— Из этого ничего не получилось.

Сергей Васильевич признал, что дело Горькова было одним из самых ярких за всю его карьеру, и раскрытием его он по праву гордится. Дальше он практически слово в слово повторил то, что рассказывал на занятии, включая шутку про злые паруса, и Яна поняла, что история этого расследования превратилась у Костенко во что-то вроде эстрадного номера и он, наверное, так обкатал ее по лекциям и вечерам воспоминаний, что напрочь забыл многие тонкости и нюансы.

— Верно, но ты все же на этом разбогател.

Достав из спортивной сумки потрепанную тетрадь, Зейда раскрыл ее у себя на коленке, взял ручку на изготовку и принялся расспрашивать Сергея Васильевича о личности Горькова.

— Просто способ заработать. Какое это имеет отношение к моему пробуждению?

Тот произнес довольно длинную и слегка полинялую от частых повторов речь о том, как бесчеловечное чудовище много лет скрывалось под маской образцового коммуниста. Горькову просто повезло, что он не работал в дружном рабочем коллективе, бдительная парторганизация которого вывела бы негодяя на чистую воду, а состоял членом Союза писателей, организации людей расхлябанных, с шаткими идеологическими устоями, крайне эгоистичных и эксцентричных. С этих разгильдяев взятки гладки, а вот куда смотрело руководство Дворца пионеров – большой вопрос. По долгу службы там должны буквально с лупой присматриваться к каждому, кого допускают работать с молодежью, а они взяли и проморгали такого зверя! К большому сожалению, тут халатность не вменить, а надо бы, потому что человеческое равнодушие, эх, вот то зло, которое все погубит.

Клаузен, похоже, собралась ответить, но что-то заставило ее передумать.

Дальше Костенко еще немного посокрушался о ребятах, которым на заре жизни выпало такое испытание – узнать, что любимый наставник на самом деле психопат и убийца, но к характеристике личности Горькова это не прибавило ничего нового.

Зейда нахмурился и почесал переносицу кончиком ручки, так ничего и не записав, и многозначительно кашлянул. Это был сигнал. Яна привстала, но тут же опустилась обратно на диван.

— Одежда в шкафчике возле кровати, по размеру должна подойти. Хочешь позавтракать?

Тогда Виктор Николаевич принял огонь на себя и своим неподражаемым южным говорком поинтересовался, а не допускает ли многоуважаемый Сергей Васильевич хотя бы тени мысли, что ошибся? Ведь Горьков так и не признал вину.

— Я не голоден.

— Желудку понадобится какое-то время, чтобы проснуться. А пока, если тебя тошнит, лучше вывали все сейчас, чем потом. Не хочу, чтобы ты загадил мой корабль.

На всякий случай Яна втянула голову в плечи, но Костенко добродушно засмеялся и сказал, что на дворе, слава богу, не сталинские времена, когда признание считалось царицей доказательств. То, что Горьков запирался до последнего, ничего не значит, потому что против него было столько улик, сколько редко удается собрать.

Детали неожиданно стали складываться в картину. Функциональное помещение, фоновый шум далеких механизмов, утилитарная одежда этой парочки… возможно, он на борту какого-то космического аппарата. Двадцать третий век… Времени было вполне достаточно, чтобы основать межпланетную цивилизацию, пусть даже в пределах Солнечной системы.

– Уж если того, что я перечислил, недостаточно, то тогда я вообще не знаю, как доказывать вину, – Сергей Васильевич театрально развел руками, – ах, молодежь, молодежь, все-то вам хочется выставить стариков дураками. Но нет, ребятушки, дело свое я крепко знаю.

— Мы сейчас на корабле?

После этих слов оставалось только уйти.

— Конечно нет, — фыркнула Клаузен. — Мы в Патагонии.





Виктор Николаевич увязался провожать, но в дороге все молчал, и Яна сначала смущалась. Однако вскоре ей сделалось на удивление легко, как с близким человеком. Зейда довел ее до парадной, прощаясь, спросил телефончик и не хочет ли она как-нибудь погулять, но Яна сухо отказалась.

Он оделся, натянув нижнее белье, белую футболку и такой же серый комбинезон, как у местных. В комнате ощущались прохлада и сырость, и он порадовался, что одет. Гардероб дополнили ботинки со шнурками, немного тесные в пальцах, но в остальном вполне приличные. Одежда была на ощупь самая обычная и простая, хотя местами слегка потертая и поношенная. Зато сам он оказался чист и ухожен, волосы ему коротко подстригли, а бороду сбрили. С ним хорошо поработали, прежде чем привести в сознание.

Все-таки она девушка из интеллигентной семьи, а Виктор Николаевич, хоть и с высшим образованием, очевидно, что простой, как первый советский трактор. Возможно, он крупный специалист в своей области, но с общей культурой там беда. Один говор чего стоит! А физиономия какая простецкая! Родители в обморок упадут, если увидят Яну рядом с этим крестьянским сыном. И потом, извините, советские люди, конечно же, интернационалисты все без исключения, пятнадцать республик – пятнадцать сестер, никто не спорит, но надо смотреть правде в глаза: потому что лично Яне хотелось бы встречаться с коренным ленинградцем. Не потому, что кто-то лучше или хуже по праву рождения, боже мой, конечно же, это не так, но чтобы было общее воспитание, общие интересы и как минимум чтобы на основе всего этого можно было бы понимать друг друга без труда. А то Зейда сказал «сгоден», и она полчаса думала, для чего же он признает себя годным, а оказалось, на украинском языке это значит всего лишь «согласен». Мы уважаем их культуру, они – нашу и, наверное, нет ничего плохого и тем более националистического, если девушка хочет оставаться в той среде, в которой выросла. Гулять он ее зовет, скажите пожалуйста! И чем предложит заняться? Посидеть на завалинке, полузгать семечки? Или Виктор Зейда сразу позовет в кровать? Судя по хищному блеску в глазах, Виктор Николаевич преследовал именно эту цель и на всякую романтику отвлекаться не собирался.

Клаузен и Да Силва ждали его возле комнаты в коридоре без окон.

Весь вечер Яна перебирала в памяти сцену их прощания: достаточно ли холодно она ответила? Понял ли он, что она не такая и с ней нельзя гулять в постели?

— Наверное, у тебя сейчас масса вопросов, — сказала Клаузен. — Например, почему со мной обращаются как с дерьмом, а не как с королевской особой? Что случилось с остальными избранными, что это за вонючее место и так далее?

И даже когда легла спать, Яна думала не о Сергее Васильевиче, а о наглом специалисте по маньякам. Понял ли он, что недостоин такой девушки, как Яна, и что она ответит ему, когда он снова попросит телефончик.



— Полагаю, вы собираетесь в ближайшее время на них ответить.

Вообще встреча с Костенко оставила неприятный осадок. Было стыдно вспоминать, как они пришли в дом к заслуженному человеку и обвинили его в непрофессионализме, разве порядочные люди так поступают?

Виктор Николаевич еще рубанул с крестьянской прямотой, мол, а вы, товарищ, случайно не уморили невиновного человека? Хотя тут как ни спроси, а суть одна… Нехорошо получилось, и зря она пошла на поводу у Юрия Ивановича.

— Расскажи-ка ему сразу о сделке. Открытым текстом, — предложил Да Силва. Он успел надеть куртку, а через плечо у него висела застегнутая на молнию сумка.

У Зейды свой интерес, ему надо собирать материал для диссертации, Юрий Иванович не может мыслить здраво, потому что речь идет об убийстве его сына, так что Яна в этой странной компании единственное незаинтересованное лицо и потому должна сохранять объективность во что бы то ни стало.

— Какую еще сделку? — осведомился Гонт.

Действительно, Костенко к старости стал немного жестковат головой, или, говоря по-научному, у него развилась ригидность психических процессов. Многое забылось, кое-что помнится не как было, а как хочется, и память непосредственно о событии подменяется памятью рассказа о нем. Но это естественно и неизбежно, за семьдесят пять лет сколько всего накапливается, попробуй сохрани в первозданном виде.

Надо учитывать, что дело Горькова – лебединая песня Костенко, не венец, но достойнейшее завершение карьеры, ведь далеко не каждый следователь может похвастаться поимкой психопата-убийцы. Хочется ли Сергею Васильевичу думать о том, что он, возможно, ошибся? Вопрос риторический.

— Начнем с того, что ты для нас отнюдь не какая-то особая персона, — сообщила Клаузен. — И тот факт, что ты проспал сто шестьдесят лет, нас совершенно не впечатляет. Это старые новости. Но ты все еще полезен.

Тем более что весомых аргументов в пользу этой версии нет. Горьков не признал вину? Он был умный человек и понимал, что никакое чистосердечное признание и деятельное раскаяние не спасет от расстрела. Чутье старого оперативника подсказало, что писатель не виноват? Вообще не считается. На интуицию никогда нельзя полагаться. Остается только «Фольксваген», который то ли был, то ли не был. Но какой дурак будет совершать преступления на такой приметной машине?

— В каком смысле?

Яна вздохнула. Нет, это, пожалуй, не аргумент. У нас, слава богу, не гнилой капитализм, где человек может в любую секунду пойти в магазин и подобрать себе автомобиль сообразно своим целям и достатку. Ждать открытку, сообщающую о том, что подошла очередь на покупку личного автотранспорта, приходится много лет, и ускорить процесс можно только с помощью блата или невероятных трудовых достижений. Еще варианты – купить в комиссионке с переплатой, но там тоже надо иметь своих людей, или получить в наследство, что, вероятнее всего, и произошло с владельцем «Фольксвагена».

Как бы то ни было, а у советского преступника выбор невелик – или катайся на том, что есть, или ходи пешком. Или угоняй, но это требует определенных технических навыков. Раз в деле всплыл автомобиль необычной марки, опытный следователь Костенко должен был чисто рефлекторно запросить, не числится ли подобная машина в угоне. С его опытом он просто не мог этого не сделать.

— Нам не хватает одного человека. Работа здесь суровая, и мы не можем потерять даже одного члена команды, — ответил Да Силва. Хотя они еще мало общались, у Гонта сложилось впечатление, что мужчина чуть более рационален, чем его коллега, и не проявляет столь неприкрытой антипатии. — А сделка такая: мы тебя обучаем и даем работу. В обмен, разумеется, о тебе будут хорошо заботиться. Еда, одежда, спальное место, лекарства из тех, что у нас имеются. — Он пожал плечами. — Мы все согласились на это. Если попривыкнуть, то не так уж плохо.

Сергей Васильевич как будто не обиделся и на прощание радушно заметил, что завидует их молодому энтузиазму и горячности, но когда «поработаете с мое, то поймете, что в жизни ничего не бывает по правилам да по линеечке». Он прав. Чем сложнее и запутаннее случай, тем больше в нем пустой породы, информации, которая кажется многозначительной и важной, но в действительности не имеет отношения не только к преступлениям, но и к жизни фигурантов.

— А какая альтернатива?

Мифический «Фольксваген» как раз из этой оперы.

— Снова в мешок, бирку на палец — и в морозильник, — сообщил Да Силва. — В компанию к остальным. Выбор, конечно, за тобой. Или работать с нами, стать одним из команды, или залечь обратно в спячку и попытать счастья таким способом.

Решив, что больше не станет поддаваться на провокации Юрия Ивановича и его приятеля, а, точнее будет сказать, собутыльника Виктора Николаевича, и не позволит им ради похмельных галлюцинаций выставлять себя бестактной пионеркой-следопытом, Яна подровняла авторучки в стаканчике и переложила листы копиркой, чтобы завтра начать плодотворный трудовой день.

— Нам пора идти, — сказала Клаузен. — Не хочу заставлять Неро ждать на палубе «Ф».

— Кто такой Неро?

Рабочее время закончилось пятнадцать минут назад, но Яна не спешила. Ей казалось, Зейда обязательно должен позвонить на службу, домогаться свидания или прямо, или под соусом помощи в научной работе, и она хотела раз и навсегда решительно отказать ему, чтобы больше уже никогда не возвращаться к этому вопросу.

— Последний из тех, кого мы разбудили до тебя, — пояснил Да Силва.

Но телефон молчал, и Яна злилась на легкомысленного Виктора Николаевича.

Они прошли по коридору, миновали несколько распахнутых двустворчатых дверей и вошли в нечто вроде столовой или комнаты отдыха. За столами сидели мужчины и женщины разного возраста, негромко разговаривали, ели, играли в карты. Все здесь выглядело по-спартански или как в каком-то учреждении — от пластиковых стульев до крытых пластиком столов. В дальней степе виднелось мокрое от дождя окно, обрамляющее прямоугольник серых туч.

Она посидела еще минутку и только собралась идти домой, как дверь открылась и на пороге показался Крутецкий.

Гонт заметил несколько брошенных на него взглядов, быстро угасший интерес со стороны двоих-троих присутствующих, но никто не изумился, увидев его.

– Как приятно руководителю наблюдать такую дисциплину и трудовое рвение, – улыбнулся он как ни в чем не бывало, – вижу, вы взялись за ум, Анечка?

Она промолчала, но Максим Степанович не уходил, так и стоял в дверях, а когда она подошла к вешалке, подал ей пальто.

Они двинулись дальше, поднялись по лестнице на следующий этаж этого непонятного здания. Навстречу попался пожилой мужчина, китаец на вид, с замасленным гаечным ключом в руке. Он поприветствовал Клаузен, подняв свободную руку с растопыренными пальцами, Клаузен ответила тем же. Затем они поднялись еще на этаж, прошли мимо шкафов с оборудованием и распределительных щитов и далее вверх по спиральной лестнице в продуваемый ветром ангар из гофрированного металла, где пахло маслом и озоном. На стене ангара как-то нелепо смотрелся надувной оранжевый спасательный жилет, на противоположной стене висел красный огнетушитель.

– Я тоже еду домой, и поскольку уже поздно, темно, а о криминальной обстановке в районе мы с вами знаем не понаслышке, считаю своим долгом джентльмена подвезти вас.

– Спасибо, не трудитесь, – процедила Яна. – Я далеко живу.

Гонт напомнил себе, что на дворе двадцать третий век. Несмотря на это унылое окружение, у него не было причин сомневаться, что таковы реалии жизни в 2217 году. Пожалуй, он всегда верил, что мир будет улучшаться, а будущее окажется лучше прошлого — ярче, чище, стремительнее, — но никак не предполагал, что его вера подвергнется такому испытанию.

Ей стало страшно – так, как бывает от вида змеи или огромного комара, которых Яна долгое время ошибочно считала малярийными и сильно боялась.

Из ангара наружу вела единственная дверь. Клаузен открыла ее, преодолевая сопротивление ветра, и они вышли, оказавшись на крыше. Гонт увидел квадрат потрескавшегося и заляпанного маслом бетона, размеченный полосами выцветшей красной краски. В дальнем углу площадки что-то уныло клевали две чайки. Гонт порадовался, что в будущем есть хотя бы чайки. Значит, тут не произошло какой-нибудь ужасной, сметающей жизни биокатастрофы, вынудившей людей ютиться в бункерах.

– Давайте хоть до метро подброшу.

На бетоне в центре крыши стоял вертолет. Это была матово-черная, поджарая, смахивающая на осу конструкция, состоящая больше из углов, чем округлостей, и, если не считать нескольких зловещего вида выпуклостей и подвесок, ее вид не отличался чем-либо особо футуристическим. Насколько Гонг мог судить, прототипом вертолета вполне могла стать модель, выпускавшаяся еще до того, как он залег в спячку.

– Благодарю за предложение, но нет.

— Что, дерьмовенький вертолет? — угадала Клаузен мысль своего подопечного. Ей пришлось повысить голос, чтобы перекрыть гул ветра.

– Нет?

Гонт улыбнулся:

– Нет, Максим Степанович.

— На чем он работает? Полагаю, запасы нефти кончились еще в прошлом веке.

Он вздохнул преувеличенно шумно, а Яна быстро застегнула пуговицы, поправила шарфик и хотела выйти, но Крутецкий так и стоял в дверях, и пройти мимо него, не толкнув, было невозможно.

– Неужели вы думаете, что у меня могут быть какие-то другие намерения, кроме как позаботиться о вашей безопасности? Фу, Анечка, нехорошо, нехорошо…

— На бензине, — сообщила Клаузен, открывая дверь кабины. — Залезай назад и пристегнись. Да Силва полетит впереди, со мной.

Яна растерялась. Что делать, когда начальник, умный, интеллигентный и вообще добрейшей души человек, силой не выпускает из кабинета? Драться с ним? Кричать «помогите»? И прослыть на всю прокуратуру неуравновешенной истеричкой?

Да Силва повесил свою сумку в задней части кабины, где уже расположился оцепеневший от испуга Гонт. Он взглянул на приборную панель в просвет между передними креслами. Ему уже доводилось сидеть в частных вертолетах, и он хорошо знал, как выглядят приборы ручного управления в обход автоматики. Вот и здесь на панели он не разглядел чего-то незнакомого или необычного.

Яна подошла к двери:

— Куда мы летим?

– Разрешите пройти, пожалуйста!

Крутецкий не сдвинулся с места, но вдруг наклонил голову и потянул носом воздух:

— На смену вахты, — пояснил Да Силва, надевая наушники. — Два дня назад произошел несчастный случай на платформе «Джи». Потеряли Гименеса, ранило Неро. Погода не подходила для эвакуации, но сегодня появилось окно. Кстати, из-за этого тебя и разбудили. Я займу место Гименеса, а тебе придется заменить меня здесь.

– Так, минуточку… Яна Михайловна, вы пили?

– Что?

— У вас не хватает рабочих рук и поэтому меня разбудили?

– Я совершенно ясно слышу от вас запах алкоголя.

— В общем, да, — согласился Да Силва. — Клаузен решила, что тебе не помешает прокатиться с нами. Быстрее войдешь в курс дела.

Яну будто кипятком обдало. Что за нелепое обвинение!

– Максим Степанович, я совершенно трезвая!

Клаузен защелкала переключателями на потолке. Лопасти начали раскручиваться.

– Ну да, ну да… – он усмехнулся, – вы в зеркало-то на себя взгляните! Глаза навыкате, лицо красное… Понятно, что вы пьяны, и принюхиваться не надо.

— Наверное, для более дальних полетов у вас есть что-нибудь побыстрее вертолетов? — предположил Гонт.

– Нет, неправда, – крикнула Яна, – ничего подобного!

– Тихо, тихо, не буяньте, – Крутецкий похлопал ее по плечу, – как говорится, выпила – веди себя прилично.

— Нет, — ответила Клаузен. — Если не считать нескольких кораблей, мы обходимся вертолетами.

– Я не выпила!

— А как же межконтинентальное сообщение?

Он больше не загораживал выход, но Яна этого не замечала. Всего важнее сейчас было доказать Крутецкому, что он ошибся.

– Давайте обратимся в дежурную часть, пусть они проведут экспертизу, и вы увидите, что у меня в крови нет ни грамма алкоголя!

— У нас его нет.

– А если я соглашусь, как тогда будете выкручиваться?

– Я с большим удовольствием пройду экспертизу!

— Не в таком мире ожидал я проснуться! — сообщил Гонт, перекрикивая шум над головой.

– Да неужели?

Да Силва обернулся и показал на наушники, висящие на спинке кресла. Гонт надел их и пристроил микрофон перед губами.

– Да, пройду!

— Я сказал, что не в таком мире ожидал проснуться.

Крутецкий засмеялся:

— Понял, — кивнул Да Силва. — Еще в первый раз.

– Дорогая моя Яна Михайловна, я человек добрый и мягкий и не хочу применять мер административного воздействия к молодой девушке, не выдержавшей тягот нашей действительно непростой службы и начавшей попивать от напряжения. Поэтому доказательств не надо, я своими глазами ясно вижу, что вы пьяны, и мне этого достаточно. На этот раз ограничусь предупреждением и настоятельным советом соблюдать трудовую дисциплину.

Лопасти разогнались до взлетной скорости. Клаузен подняла вертолет, посадочная площадка на крыше поползла вниз. Машина некоторое время двигалась вбок, опустив нос, пока не вылетела за границу крыши. Стена здания за окном рванулась вверх, и Гонта слегка замутило из-за быстрого спуска. Оказалось, что никакое это не здание — по крайней мере, не такое, каким он его представлял. Вертолетная площадка располагалась на крыше прямоугольного промышленного на вид сооружения размером примерно с большой офисный квартал, опутанного мостками и мостиками, ощетинившегося кранами, дымовыми трубами и прочими непонятными выступами. В свою очередь, сооружение поднималось из моря на четырех мощных опорах, в расширяющиеся основания которых без устали били волны. Это была нефтяная вышка или какая-то промышленная платформа — во всяком случае, нечто созданное на подобной основе.

– Но я не пила! – Яна чуть не топнула ногой, так захлестнуло ее негодование. – И хочу доказать, что вы ошиблись.

И она не стояла в одиночестве. Вышка, с которой они взлетели, была лишь одной из множества на огромном поле, тянущемся до угрюмого, серого и смазанного дождем горизонта. Вышек были десятки, и Гонт догадывался, что у горизонта они не заканчиваются.

– Простите, но у меня есть на что потратить свое время, кроме как на подтверждение очевидных фактов. Все, Яна Михайловна, засим разрешите откланяться.

Он почти вышел, но обернулся и, стоя на пороге распахнутой двери, громко произнес:

— Для чего они? Я знаю, что не для добычи нефти. Ее не могло остаться столько, чтобы окупить бурение в таких масштабах. Запасы уже приближались к истощению, когда я отправился в спячку.

– Прошу вас взять себя в руки, Яна Михайловна, и не употреблять алкоголь хотя бы на рабочем месте и в рабочее время. Это никого до добра еще не доводило.

— Спальни, — пояснил Да Силва. — На каждой платформе примерно десять тысяч спящих. А в море они построены потому, что для их энергоснабжения мы используем ЭТГ — энергию температурного градиента морской воды — за счет разницы температур на поверхности и в глубине океана. Так намного легче, не надо тянуть кабели на материк.

Слезы брызнули из глаз. Хотелось разрыдаться, как в детстве, но нельзя. После декламации Крутецкого это будет воспринято как пьяная истерика.

— И теперь мы за это расплачиваемся, — сказала Клаузен.

Яна подышала у открытой форточки, попила воды, смочила носовой платок водой из банки для кипячения воды и вытерла лицо. Надвинула шапочку пониже, а шарфик подняла до уровня носа и вышла осторожно, стараясь не попасться на глаза припозднившимся коллегам.

— Если бы мы обосновались на материке, то вместо морских драконов они послали бы сухопутных. Они просто приспосабливаются к нашим действиям, — прагматично возразил Да Силва.

⁂

Вертолет мчался над маслянистой и бурлящей водой.

Завкафедрой приказал другому преподавателю провести занятие в его группе, а Евгению сказал, что в половине пятого их ждет у себя проректор по учебной части.

Понимая, что это начало конца, Евгений все-таки обрадовался неожиданно образовавшемуся окну и съездил домой, поменял белье и покормил маму обедом.

— Это действительно Патагония? — спросил Гонт.

Хорошо бы переодеться перед визитом к высокому начальству, да не во что. Выпускной костюм где-то затерялся при переезде, да он бы, наверное, и не налез, потому что Евгений с тех пор несильно потолстел, но юной трепетной глистой быть перестал. Женился он в форме и потом из форменной же ткани нашил себе черных штанов на десять лет вперед.

— Прибрежный сектор Патагонии, — пояснил Да Силва. — Подсектор пятнадцать. Здесь мы и несем вахту. Нас около двухсот человек, а под нашим присмотром около ста вышек. Этим все сказано.

Гонт проделал мысленные расчеты, затем пересчитал еще раз, не веря услышанному:

— Это же миллион спящих!

У него было два приличных пуловера, несколько галстуков и много сорочек, и Евгений был совершенно доволен своим гардеробом. Иногда приходило в голову, что стоит обзавестись костюмом или хотя бы пиджаком, но это же надо или ходить по магазинам, ловить удачу, или искать выходы на хорошего портного, а сделать это простому человеку сложнее, чем контрразведчикам вычислить иностранного резидента, потом ездить на примерки, потому что если портной найдется, то жить и работать будет обязательно на другом конце города, а у Евгения нет времени. И денег, в общем, тоже. Так Евгений из года в год откладывал, а теперь не в чем предстать пред очи высокого начальства.

— И десять миллионов во всем Патагонском секторе, — добавила Клаузен. — Тебя это удивляет, Гонт? Мол, как эти десять миллионов человек смогли получить то же, что давным-давно получили ты и твоя драгоценная горстка избранных!

— Пожалуй, нет, — проговорил Гонт, когда осознал услышанное. — Со временем стоимость процесса наверняка снизилась и стала доступной для людей с меньшими средствами. Для просто богатых, а не сверхбогатых. Но она никогда бы не стала доступной для масс. Может быть, для десяти миллионов. Но для сотен миллионов? Вы уж извините, но экономически такое невозможно.

Раз нет костюма, стоит хотя бы побриться, и то ли свет был тусклый, то ли у него плохое настроение, но, глядя в зеркало, Евгений вдруг заметил, что постарел. Волосы еще густые, но не надо теперь приглядываться, чтобы заметить седину, и морщины у рта обозначились резче, а взгляд… Впрочем, взгляд давно такой.

— Тогда хорошо, что у нас нет никакой экономики, — заметил Да Силва.

— Патагония — лишь малая часть целого, — пояснила Клаузен. — Есть еще двести секторов, таких же больших, как этот. А это два миллиарда спящих.

Легкая сутуловатость от высокого роста превратилась в сгорбленность, даже плечи будто сузились и поникли. Когда-то ему говорили, что он вылитый Никитский из фильма «Кортик» в исполнении артиста Виторгана, и Евгений гордился этим сходством, но теперь оно, кажется, утрачено. Теперь он похож на никчемного мужичонку, мямлю, тютю и маменькиного сынка, каковым и является.

Гонт покачал головой:

— Где-то тут ошибка. Когда я заснул, на планете жили восемь миллиардов человек и население сокращалось! Вот только не говорите, что четверть населения планеты сейчас спит!

Тщательно выбрившись, он надел свежую сорочку, повязал самый красивый и самый сдержанный из своих галстуков, выбрал тот из пуловеров, который совсем почти не протерся на локтях от частой носки и поехал на встречу с высоким руководством.

— Может, тебе легче будет поверить, если я скажу, что нынешнее население Земли как раз и составляют те самые два миллиарда, — отозвалась Клаузен. — И почти все они спят. Всего лишь горстка бодрствует — присматривает за спящими, платформами и ЭТГ-станциями.

— Четыреста тысяч бодрствующих, — подтвердил Да Силва. — Но по жизни ощущение такое, что нас намного меньше, ведь мы практически все время остаемся в назначенных секторах.

На лестнице он встретил Варю. Судя по раздутому портфелю и хмурому виду, девочка возвращалась из школы. Евгений вежливо поздоровался, а Варя сказала: «Хм», – отвернулась, вздернув подбородок, и продолжила свой путь. Все-таки это врожденное женское умение – одним взглядом дать человеку почувствовать, какая он скотина и вообще лишний на этой планете.

— Знаешь, в чем настоящая ирония ситуации? — вопросила Клаузен. — Теперь мы можем называть себя избранными. Те, кто не спит.

— Но тогда получается, что заниматься чем-то реальным просто некому, — заявил Гонт. — Какой смысл всем дожидаться бессмертия, если никто из бодрствующих не работает?



Клаузен обернулась, чтобы взглянуть на него, и выражение ее лица красноречиво сказало все, что она думает о его интеллекте.

— Мы работаем. Но не ради бессмертия. Ради выживания. Так мы вносим свой вклад в войну.

За спиной хозяина кабинета на манер крыльев развевались бархатные флаги победителя соцсоревнований, и Евгению почему-то подумалось, что именно так должен выглядеть Люцифер на троне. Он улыбнулся, хотя момент для этого был явно неподходящий.

— Какую еще войну?

— В ту, что идет вокруг нас. Ту, которую помог начать ты.

Владимир Яковлевич и завкафедрой уселись, а его оставили стоять, как школьника.



– Евгений Павлович, – проректор окатил его точно таким же взглядом, как давеча Варя, – оказывается, вы, поступая к нам на работу, утаили от отдела кадров важную информацию.

Они приземлились на другой вышке, одной из пяти, стоявших настолько близко, что их соединили кабелями и мостиками. Морс все еще волновалось, и в бетонные опоры вышек били огромные волны. Гонт напряженно всматривался в окна, шарил взглядом по палубам, но нигде не видел следов человеческой деятельности. Он вспоминал слова Клаузен и Да Силвы, пытаясь отыскать причину, побудившую их лгать ему, так долго и упорно скрывать от него правду о мире, в котором он проснулся. Возможно, тут практиковалась некая форма массового развлечения: спящих вроде него будили и устраивали им эмоциональную встряску, показывая худший из возможных сценариев. Несчастных доводили до отчаяния и нервного срыва и лишь потом отдергивали серый занавес и демонстрировали — о чудо! — что жизнь в двадцать третьем веке действительно такая безоблачная и утопическая, как они надеялись. Впрочем, подобное казалось маловероятным.

Евгений посмотрел на Владимира Яковлевича, но тот спокойно выдержал его взгляд.

– Все графы анкеты я заполнил в соответствии с действительностью.

И все же какая еще война потребовала уложить в спячку миллиарды людей? И почему отряд присматривающих, эти четыреста тысяч бодрствующих, настолько малочислен? Ясно, что вышки во многом автоматизированы, но тем fie менее его все же потребовалось разбудить только потому, что в Патагонском секторе кто-то умер. В таком случае почему бы сразу не разбудить больше людей, чтобы система имела резерв на случай потерь?

– Да? Давайте посмотрим, – проректор открыл жиденькие картонные корочки его личного дела, – в графе «близкие родственники» вы указали супругу, Горькову Зинаиду Степановну. Почему?

Когда вертолет благополучно опустился на площадку, Клаузен и Да Силва велели ему следовать за ними в недра другой вышки. Она почти не отличалась от той, где разбудили Гонта, только здесь практически не было людей, а вместо них повсюду сновали ремонтные роботы. Гонт сразу понял: эти примитивные машины лишь немного умнее автоматических мойщиков окон. Неужели того стоили годы жизни, которые он отдал мечте об искусственном интеллекте?

Евгений пожал плечами:

– Потому что на момент приема на работу я был женат.

— Нам надо кое-что выяснить раз и навсегда, — заявил Гонт, когда они уже шагали среди гудящих механизмов внутри платформы. — Я никакой войны не начинал. Вы не на того пальцем указываете.

– А после, Евгений Павлович?

— Думаешь, мы перепутали твое досье? — вопросила Клаузен. — А откуда тогда мы узнали, что ты работал над мыслящими машинами?

– А после развелся.

– Не подскажете ли вы нам причину, по которой распался брак?

— Значит, вы зашли не с того конца. Я не имею никакого отношения к войнам или военным.

– Простите, но это вас не касается.

— Мы знаем, чем ты занимался. Ты потратил много лет на создание настоящего искусственного интеллекта, способного выдержать тест Тьюринга. Мыслящей и разумной машины.

– Ладно, допустим, – проректор кивнул, – тогда просто ответьте, почему вы не указали в анкете, что вашим отцом является не кто иной, как Павел Горьков, психопат-убийца?

— Да, только этот путь оказался тупиковым.

Евгений стиснул зубы и промолчал.

— Но все же он привел к некоторым полезным побочным результатам, разве не так? — продолжила Клаузен. — Ты решил сложную проблему языка. Твои системы не просто распознавали речь, а могли понимать ее на уровне, недостижимом для любой компьютерной системы. Метафоры, сравнения, сарказм, умолчание, даже подтекст. Конечно, результат имел разнообразные сферы применения в гражданской жизни, но свои миллиарды ты заработал не на них. — Женщина бросила на него резкий взгляд.

— Я создал продукт. Я просто сделал его доступным для любого, кому он был по карману.

– Отвечайте на вопрос, – вмешался завкафедрой.

— Разумеется. К сожалению, твоя система оказалась идеальным инструментом для массовой слежки и ею воспользовалось каждое деспотическое правительство, оставшееся на планете. Любому тоталитарному государству просто не терпелось его заполучить. И ты совершенно не испытывал угрызений совести, продавая его, не так ли?

– Потому что когда человек женится, то он обретает собственную семью, соответственно ее и указывает в анкетах, – процедил Евгений.

Из подсознания Гонта всплыл давний и хорошо отрепетированный аргумент:

Проректор засмеялся:

— Никакой инструмент связи никогда не был мечом лишь с одним лезвием.

— И это тебя оправдывает, да? — спросила Клаузен.

– Ах, как удобно! А когда жена оказывается преступницей, то в анкете можно указывать родителей! Какие только уловки ни придумывают граждане, чтобы скрыть правду о себе. Евгений Павлович, дорогой вы наш, ну неужели вы не понимали, куда устраиваетесь? Это один из лучших вузов страны, выпускники его гремят по всему миру, неужели же вы не подумали, что не нужно к нам идти с таким пятном на биографии?

Да Силва во время их разговора молчал, пока они шли по коридорам и спускались по лестницам.

— Я не прошу меня оправдывать. Но если ты думаешь, будто я начинал войны, что я несу какую-то ответственность за это… — он обвел рукой вокруг, — это убожество, то ты сильно ошибаешься.

– А с каким, собственно, пятном? Я достойно служил, а сын за отца не отвечает.

— Ну, может, ты не один за это ответствен, — призпала Клаузен. — Однако причастен несомненно. Ты и любой из тех, кто лелеял мечту об искусственном интеллекте. Подталкивал мир к краю пропасти, не думая о последствиях. Вы и понятия не имели, какого джинна выпускаете на волю.

— Повторяю, никого мы не выпустили. У нас ничего не получилось.

– Так-то оно так, но законы генетики, извините, пожалуйста… – Проректор многозначительно скосил глаза.

Они шли через подвесной мостик, переброшенный над каким-то огромным пустым пространством внутри вышки.

— Посмотри вниз, — предложил Да Силва.

– Ну так я к вам не размножаться пришел, а всего лишь преподавать марксистско-ленинскую философию.

Гонту не хотелось этого делать — он никогда не дружил с высотой, и даже дренажные отверстия в мостике нервировали его, потому что казались слишком большими. Но все же он заставил себя посмотреть вниз. Четыре стены кубической камеры оказались полками, заставленными белыми ящиками размером с гроб, по тридцать рядов в высоту. Их опутывала сложная мешанина трубопроводов и не менее сложная паутина мостиков, лесенок и сервисных дорожек. Гонт увидел, как робот, жужжа моторчиками, подкатил к одному из ящиков, извлек из его торца какой-то модуль, потом двинулся дальше, к соседнему гробу.

Завкафедрой вдруг всплеснул руками и по-бабьи покачал головой:

— На случай если ты подумал, что мы пудрим тебе мозги, — все это настоящее, — сообщила Клаузен.

Анабиозные камеры для первоначальных избранных были совершенно иными. Подобно египетскому фараону, похороненному вместе с мирскими пожитками, Гонту потребовался целый склеп, набитый шкафами с самым современным оборудованием для криоконсервации и мониторинга. Согласно его контракту с фирмой, он круглосуточно находился под наблюдением нескольких живых врачей. Одно только размещение тысячи избранных требовало здания размером с большой курортный отель, примерно с такими же требованиями по энергоснабжению. По контрасту здесь Гонт увидел анабиоз в максимально эффективном промышленном масштабе. Люди в ящиках, складированные как некие изделия массового производства и обслуживаемые абсолютным минимумом живых наблюдателей. В данной камере он видел лишь около тысячи спящих, но с этого момента у Гонта не осталось никаких сомнений: подобная технология позволяет при необходимости погрузить в спячку миллиарды.

– Вот именно, такой предмет! Святые для каждого советского человека понятия, и вдруг сын жестокого убийцы…

Для этого требовалось лишь достаточное количество подобных помещений, роботов и платформ. При условии, что энергии хватает, а у людей на планете нет необходимости заниматься чем-то еще, все это реально выполнимо.

Здесь никто не выращивал урожаи и не распределял пищу. Но это не имело значения, ведь почти не осталось бодрствующих, которых надо кормить. Никто не руководил сложной и переменчивой паутиной глобальной финансовой системы. Но и это не имело значения: не осталось чего-либо напоминающего экономику. Отпала необходимость в транспортной инфраструктуре, потому что никто не путешествовал. Не было нужды в связи: никого не интересовала обстановка за пределами сектора. Не было нужды ни в чем, кроме абсолютно необходимого для выживания. Воздух для дыхания. Пайки и лекарства менее чем для полумиллиона человек. Немного нефти, последние оставшиеся струйки, чтобы поднимать в воздух вертолеты.

Проректор встал из-за стола. Старинный паркет поскрипывал под его ступнями в модных саламандровских ботинках.

— Идет война, — сказал Да Силва. — И началась она, в той или иной форме, еще до того, как тебя заморозили. Но это не та война, о которой ты, наверное, подумал.

Приблизившись к Евгению и доверительно взяв его под локоток, проректор сказал:

— И как в нее вписываются все эти спящие люди?

— А у них нет выбора, — отрезала Клаузен. — Они должны спать. Если они не будут спать, мы все умрем.

– Евгений Павлович, мы тут все взрослые люди и понимаем, что лично вы, может быть, не совершили в своей жизни ничего плохого и никогда не совершите. И как к преподавателю, насколько мне известно, к вам претензий нет. Но вы тоже должны понимать, какая репутация у нашего института, и наш долг передать ее следующим поколениям такой же безупречной, какой мы приняли ее у наших предшественников. Знаете, сколько народу претендовало на ваше место? Но мы взяли вас, потому что решили, что ваши биография и жизненный опыт помогут кафедре стать немного ближе к жизни… Это был эксперимент, и, к сожалению, неудачный. Мы не подумали, как теперь объяснять студентам и их родителям, почему философию преподает не выпускник университета, а бывший замполит. Простите уж, но это все равно, как если бы им кардиологию читал фельдшер «Скорой помощи».

— Мы?..

– Я окончил КВВМПУ, – отчеканил Евгений, – и первая буква «В» в нем обозначает «высшее». Если развить вашу аналогию, то это все равно, как если бы родители возмущались, что кардиологию читает выпускник Военно-медицинской академии.

— Ты, я. Мы все, — подтвердил Да Силва. — Человечество.

Проректор раздраженно махнул рукой:



Они забрали Неро и труп из лазарета, расположенного несколькими этажами ниже морозильной камеры. Труп был уже упакован — обернутая в серебристый пластик мумия на больничной каталке. Неро оказался не мужчиной, как предполагал Гонт, а высокой и гибкой женщиной с открытым и дружелюбным лицом и копной рыжих кудряшек.

– Хорошо, хорошо, мы старались щадить ваши чувства, но, раз вы не понимаете намеков, должны сказать прямо. Студенты боятся ходить к вам на занятия. Это первый-второй курсы, почти дети, естественно, им страшно.

— Ты ведь новичок, верно? — спросила она, салютуя кофейной кружкой.

— Наверное, — неуверенно отозвался Гонт.

– Вот именно, дети, которые скажут что угодно, лишь бы прогулять.

— К этому надо привыкнуть, уж я-то знаю. Я только через полгода сообразила: это не худшее, что могло со мной случиться. Но и ты со временем втянешься. — Одна рука Неро была забинтована и облачена в белую перчатку, пришпиленную к одежде английской булавкой. — От души советую: не возвращайся в ящик. — Тут она взглянула на Клаузен. — Вы ведь даете ему такой шанс?

— Конечно. Таковы условия сделки.

– А если бы вы были девочкой семнадцати лет, вам не было бы страшно?

— Знаешь, мне иногда кажется, что сделка все только осложняет, — сказала Неро. — Не проще ли просто указывать им, что надо делать, и к черту сантименты?

— Ты бы сама не очень обрадовалась, не предоставь мы тебе выбора, — заметил Да Силва. Он уже снимал куртку, готовясь остаться.

Евгений нахмурился. А действительно… Есть у него знакомая девочка двенадцати лет, которая не испугалась и ходила бы в дом к сыну маньяка, если бы не запрет бабушки, но Варя одна такая. Нормальным детям свойственно пугаться чудовищ. Даже не бояться их в прямом смысле слова, скорее, брезгливо сторониться. Он сам подростком вздрагивал, когда видел людей с уродствами, старался не подавать вида, но все равно у него на целый день портилось настроение.

— Да, но что я тогда знала? Сейчас мне эти прошедшие шесть месяцев кажутся половиной жизни.

– Я бы тогда, наверное, хотел послушать умных людей, – вздохнул он, – которые бы объяснили мне, что сын за отца не отвечает и когда преувеличиваешь мнимую опасность, всегда есть риск недооценить настоящую, ведь на злодее никогда не написано, что он злодей, поэтому с сыном маньяка надо быть настороже точно так же, как и со всеми остальными мужиками. Думаю, я бы хотел, чтобы мне объяснили, что нельзя бояться собственных страхов, потому что опасность таится во всем, что нас окружает, и единственный способ жить интересно – это оценивать опасность адекватно, а не шарахаться от каждого куста.

— Когда тебя заморозили? — спросил Гонт.

— В две тысячи девяносто втором. Я одна из первых ста миллионов.

– Да что вы его слушаете, – перебил Владимир Яковлевич, – он вам сейчас наговорит! Это же замполит, а всем известно, когда замполит умирает, язык во рту еще три дня шевелится.

— Гонт тебя опередил, — сообщила Клаузен. — Он был одним из избранных. Те самые избранные, первые двести тысяч.

– Так точно, – улыбнулся Евгений.

— Ничего себе! Вот это рывочек на старте! — Неро прищурилась. — Значит, он не в курсе? Насколько мне помнится, тогда они еще не знали, во что вляпались.

– А что бы вы хотели услышать, будучи родителем семнадцатилетней девочки? Что могло бы вас успокоить, знай вы, с кем администрация вуза вынуждает общаться вашего ребенка?

— Большинство не знало, — согласилась Клаузен.

Евгений развел руками и повторил слова Фамусова:

— Чего не знало? — вскинулся Гонт.

– «Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом?»

— Спячка была прикрытием, даже тогда, — пояснила Неро. — Тебе продали обманку. Никакой прорыв к бессмертию тебе не светил, сколько бы ты ни спал.

— Не понимаю. Так вы утверждаете, что все это было мошенничеством?

– Не надо ерничать, Евгений Павлович! Вы воспользовались тем, что начальник отдела кадров, очарованный вашей боевой биографией, не стал слишком тщательно вас проверять и в результате что?

— Вроде того, — сказала Неро. — Не заработать деньги для кого-то, а начать процесс укладывания всего человечества в спячку. Его предполагали начать в малом масштабе, чтобы оставалось время преодолеть несовершенство технологии. Если бы знающие люди открыто объявили о своих планах, им бы никто не поверил. А если бы поверили, во всем мире началась бы паника. Поэтому они начали с избранных, постепенно разворачивая операцию. Сперва двести тысяч. Затем полмиллиона. Потом миллион и так далее. — Она сделала паузу. — А внешне жизнь шла своим чередом. Им удалось хранить тайну лет тридцать. Но потом поползли слухи, что спячка — это нечто большее.

– Что?

— Да и драконы сильно подгадили, — добавил Да Силва. — Их существование всегда было нелегко объяснить.

– Нежелательные эксцессы, Евгений Павлович! У нас учатся дети уважаемых людей, цвета нашей профессуры, просто известных врачей, и все они, знаете ли, волнуются за свое потомство.

— Ко времени моей заморозки, — продолжила Неро, — большинство уже знало, каков расклад. Если мы не отправимся спать, миру придет конец. И согласие на анабиоз стало нашим моральным долгом. Вариантов имелось всего два — или спячка, или эвтаназия. Я выбрала заморозку, но немало моих друзей предпочли пилюлю. Решили, что определенность смерти предпочтительнее лотереи пребывания в ящике… — Она впилась взглядом в глаза Гонта. — И об этой части сделки я тоже знала. О том, что в любой момент меня могут разбудить и сделать надсмотрщиком. Но вероятность этого была исчезающе мала. Никогда не думала, что мне выпадет такая судьба.

– А как же дети рабочих и крестьян? – спросил Евгений.

— Никто не думал, — буркнула Клаузен.

– Не надо передергивать! В самом деле, глупость какая: если отец и сын токари на заводе, это трудовая династия, а когда у нас трудовая династия, это почему-то сразу блат.

— А с ним что случилось? — спросил Гонт, кивнув на завернутое в фольгу тело.

– Вы хотите, чтобы я вам объяснил, почему? Я могу.

— Гименее погиб, когда на восьмом этаже прорвало паровую трубу. Вряд ли он успел что-то почувствовать: все произошло внезапно. Я, конечно, спустилась туда как смогла быстро. Перекрыла утечку пара и смогла дотащить Гименеса до лазарета.

– Молодой человек, прекратите, пожалуйста! – Проректор вернулся за свой стол, снова сел под багряные знамена и захлопнул дело Евгения. Получилось бы эффектно, не будь папка такой тощей. – Ообсуждать больше нечего, так что давайте перейдем к выводам. Лучше всего будет, если вы, Евгений Павлович, напишете заявление по собственному желанию.

— Неро сама получила ожог, когда тащила сюда Гиме-неса, — сказал Да Силва.

– Лучше кому? Вам?

— Ничего, поправлюсь. Только сейчас с трудом орудую отверткой.

– Всем будет лучше. С завтрашнего дня вы отстранены от преподавательской работы, и если откажетесь уйти, то придется уволить вас по несоответствию, ведь что это за преподаватель, который не преподает? Нужна вам такая запись в трудовой?

— Мне Гименеса жаль, — сказала Клаузен.

Евгений пожал плечами.

— А ты его не жалей. Если честно, то ему никогда здесь не нравилось. Он считал, что принял неправильное решение, когда остался с нами, а не вернулся в ящик. Я, конечно, пыталась его переубедить, но тщетно. — Неро провела здоровой рукой по кудряшкам. — Не скажу, что я с ним не ладила. Зато сейчас ему точно лучше, чем было.

Проректор холодно улыбнулся:

— Он же мертв?! — удивился Гонт.

– Евгений Павлович, я трачу на вас свое время, потому что ситуация действительно щекотливая, но в конечном итоге создали ее вы, а не мы. Мы стали жертвой вашего обмана, но не держим на вас зла, а предлагаем мирно разойтись, чтобы каждый остался при своем.

— Технически — да. Но после несчастного случая я сделала ему полную очистку крови и накачала его криопротектором. У нас здесь нет свободных ячеек, но мы сможем поместить его в ящик на главной платформе.



— В мой ящик, — уточнил Гонт.

— Есть и другие ячейки, — возразил Да Силва. — То, что Гименеса заморозят, не помешает тебе последовать за ним, будь твоя воля.

Пока проректор увещевал его, преподаватели разошлись по домам, и Евгений решил, пользуясь тишиной, освободить закрепленные за ним два ящика письменного стола. А то вдруг обстановка совсем накалится и нехитрый скарб полетит ему в лицо. От серьезной травмы он, впрочем, был гарантирован, потому что в ящике лежали ежедневник, пара тетрадей, куда Евгений записывал спорные и сложные моменты, да ворох шариковых ручек, на девяносто девять целых и девять десятых процента непригодных для письма. И еще какой-то листочек. Евгений хотел выкинуть, но посмотрел. Оказалась ведомость Ледогоровой, той самой мстительной девушки, категорически не желающей изучать философию.

— Если Гименее был таким несчастным, то что вам мешало заморозить его раньше?

Евгений засмеялся, покрутил бумажку в руках, сел, нашел ту самую единственную ручку, которая пишет, да и вывел в ведомости «хорошо». Лидия Александровна победила его, а капитулировать тоже надо достойно.

— Так дела не делаются, — заявила Клаузен. — Это был его выбор. К тому же мы вложили немало времени и труда, чтобы его обучить, помочь влиться в команду. Думаешь, мы согласились бы пустить все эти усилия коту под хвост только потому, что он передумал?

Он забежал в учебную часть отдать ведомость и успел в самый последний момент, когда сотрудница уже закрывала двери на ключ.

— Он всегда честно вкалывал, — напомнила Неро. — И команду никогда не подводил. И то, что произошло с ним на восьмом, было несчастным случаем.