит, когда ему сообщат, в чём обвиняют жену? Наверняка разведётся с ней. Что ж, они никогда не подходили друг другу. Пусть начинает жизнь заново. А она… она продолжит борьбу. И схватка будет не на жизнь, а на смерть. Графиня подошла к окошку, постучала и крикнула:
— Передайте, что я требую адвоката! Если он не зайдёт ко мне завтра утром, я не скажу больше ни слова.
Её слова передали Бретелю. Он поинтересовался, какого мэтра желает себе графиня. Старик знал, что король предложил кардиналу выбор: дело будет либо решено в порядке королевского декрета, либо передано на рассмотрение обыкновенного уголовного суда. Роган предпочёл суд и избрал ни много ни мало шесть защитников. Руководил ими мэтр Тарже, один из двух знаменитейших адвокатов XVIII века, а его правой рукой стал мэтр Жербье, тоже талантливый юрист. Сам кардинал не ведал, что мэтры ненавидели друг друга, хотя и согласились выступить в тандеме. Жербье всегда презирал де Рогана. Если бы об этом узнала Жанна, она немедленно наняла бы его себе в защитники и выиграла процесс. Но женщина не знала и поэтому предпочла престарелого мэтра Дуало. Как только почтенный старец встретился со своей подопечной, графиня упала ему в ноги.
— Господин адвокат, господин адвокат! — Она рыдала очень натурально. Мысль провести в Бастилии полжизни не давала покоя. — Сделайте всё, чтобы меня оправдали. Я невиновна, поверьте, я невиновна! Если вы меня спасёте, я хорошо заплачу.
— Дорогая графиня, ради бога, встаньте. — Он поднял женщину и усадил на грубо сколоченный стул. — И умоляю, не плачьте. Слезами делу не поможешь. Лучше расскажите мне всё без утайки и поверьте: перед вами друг, который желает вам добра.
Пожилой адвокат, говоривший очень проникновенно, почувствовал, как от прикосновения её маленькой руки с тонкими пальцами и ногтями миндалевидной формы кровь быстрее побежала по жилам. Взглядом старого, опытного ловеласа он смотрел на её тонкое лицо, восхищался голубыми глазами, чёрными, густыми от природы волосами, прелестной фигурой и думал, как потребует обещанную награду, но это будут вовсе не деньги. Их у него предостаточно.
— Так вы мне всё расскажете? — повторил адвокат, впрочем не надеясь на искренность. Да и кому она нужна, эта искренность, если он будет выстраивать свою линию защиты? Жанна опустила ресницы.
— Да, я всё расскажу, как на исповеди.
Дуало уселся поудобнее и начал слушать странное повествование, на ходу соображая, как можно обелить графиню. На деле это выходило довольно трудно. К сожалению, следствие предоставило свидетелей, которые видели, как она общалась с Оливой, как везла её в карете в версальский парк, а сама мадемуазель Леге рассказала о свидании с де Роганом в беседке Венеры, устроенном Жанной и Калиостро. Мэтр, правда, не мог не заметить, что графиня де Ла Мотт совершенно не боялась показаний очевидцев, но защищалась не по-умному. Лавочник, сообщивший о её встрече с Оливой, оказался, по словам графини, не кем иным, как человеком, пытавшимся однажды её изнасиловать (правда, где, когда и зачем — она не помнила). В кучере, который привёз её в версальский парк, несчастная вдруг узнала негодяя, поставлявшего женщин в местный бордель.
Сначала Дуало, влюбившийся по уши, верил дерзкой красотке, но когда следователь разбивал её показания одно за другим, старик приуныл. Имея за плечами огромный опыт, он не знал, что посоветовать своей клиентке. Валить всё на знатных особ? Это означало верную смерть. Молчать? Тогда другие скажут за неё. Мэтр попросил передышку и удалился к себе в дом, чтобы привести в порядок мысли и выстроить наиболее приемлемую защиту.
Этим воспользовался следователь и принялся снова и снова вызывать Жанну на допросы. На предпоследнем, четвёртом, уставшая, с красными от бессонницы глазами и воспалёнными губами, женщина стала заговариваться и понесла откровенную чушь. Какое ожерелье? Какой версальский парк? Сколько можно её мучить и спрашивать о том, о чём она слышит впервые в жизни? По-человечески следователю было жаль несчастную, но за ним стояли августейшие особы, требовавшие как можно быстрее восстановить доброе имя её величества.
Пятый раз Жанну вызвал де Бретель, который от запугивания снова перешёл к увещеваниям и уверениям в помощи, если она всё честно расскажет. Немного поразмыслив, графиня решила уступить. Да, она в курсе про ожерелье, но просто помогла кардиналу, который украл его, а потом передал ей для продажи часть камней. Де Бретель, мило улыбаясь, предложил ей для облегчения собственной участи вернуть бриллианты, но Жанна уже изменила показания. Нет, господин не понял, она ошиблась. Всё было не так или не совсем так. Во всём виноват Калиостро. Своим колдовством он принудил её и несчастную Леге участвовать в сомнительной афере. Отправляясь на свидание с кардиналом, обе женщины находились словно под гипнозом и не соображали, что делали. Де Бретель резонно поинтересовался, зачем Олива жила в одном из имений Калиостро, а Жанна часто навещала мага. Неужели всё это следствия проклятого гипноза? Если граф такой всемогущий, почему не добьётся своего освобождения магическим способом? Выслушав Бретеля, графиня отметила про себя, что это резонное замечание, и снова изменила показания. Да, гипноз имел место, но у неё возникло желание подшутить над своим любовником Роганом, и, когда Калиостро принудил её помогать, она не отказалась. Да, сейчас она не оговорилась, с кардиналом они действительно были любовниками. Пусть Рене-Луи честно признается в этом и расскажет, как потом они вместе смеялись над этой шуткой.
— Да, господин де Бретель, это была самая настоящая шутка! — сказала де Ла Мотт и захохотала хриплым смехом, от которого следователю стало не по себе. Его несчастная голова раскалывалась от бреда госпожи де Ла Мотт. Казалось, он сходит с ума. Не в силах больше продолжать, де Бретель приказал отправить заключённую в каземат, но через полчаса Жанна сама попросилась на допрос.
— Ладно, господин Бретель, я вам кое-что скажу. — Она встала, подошла к нему и прижалась к его плечу. От неожиданности бедный хранитель печати отпрянул, оттолкнул женщину, и она чуть не упала на грязные плиты, но не разгневалась, как он ожидал, а рассмеялась, и снова дрожь прошла по всему телу мужчины.
— С этим делом связана одна государственная тайна, которую я могу раскрыть только первому министру! Вы не сопроводите меня к нему?
Дикий блеск голубых глаз вызвал в Бретеле страх.
«Да она помешалась! — подумал он. — Бедняга сошла с ума. Нужно позвать тюремного врача».
Он соображал, как лучше себя с ней вести. Наверное, делать вид, что верит каждому её слову, и снова сопроводить в каземат. Если графиня сошла с ума, нужно немедленно доложить об этом королю. Пока в голове Бретеля шла усиленная работа мысли, Жанна начала стаскивать с себя платье, демонстрируя белое полное плечо с блестящей кожей.
— Я давно заметила, что нравлюсь вам, господин Бретель, — сказала она и призывно улыбнулась. — Отошлите прочь караульного, он нам только мешает. Останемся вдвоём и насладимся друг другом.
Женщина сильно сжала его в объятиях, и золотое пенсне свалилось на каменные плиты. Хранитель королевской печати попытался освободиться, но это ему плохо удавалось. Сознавая, что их могут увидеть и подумать бог весть что, де Бретель собрал все силы, оторвал жадные руки узницы от своего сухонького тела, усадил её на стул и истошно закричал:
— Караульный!
На его счастье, здоровый детина явился очень быстро.
— Графине плохо! — сообщил де Бретель, стараясь не смотреть на белизну оголённого плеча. — Проводи её в камеру и вызови врача.
Детина как пушинку поднял на руки Жанну, разыгравшую обморок. Бретель с ужасом смотрел им вслед.
Это сцена породила в нём страх. Он не знал, что графиня не помешалась, она мыслила так же здраво, как любой министр королевства, а её помешательство было не что иное, как искусная игра. Впрочем, эта игра принесла плоды, и Жанна добилась своего. Следователи стали с ней более доброжелательны, терпели все её капризы. На допросах графиня почти не разговаривала. Она билась в рыданиях, падала в обморок, кусала караульных, опасавшихся сопровождать её. Когда о поведении пленницы сообщили Калиостро, немилосердно топившему бывшую подельницу, он только улыбнулся.
— О, в ней погибла великая актриса!
Де Бретель, услышав его заявление, решил сделать им очную ставку. Кто знает, вдруг магия графа подействует на Жанну и она тут же выздоровеет? Однако графиня осталась верной себе. Увидев Алессандро, она что есть силы запустила в него довольно тяжёлым медным канделябром, стоявшим на столе. То ли магия, то ли хорошая реакция помогли Алессандро избежать неприятного столкновения. Он очень удачно увернулся, канделябр ударился о стену, оставив на ней след, а графиня заорала от боли: горевшая свеча полетела ей в глаз.
Маг и чародей поморщился.
— Не верьте этой истеричке, — сказал он, смахнув с костюма копоть. — Пусть в её отношении будет вынесено справедливое решение.
В ответ графиня разразилась площадной бранью. Её поспешили отвести обратно в каземат.
Глава 19
Устав от бесплодных допросов, вымотавших его и прибавивших немало седых волос, де Бретель доложил королю, что преступница продолжает всё отрицать, симулирует невменяемость и отказывается сотрудничать. Немного поразмыслив, Людовик XVI назначил заседание суда на ближайшее время. На суде Жанна, изрядно исхудавшая, измученная, с посеревшей от недостатка воздуха кожей, потускневшими чёрными волосами, в которых после всех испытаний засеребрилась прядь, и красными от бессонницы веками, продолжала всё отрицать, пытаясь играть на чувствах судей и вызвать жалость к себе. Услышав приговор, женщина упала без чувств. Судьи не почувствовали никакого сострадания к преступнице, почти не слушали выступление адвоката, кишевшее противоречиями, и приговорили её к избиению кнутом, клеймению и пожизненному заключению в тюрьме.
Калиостро, Николь-Оливу и кардинала освободили. Им нечего было вменить. Да, расследование показало, что де Роган плохо думал о королеве, считая её способной назначить свидание в таких местах, как тёмные уголки версальского парка, и приобрести драгоценность мошенническим путём. Но усмотреть в этом состав преступления не получилось. Каждый человек может думать что угодно о ком угодно, не так ли? Против великого мага тоже не нашлось никаких улик. На суде он, упиваясь собой, стал красочно рассказывать, как побывал в Египте, как возлежал с Клеопатрой. В общем, наплёл много, но не по существу. Впрочем, это ему уже не повредило. Судьи определили виновную и невиновных.
Монсеньор и маг покинули зал суда с видом триумфаторов. Когда они вышли на улицу, народ, усмотревший в их действиях противоречия королевской власти, к которой давно не питал уважения, дикими криками радости приветствовал новоявленных героев. Бесчисленная толпа чуть ли не на руках донесла их до Бастилии, откуда они забрали свои вещи, и проводила по домам. Расчувствовавшийся граф, оказавшись в своём отеле, выходил на балкон через каждые пять минут. Он бросал народу мелкие монеты и кланялся, подобно уличному артисту, прижимая руку к сердцу. За его аферу должна была отвечать графиня де Ла Мотт, дама, ловко его обдурившая, и он чувствовал и радость, и досаду одновременно. Всё же бриллианты уплыли из его рук, будто маленький косяк ставриды.
Итак, все были свободны и счастливы, кроме бедняги графини. Униженная, оскорблённая, с растоптанной душой, она ожидала исполнения приговора.
Позорная процедура должна была состояться на площади в центре Парижа, и Жанна с горечью подумала, что теперь о ней действительно узнает весь город. Поглазеть на яркое зрелище наверняка соберутся все знатные особы, в том числе августейшая чета. Но её не могут просто так высечь и заклеймить! Её! Родственницу Валуа, знакомую кардинала и королевы! Это просто не должно случиться! Однако приказ короля звучал устрашающе — всё, кроме смерти. Может быть, лучше смерть, чем позор?
Узнав от Бретеля время своего официального падения, графиня принялась писать прошения о помиловании, но ни Мария-Антуанетта, ни Людовик XVI на них не реагировали. Жанна присмирела, уже не закатывала истерики, всё время лежала на грязной постели, уставившись в потолок, и умоляла небеса, чтобы этот день никогда не наступил. Пусть ему помешают самые страшные события! Пусть тюрьма сгорит! Пусть сгорит вместе с ней, если так угодно высшим силам! Пусть случится Апокалипсис и весь Париж провалится в тартарары! Но высшие силы не внимали просьбам несчастной, страшный день приближался и наконец наступил.
Двадцать первое июня выдалось очень жарким. Графиня с самого утра находилась словно во сне. Она не сопротивлялась, когда на неё надели грубую льняную одежду белого цвета, когда, взяв под руки, помогли взойти на помост, где палач в чёрной маске, из-под которой поблёскивали стальные глаза с золотистыми крапинками, раскаливал клеймо на огне. Глашатай зачитал королевский указ, согласно которому графиня де Ла Мотт приговаривалась к клеймению. Бордовое пламя напомнило женщине детство. Ребёнком она любила смотреть на огонь в камине. Если у них появлялись деньги, отец разжигал его, и Жанна, греясь, заворожённо наблюдала за язычками пламени.
Но этот огонь казался зловещим, словно вырывался из ямы Ада, улюлюканье толпы, окружившей помост, походило на пляски чертей, и Жанна подумала о Дьяволе. «Сейчас меня высекут и заклеймят, — пронеслось у неё в голове. — Но я не буду молиться. Бог отвернулся от меня. Что ж, да будет так. Я обращаюсь к Дьяволу. Именно его сила помогла мне завести знакомство с королевой и кардиналом и украсть ожерелье у них из-под носа. Значит, Дьявол поможет и сейчас. Пусть получает взамен мою душу. Пусть, пусть, пусть. Ты слышишь? — прошептала она, глядя на небо. — Если слышишь, дай знак. Поверь, вдвоём мы составим с тобой прекрасную пару!»
Стоило графине произнести эти страшные слова — и на безоблачном небе показалась серая тучка. На мгновение она сверкнула молнией, которую, может быть, никто, кроме неё, не заметил. «Ты услышал меня, о Вельзевул!» — сказала женщина уже громче и вдруг захохотала. Толпа с изумлением взирала на грешницу, которая с минуты на минуту должна была испытать муки ада, но никто из них не подозревал, что эта грешница была к ним готова и даже жаждала их.
Палач взмахнул кнутом и опустил его на спину жертвы. Жанна вздрогнула, но не издала ни звука. Тогда мучитель снова занёс плеть. В воздухе раздался свист, и кто-то из огромной толпы охнул. Видимо, мужчина вложил во второй удар большую силу, потому что белый льняной балахон, в который облачили приговорённую, треснул на спине, и все увидели красный рубец на белой коже. Графиня застонала, стиснув зубы, и закрыла глаза. Через несколько минут она уже не чувствовала боли и почти ни на что не реагировала, а её мучитель громко отсчитывал количество ударов и удовлетворённо остановился на цифре 21. Ровно столько ударов значилось в приказе короля.
После первой экзекуции настал черёд второй. Палач поднёс к обнажённому плечу графини раскалённое клеймо в виде буквы V, что значило «voleuse» — «воровка». Женщина вскрикнула и бросилась от него прочь. Сильные руки жандармов подхватили Жанну, извивавшуюся как змея. Кто-то разорвал балахон на плече. Женщина изо всех сил пыталась вырваться, но мучители были сильнее. Несчастная продолжала сопротивляться, и неумелый палач опустил раскалённое железо на её правую грудь. Секунда — и страшная обжигающая боль разлилась по телу. Липкие, горячие руки мучителей не отпускали, и вскоре на белоснежном плече также горела страшная буква. Только после этого ее оставили в покое. Жанна пошатнулась и обвела толпу мутным взглядом. Перед глазами плыли красные круги. Ей показалось, что она увидела королевскую чету, и королева даже смотрит с сочувствием, но, скорее всего, это был горячечный бред. «Я отомщу, — шептали окровавленные губы графини, — я вам всем отомщу!.. Теперь у меня сильный покровитель, и вам с ним не справиться!»
— Да, вам со мной не справиться, — бросила она в толпу, и сознание покинуло её.
Глава 20
Жанна очнулась в своей камере на том же грязном матрасе. Нестерпимо болели грудь и плечо, хотелось пить, и она, заставив себя встать, постучала в окошко. Высокий, худой тюремщик с зачёсанными назад и забранными в хвост седыми волосами посмотрел на неё с сожалением.
— Вам что-то нужно, госпожа?
— Пить, — простонала она, почти сползая по стене на пол, — пить…
Мужчина быстро принёс ей воды в жестяной кружке, такой ледяной, что ломила зубы.
— Уж не знаю, можно ли вам пить, — сказал он. — Спросить бы у кого, да нет здесь доктора. Может быть, поесть хотите? Вы же с утра в беспамятстве.
При слове «еда» Жанна почувствовала тошноту и покачала головой:
— Нет, не нужно. Меня сводит с ума даже мысль о еде.