3
Новое жилище Холмена представляло собой трехэтажное здание в квартале от Вашингтонского бульвара в Калвер-Сити, втиснутое между авторемонтной мастерской и магазином «Все для дома» с железными решетками на окнах. Мотель «Пасифик гарденз» был одним из шести в списке, который Гейл Манелли предоставила Холмену для выбора. Чистый, дешевый, к тому же расположен по маршруту следования автобуса, на котором можно без пересадки добраться до работы.
Уолли остановился перед главным входом и заглушил двигатель. Они заехали в ОИЦ, чтобы Холмен подписал бумаги и забрал вещи. Теперь он официально числился освобожденным под надзор. Он вышел на волю.
— Я понимаю, дружище, начинать всегда нелегко, — сказал Уолли. — К тому же на тебя такие новости свалились. Если хочешь, можешь остаться еще на несколько дней. Переговорим обо всем. Встретишься с тем, кто ведет расследование.
Холмен открыл дверцу, но не выходил. Он понимал, что Уолли волнуется из-за него.
— Устроюсь и позвоню Гейл. Хочу еще сегодня добраться до отдела транспортных средств. Надо как можно скорее разобраться с правами.
— Это тяжелый удар, приятель. Не успел вернуться к нормальной жизни, как сразу такая трагедия. Держись! Гони прочь темные мысли. Не сдавайся.
— Никто и не думал сдаваться.
Уолли внимательно посмотрел на Холмена, ища подтверждение словам. Холмен старался выглядеть бодро, но Уолли, похоже, не поверил.
— Тебе придется пережить черную полосу, Макс… минуты отчаяния, когда тебе будет казаться, что ты похоронен заживо. Ты обойдешь все винные магазины и бары, но все равно будешь терзаться своими мыслями. Если почувствуешь, что пал духом, позвони.
— Со мной все в порядке, Уолли. Не переживай.
— Просто не забывай, что есть люди, готовые тебя поддержать. Не всякому случалось опускаться так глубоко на дно, как тебе, значит, у тебя от природы сильный характер. Ты хороший человек, Макс.
— Мне пора, Уолли. Дел хоть отбавляй.
Уолли протянул ему руку.
— Если что — звони. Я рядом.
— Спасибо, братишка.
Холмен взял с заднего сиденья пакет с одеждой, выбрался из машины и помахал на прощание рукой. Он договорился, что займет одну из восьми однокомнатных квартир в «Пасифик гарденз». Пять из шести других жильцов были законопослушными гражданами, а один, как и Холмен, числился освобожденным под надзор. Холмен не раз задумывался, предоставляют ли скидку за то, что приходится жить рядом с преступниками. Скорей всего, там обитают какие-нибудь бомжи, которые счастливы иметь хотя бы крышу над головой.
Что-то капнуло Холмену за шиворот, и он поднял голову. В «Пасифик гарденз» не было централизованной вентиляции. С карнизов широко распахнутых окон стекала вода. Еще одна капля плюхнулась Холмену на лицо, и он отступил в сторонку.
Управляющий мотелем, пожилой негр по имени Перри Уилкс, помахал рукой входящему Холмену. Старик владел зданием и жил в единственной квартире на первом этаже. Регистрационной стойки, как в настоящем мотеле, в «Пасифик гарденз» не было, поэтому Перри восседал за столом, стоявшим в уголке у входа, откуда мог наблюдать за всеми посетителями.
Перри мельком глянул на пакет Холмена.
— Привет. Это весь ваш багаж?
— Да, весь.
— Ладно, значит, с настоящего момента вы официально считаетесь жильцом. Вот вам два ключа. Они настоящие, металлические. Если потеряете, лишитесь залога за ключ.
Холмен уже заполнил соглашение об аренде и заплатил за две недели вперед плюс сто долларов за уборку и шесть долларов за ключи. Пока Холмен осматривался, Перри наставительным тоном просвещал его насчет шума по ночам, поздних сборищ, курения табака и марихуаны в комнате. Наконец он потребовал заверения, что плата будет вноситься вовремя, а именно каждые две недели авансом. Все уже было улажено, от Холмена требовалось только показаться на глаза хозяину и заселиться — подобная четкость отличала Управление тюрем в целом и Гейл в частности.
Перри вытащил ключи из ящика и вручил их Холмену.
— Это от двести шестой, прямо над нами. У меня есть еще одна пустая на третьем этаже, выходит на задний двор, но сначала посмотрите двести шестую — самая хорошая комната. Если не понравится, я вам отопру другую.
— А окна у нее на улицу?
— Да. Прямо над нами. Чудесный вид, я скажу.
— Вода из кондиционеров капает прямо на прохожих.
— Слышал, слышал — это все ерунда.
Холмен поднялся к себе. Он так и думал — самая обычная однокомнатная квартира с выцветшими желтыми обоями, потерявшей товарный вид двуспальной кроватью и двумя мягкими стульями с обивкой в цветочек. В квартире имелась отдельная ванная и то, что Перри назвал «кухонькой» — плитка с одной конфоркой, поставленная на крохотный холодильник. Холмен прислонил пакет с одеждой к кровати и открыл холодильник. Он оказался абсолютно пустым, но сиял чистотой, и новая лампочка ярко горела. В ванной тоже было идеально прибрано и пахло хвойным освежителем. Холмен подставил сложенную горстью ладонь под кран и выпил воды, после чего посмотрел на себя в зеркало. Лицо осунувшееся, в уголках глаз собрались морщинки. Коротко стриженные волосы запорошила седина. Он не мог вспомнить, чтобы хоть раз в Ломпоке видел свое отражение. Он выглядел уже далеко не мальчиком, к тому же чувствовал себя мумией, восставшей из мертвых.
Холмен сполоснул лицо прохладной водой, но слишком поздно понял, что ему нечем вытереться. Он смахнул воду рукой и вышел из ванной мокрым.
Он присел на краешек кровати, порылся в бумажнике, где лежали номера телефонов, и позвонил Гейл Манелли.
— Это Холмен. Я у себя.
— Макс! Мне так жаль твоего сына. Как ты?
— Еще не знаю. Мы, в общем-то, не были близки.
— Но он же твой сын.
Повисла пауза: Холмен не знал, что сказать.
— Просто надо собраться, — наконец вымолвил он, потому что знал: Гейл ждет ответа.
— Вот и правильно. Ты прошел долгий путь, и сейчас не время отступать. Ты уже говорил с Тони?
Она имела в виду нового начальника Холмена — Тони Гилберта из компании «Хардинг». Последние два месяца Холмен подрабатывал у него, готовясь к полной занятости, которая должна была начаться с завтрашнего дня.
— Нет еще. Я только вошел. Уолли возил меня в Чэтсуорт.
— Знаю. Я недавно с ним говорила. Тебе хоть что-нибудь объяснили?
— Там ничего не знают.
— Я слушала новости. Это просто ужас, Макс. Мне так жаль.
Холмен оглянулся по сторонам, но не увидел ни радио, ни телевизора.
— Надо бы мне тоже послушать.
— Ты хоть не зря съездил? Как к тебе отнеслись?
— Сносно.
— Ладно, а теперь послушай: если из-за этой истории тебе понадобится парочка выходных, я смогу все уладить.
— Лучше загружу себя работой. Помогает отвлечься.
— Если передумаешь, скажи.
— Знаешь, я еще хочу успеть в отдел транспортных средств. Уже поздно, а я не в курсе, хорошо ли ходят автобусы. Собираюсь вернуть права, чтобы снова сесть за руль.
— Ладно, Макс. Знай, что можешь звонить мне в любое время. У тебя есть мой рабочий телефон и номер пейджера.
— Слушай, я действительно хочу успеть в отдел.
— Мне жаль, что твоя новая жизнь начинается с такого несчастья.
— Спасибо, Гейл. Мне тоже.
Когда Гейл наконец повесила трубку, Холмен взял пакет с одеждой. Отодвинув лежавшие сверху рубашки, он вытащил фотографию сына. Внимательно вгляделся в лицо Ричи. Холмену не хотелось, чтобы на снимке остались дырки от кнопок, поэтому он смастерил рамку из обрезков кленовых досок в столярной мастерской Ломпока и приклеил карточку столярным клеем к куску картона. Иметь стекло заключенным не полагалось. Его слишком легко превратить в оружие. Осколком можно убить себя или кого-нибудь другого. Холмен поставил карточку на столик между двумя уродливыми стульями и спустился в холл, к Перри.
Тот сидел, откинувшись в кресле, — так, словно ожидал Холмена.
— Запирайте дверь, когда уходите, — сказал Перри. — Я слышал, вы оставили ее открытой. Не похоже на человека из ОИЦ. Если не будете закрывать за собой, у вас могут украсть вещи.
Холмену такое и в голову бы не пришло.
— Спасибо, что подсказали. После стольких лет забываешь.
— Понимаю.
— Послушайте, мне нужны полотенца.
— Неужели я не оставил?
— Нет.
— В кладовке смотрели? На полке?
Холмен не стал выяснять, почему полотенца должны висеть в кладовке, а не в ванной.
— Нет, я не подумал туда заглянуть. Потом проверю. Хотелось бы и телевизор тоже. Не могли бы вы мне помочь?
— У нас не идет кабельное телевидение.
— Просто телевизор.
— Может, я найду, если поищу. Телевизор обойдется вам в восемь долларов в месяц плюс шестьдесят долларов залога.
На черный день у Холмена оставалось совсем немного. Он еще мог позволить себе тратить лишних восемь долларов в месяц, но вот сумма залога больно била по карману. Он собирался распорядиться этими деньгами иначе.
— Немаленький у вас залог.
Перри пожал плечами.
— А если вы запустите в него бутылкой, мне что, нести убытки? Послушайте, я знаю, что это много. Сходите в какой-нибудь магазин уцененных товаров. Подберите себе новенькую игрушку за несчастные восемьдесят баксов. Их делают в Корее — рабский труд, — а потом продают за гроши. Сначала выйдет чуть подороже, но зато не придется постоянно платить за аренду, и изображение лучше. На всех старых нечеткая картинка.
У Холмена не было времени покупать корейский телевизор.
— Вы вернете мне шестьдесят долларов, когда я отдам ящик обратно? — спросил он.
— Конечно.
— Ладно, грабьте. Как только обзаведусь своим, сразу отдам.
— Как хотите, будет вам телевизор.
Холмен зашел в соседний магазин купить номер «Таймс». Там же он взял пакет шоколадного молока и стал читать статью об убийстве, стоя посередине тротуара.
Старшим из погибших офицеров был двадцатишестилетний сержант Майк Фаулер. У него остались жена и четверо детей. Офицеры Патрик Мэллон и Чарлз Уоллес Эш отслужили шесть и восемь лет соответственно. Жена Мэллона теперь вдова с двумя маленькими ребятишками. Эш был холостым. Холмен стал разглядывать их фотографии. Фаулер — тонкие черты лица и белая, как бумага, кожа. Мэллон — смуглый, с широким лбом и крупными, грубыми чертами. Эш — его полная противоположность: щеки как у бурундука, редкие, почти бесцветные волосы и нервный взгляд. Последним шел снимок Ричи. Холмен никогда не видел взрослых фотографий сына. В наследство от отца мальчику достались худое лицо и тонкие губы. Холмен смотрел на сына и видел в его глазах ожесточение, словно исковерканная жизнь поставила на парне клеймо. Холмен вдруг разозлился на себя и почувствовал груз ответственности. Он сложил газету так, чтобы не видеть фотографии Ричи, и продолжил читать.
Описание преступления во многом совпадало с рассказом Леви, но практически ничего не проясняло. Холмен был разочарован. Такое ощущение, что репортеры доделывали материал за полчаса до сдачи номера в набор.
Офицеры расположились у канала под мостом Четвертой улицы и явно попали в засаду. Леви сказал Холмену, что никто не успел даже выхватить оружие, а газета сообщала, что офицер Мэллон вытащил пистолет, но не стрелял. Представитель полиции подтвердил, что старший среди присутствовавших офицер Фаулер передал по рации, что они остановились выпить кофе, и больше сообщений от него не поступало. Холмен негромко присвистнул: четырех вышколенных офицеров прихлопнули так быстро, что они не сумели даже открыть ответный огонь, найти укрытие или вызвать подмогу. В статье не содержалось информации о количестве выстрелов или о том, сколько пуль попало в каждого из погибших, но Холмен решил, что стрелков было по меньшей мере двое. Никто в одиночку не смог бы убрать четырех полицейских настолько молниеносно, что они даже не успели отреагировать.
Сначала Холмен задумался, почему они остановились под мостом, а потом прочел, что представитель полиции отрицает тот факт, будто бы в одной из полицейских машин обнаружена открытая упаковка из шести бутылок пива. Желание выпить вполне понятное, странно только, что они выбрали для пикника именно это место. В былые деньки Холмен загонял в русло канала мотоциклы, принадлежавшие разным наркоманам и прочим подонкам. С давних пор оно закрыто для посещения, поэтому ему приходилось перелезать через изгородь или взламывать ворота. Холмен решил, что у полицейских могла быть отмычка, но все равно неясно, зачем создавать себе такие трудности. Существует масса более спокойных мест для дружеской попойки.
Холмен дочитал статью и аккуратно вырвал фотографию Ричи. У него сохранился бумажник, с которым его арестовали. Его вернули, когда Холмена перевели в ОИЦ, но с тех пор все его содержимое обесценилось. Холмен выбросил устаревшие купюры, чтобы освободить место для чего-нибудь поновее. Он положил фото Ричи в бумажник и поднялся обратно к себе.
Холмен подошел к телефону, подумал и набрал номер справочного бюро.
— Город и штат, пожалуйста?
— Ах да, Лос-Анджелес. Калифорния.
— Имя, фамилия?
— Донна Баник, Б-А-Н-И-К.
— Простите, сэр. Не могу найти никого с таким именем.
Донна могла выйти замуж и сменить фамилию, не известив об этом Холмена. Могла переехать в другой город.
— Позвольте еще вопрос. Человек по имени Ричард Холмен?
— Простите, сэр.
Холмен замолчал, не зная, что еще придумать.
— Скажите, Лос-Анджелес — вы имеете в виду коды триста десять и двести тринадцать?
— Да, сэр. И еще триста двадцать три.
Про код триста двадцать три Холмен никогда не слышал. Он задумался, сколько еще кодов добавилось, пока его не было.
— О\'кей. А как насчет Чэтсуорта? Там по-прежнему код восемьсот восемнадцать?
— Простите, в Чэтсуорте нет человека с таким именем и фамилией, и в зонах других кодов тоже.
— Спасибо.
Холмен повесил трубку, раздраженный и встревоженный. Он вернулся в ванную и снова умылся, потом подошел к окну и встал перед кондиционером. Подумал, капает ли оттуда вода на кого-нибудь из прохожих. Достал бумажник. Его остававшиеся сбережения хранились в специальном отделении. Предполагалось, что он начнет их тратить и оплачивать счета, знаменуя тем самым возвращение к нормальной жизни, но Гейл посоветовала обождать недельки две. Он порылся в банкнотах и наткнулся на краешек конверта, который оторвал от последнего письма Донны. Там был адрес, на который он писал ей и откуда ему приходили обратно его собственные письма. Внимательно изучив адрес, Холмен снова сунул бумажку между купюр.
На этот раз, уходя из комнаты, он запер дверь.
— А вот и вы, — обрадовался Перри, когда Холмен дошел до нижней ступеньки. — Теперь я услышал, как вы закрыли дверь.
— Послушайте, Перри, мне нужно в отдел транспортных средств, а я опаздываю. У вас не будет машины на время?
Лучезарная улыбка Перри померкла.
— У вас даже прав нет.
— Знаю, но я опаздываю, приятель. Вы же знаете, как забит сейчас общественный транспорт. Уже почти час пик.
— Вы с ума сошли. А что, если вас остановят? Как я буду объясняться с Гейл?
— Во-первых, меня не остановят, во-вторых, я не скажу, что это ваша машина.
— Вот еще, стану я одалживать машину первому встречному.
Перри нахмурился. Холмен видел на его лице следы мучительной внутренней борьбы.
— Мне необходима машина буквально на несколько часов. Просто добраться до отдела транспортных средств. Я завтра выхожу на работу, свободного времени не останется. Сами понимаете.
— Понимаю.
— Разве что удастся договориться с начальством…
— Значит, вы в затруднении и хотите, чтобы я вам помог?
— Мне просто нужна тачка.
— Если я окажу вам услугу, Гейл ничего не узнает?
— Бросьте. Посмотрите на меня.
Холмен развел руками.
Перри наклонился и открыл центральный ящик стола.
— Да, есть у меня один старый, раздолбанный автомобильчик, который я могу вам одолжить. «Меркьюри». Не шикарный, но ездит. С вас двадцать долларов, и машину вернете в целости и сохранности.
— Ничего себе! Двадцать баксов за пару часов?
— Именно двадцать. А если вам что-нибудь взбредет в голову и вы не вернете машину, то я скажу, что вы ее угнали.
Холмен протянул двадцатку. Официально он находился на свободе четыре часа. Это было его первое маленькое преступление.
4
«Меркьюри» оказался говном на колесах. Из него валил дым, прокладки сносились, коробка передач барахлила, и всю дорогу Холмен переживал, что какой-нибудь предприимчивый коп остановит его, чтобы выписать штраф за нарушение экологии.
Адрес Донны привел его к розовому оштукатуренному дому в районе Джефферсон-парка, к югу от автострады на Санта-Монику — мертвому пятну на широком и плоском лице города. Уродливое двухэтажное здание давным-давно выцвело под лучами безжалостного солнца. Холмена охватила тоска, когда он увидел покореженные карнизы и разросшиеся кусты. Его воображению рисовалось, что Донна живет в местечке посимпатичнее — не таком красивом, конечно, как Брентвуд или Санта-Моника, но и не в таком мрачном. Время от времени Донна жаловалась на нехватку денег, но у нее была постоянная работа частной сиделки при престарелых клиентах. Холмен задумался, почему Ричи не помог матери переехать в более пристойный район, когда поступил в полицию. Он представлял себе взрослого сына как человека, способного на благородные поступки, даже если они шли вразрез с его представлениями о жизни.
Обшарпанное здание имело форму подковы. С улицы в глубь внутреннего дворика вела извилистая дорожка, петлявшая между лохматыми кустами вдоль двух рядов одинаковых квартир. Донна жила в квартире № 108.
Никакого замка при входе во двор не стояло. Любой прохожий мог свободно пройти по дорожке, и все же Холмену никак не удавалось решиться. Он переминался с ноги на ногу, ощущая неприятное жжение в животе. Казалось бы, все элементарно: постучать в квартиру и спросить у новых жильцов адрес Донны. В том, чтобы заглянуть во двор, не было ничего противозаконного, и, позвонив в дверь, он не нарушал условия своего освобождения. Тем не менее Холмен чувствовал себя преступником.
Собравшись с духом, он пошел в сто восьмую квартиру. Он постучал в дверь и моментально сник, когда никто не отозвался. Холмен снова постучал, на этот раз чуть более настойчиво. Дверь приоткрылась, и наружу выглянул худой лысеющий мужчина. Он вцепился в ручку, готовый в любой момент захлопнуть дверь.
— Я занят, приятель. В чем дело? — отрывисто спросил он.
Холмен засунул руки в карманы, чтобы выглядеть не так угрожающе.
— Я ищу старую подружку. Ее зовут Донна Баник. Она раньше жила здесь.
Мужчина облегченно вздохнул и распахнул дверь. Он стоял, как аист, уперев правую ногу в левое колено, босой, в мешковатых шортах и линялой майке.
— Прости, парень. Ничем не могу помочь.
— Она жила здесь года два назад. Донна Баник, темноволосая, среднего роста.
— Я сам здесь месяца четыре-пять. А кто тут раньше жил, понятия не имею, тем более два года назад…
Холмен покосился на ближайшие квартиры, подумывая, не может ли быть в курсе кто-то из соседей.
— Вы не знаете — вдруг кто-нибудь из нынешних жильцов ее помнит?
Бледный мужчина проследил за взглядом Холмена и нахмурился, словно само наличие соседей было ему неприятно.
— Нет, приятель, прости. Одни приезжают, другие уезжают.
— О\'кей. Извините за беспокойство.
— Пустое.
Холмен собрался уходить, но у него мелькнула свежая мысль. Мужчина уже закрыл дверь, но как только Холмен постучал, она мигом распахнулась.
— Извини, приятель, — смущенно пробормотал Холмен, — управляющий живет в этом же доме?
— Да, в сотой квартире. Первая от входа, с северной стороны.
— И как его зовут?
— Ее. Это женщина. Миссис Бартелло.
— О\'кей. Спасибо.
Холмен вернулся по дорожке к сотой квартире и постучал — на этот раз уверенно и громко.
Миссис Бартелло оказалась крепкой женщиной с туго стянутыми в пучок седыми волосами. На ней было бесформенное домашнее платье. Она смотрела на Холмена через закрытую решетку. Он представился и объяснил, что ищет женщину из квартиры № 108, Донну Баник.
— Мы с Донной когда-то были женаты, но давно. Мне пришлось уехать, и мы потерялись.
Холмен решил, что сказать так проще, чем объяснять, что он — тот самый подонок, который бил Донну, а потом оставил ей на воспитание собственного сына.
Выражение лица миссис Бартелло смягчилось, словно она узнала его, и она открыла решетчатую дверь.
— Черт возьми! Да вы, должно быть, отец Ричарда, тот самый мистер Холмен?
— Да, верно.
Холмен подумал — может, она читала о смерти Ричарда, но потом понял: нет, она не знает, что Ричи погиб.
— Ричард замечательный мальчик. Все время навещал ее. У него такой мужественный вид в форме.
— Да, мэм, спасибо. Не могли бы вы сказать мне, где сейчас живет Донна?
— Вы не знаете?
Ее взгляд сделался еще ласковее.
— Я давно не видел ни Ричи, ни Донну.
Миссис Бартелло широко распахнула дверь, глаза ее стали печальными.
— Мне жаль. Вам не сообщили. Очень жаль. Донна скончалась.
Холмен почувствовал, что движения его стали медленными, будто он принял что-то из наркотиков. Казалось, что биение сердца, ритм дыхания, ток крови «поплыли», как запись на пластинке, когда сбивается игла. Сначала Ричи, теперь Донна. Он ничего не ответил, и в грустных глазах миссис Бартелло засветилось понимание.
Широкоплечая, она стояла на пороге, скрестив руки на груди.
— Так вы не знали. Ох, мне так жаль, вы не представляете. Так жаль, мистер Холмен.
Холмен почувствовал, как его медлительность превращается в некое подобие покоя.
— Как это случилось?
— Это все проклятые машины. Так носятся по шоссе, что я боюсь куда-нибудь выходить.
— Она попала в автокатастрофу?
— Как-то вечером возвращалась домой. Вы знаете, что она работала сиделкой?
— Да.
— Возвращалась как-то домой. Почти два года с тех пор прошло. Как мне объяснили, сначала кто-то потерял контроль над управлением, а потом еще несколько машин потеряли контроль, и та, в которой ехала Донна, тоже. Уж простите, что приходится все это рассказывать. Я так убивалась из-за нее и бедного Ричарда.
Холмену захотелось поскорее уйти, убежать из дома, где жила Донна, из места, куда она возвращалась в последний вечер своей жизни.
— Мне надо найти Ричи, — сказал он. — Вы мне не поможете?
— Так мило, что вы называете его Ричи! Когда мы познакомились, он уже был Ричардом. И Донна всегда называла его так. Вы в курсе, что он полицейский?
— У вас есть номер его телефона?
— По правде говоря, нет. Я видела его, когда он приезжал к матери. Нет, не припомню, чтобы у меня был его номер.
— Значит, вы не знаете, где он живет?
— Боюсь, что нет.
— А на договоре об аренде у вас нет адреса Ричи?
— Простите. Я выбросила все старые бумаги… раз появились новые жильцы, какой прок хранить этот мусор?
Холмен внезапно испытал желание рассказать миссис Бартелло, что Ричард тоже погиб. Это было бы честно по отношению к женщине, которая так тепло отзывалась о Донне и Ричи, но у него не хватило сил. Он чувствовал себя опустошенным, словно отдал все без остатка.
Холмен уже собирался поблагодарить миссис Бартелло и попрощаться, когда в голову ему пришла еще одна мысль.
— Где она похоронена?
— Да там, за Болдуин-Хиллз. На кладбище «Болдуин хейвен». Я в последний раз видела Ричарда как раз на похоронах. Он был не в полицейской форме, представляете? Так ею гордился, а на похороны матери пришел в красивом темном костюме.
— Много людей было?
Миссис Бартелло печально вздохнула.
— Да нет. Не сказать, чтобы много.
Холмен вернулся к машине в унылом, подавленном состоянии. Он поехал на запад, навстречу заходящему солнцу, и угодил в плотный поток лезущих со всех сторон машин. Час пик. Чтобы преодолеть несколько миль до Калвер-Сити, ему потребовалось почти сорок минут. Холмен поставил машину Перри в подземный гараж мотеля и вошел через главный вход. Перри все еще сидел за столом. Крохотный радиоприемник играл металлически дребезжащие песенки «Доджерс». Когда Холмен отдавал ключи, Перри чуть приглушил звук.
— Как первый день на свободе?
— Дерьмово.
Перри откинулся в кресле и сделал музыку погромче.
— Значит, дальше будет лучше.
— Мне кто-нибудь звонил?
— Не знаю. У вас стоит автоответчик?
— Я дал нескольким людям ваш номер.
— Давайте им свой номер, а не мой! Я что, похож на автоответчик?
— Я дал ваш номер капитану полиции Леви и одной молодой женщине. Кто-нибудь из них звонил?
— Нет. Я бы не пропустил звонок, я весь день на месте.
— Вы поставили мне телевизор?
— Я просидел весь день тут. Завтра принесу.
— А телефонную книгу достали или тоже завтра?
Перри вытащил из-под стола толстый справочник.
Холмен поднялся к себе с книгой и быстро нашел в ней кладбище «Болдуин хейвен». Он списал адрес и, не раздеваясь, лег на кровать, думая о Донне. Спустя какое-то время он взял отцовские часы. Стрелки замерли, когда отец умер. Он покрутил головку завода и переставил время. Ему показалось на секунду, что стрелки отправились в привычный путь по циферблату, но Холмен понимал, что обманывает сам себя. Стрелки не двигались. Время продолжало свой бег для других, Холмен же попался в сети прошлого.
5
На следующее утро Холмен встал рано и пошел в магазин, прежде чем Перри успел появиться в холле. Он купил пакет шоколадного молока, упаковку из шести маленьких, посыпанных сахарной пудрой пончиков, номер «Таймс» и отнес все это к себе, чтобы позавтракать, листая газету. Статья о расследовании убийства полицейских по-прежнему помещалась на первой полосе, но, судя по расположению материала, сегодня нашлись новости и поважнее. Шеф полиции заявлял, что обнаружились пожелавшие остаться неизвестными свидетели и детективы сокращают круг подозреваемых. Больше ничего примечательного не было, кроме того, что городские власти назначили вознаграждение в размере пятидесяти тысяч долларов за арест преступника. У Холмена возникло серьезное подозрение, что копы так ни в чем и не разобрались, зато придумали липовых свидетелей как наживку с расчетом, что настоящие очевидцы клюнут на деньги.
Холмен доел пончики и пожалел, что у него нет телевизора — посмотреть утренние новости. Много что могло случиться после того, как журналисты отправились спать.
Холмен допил шоколадное молоко, принял душ и, собираясь на работу, облачился в одну из немногочисленных смен чистого белья. Чтобы приехать к восьми, следовало успеть на автобус в 7.10. Один автобус, никаких пересадок, долгая поездка на работу и вечером — домой. От Холмена требовалось всего-навсего проделывать это каждый день — и жизнь должна была измениться.
Уже собравшись, он позвонил в чэтсуортский полицейский участок, представился и попросил к телефону капитана Леви. Он не был уверен, что Леви появляется на работе так рано, и уже приготовился оставить сообщение, как Леви взял трубку.
— Капитан, это Макс Холмен.
— Да, сэр. У меня ничего нового.
— Ладно, тогда у меня есть еще номер, который вы могли бы записать. У меня пока что нет автоответчика, поэтому, если что-нибудь станет известно в течение дня, позвоните мне на работу.
Холмен продиктовал свой рабочий номер.
— И еще одно. Вам удалось переговорить с женой Ричи?
— Да, мистер Холмен.
— Был бы вам весьма благодарен, если бы вы передали ей и этот номер тоже. Если она попытается позвонить сюда, в мотель, я не уверен, что узнаю об этом.
— Я дам ей ваш рабочий номер, — задумчиво протянул Леви.
— И скажите ей, пожалуйста, еще раз, что я хотел бы поговорить с ней как можно скорее.
Холмен удивился, отчего в голосе Леви вдруг возникли нотки нерешительности, и он уже собирался спросить об этом капитана, когда Леви заговорил сам.
— Мистер Холмен, я передам ей, но мне бы хотелось быть откровенным с вами, хоть вам наверняка не понравится то, что я скажу.
Леви говорил медленно, с усилием, будто произнести то, что он собирался, ему было так же трудно, как Холмену — выслушать, что он скажет.
— Я хорошо знал Ричарда. Я стараюсь уважать его желания, равно как и желания его вдовы, но я тоже отец… было бы жестоко заставлять вас надеяться на то, что вряд ли произойдет. Ричард не хотел иметь с вами ничего общего. Его жена… что ж, вся ее жизнь пошла кувырком. Я жду ее звонка, затаив дыхание. Понимаете, о чем я?
— Нет. Вы говорили, что она сама рассказала вам обо мне. Поэтому вы позвонили в Управление.
— Она думала, что вам следует знать о случившемся, но это никак не меняет отношения Ричарда. Не хотел бы я оказаться в таком положении, как вы, но никуда не денешься. Что у вас произошло с сыном — не мое дело, но я намерен соблюдать его волю, а следовательно, и волю его жены. Я не советчик в семейных делах. Надеюсь, теперь мы друг друга понимаем?
Холмен уставился на свою руку. Она лежала у него на колене, как шевелящий клешнями краб.
— Я давно перестал на что-либо надеяться.
— Значит, мы договорились. Я передам ей ваш новый номер, но ни к чему подталкивать не стану. А пока, если смогу, буду отвечать на ваши вопросы касательно расследования и сообщать, если у нас появится что-нибудь новое.
— А как насчет похорон?
Леви ничего не ответил. Холмен молча повесил трубку, спустился и стал ждать в вестибюле, когда покажется Перри.
— Мне снова нужна машина, — сказал Холмен.
— Есть лишняя двадцатка?
Холмен поманил его бумажкой, и Перри буквально вырвал ее у него.
— Вернете в целости и сохранности. Предупреждаю. Я ее пока что не проверял, но я хочу, чтобы машина была на ходу.
— А мне нужен телевизор.
— У вас такой вид, будто случилось что-то ужасное. Если вы беситесь оттого, что вчера вечером не смогли посмотреть телевизор, прошу прощения, но он на складе. Я сейчас пойду и заберу его.
— Я не из-за телевизора бешусь.
— Тогда почему вы так смотрите?
— Слушайте, дайте мне эти чертовы ключи.
Холмен взял принадлежавший Перри «меркьюри» и поехал на юг, в промышленный район. Добираться автобусом было бы умнее, но уж слишком долгой представлялась ему дорога. Он ни разу не превысил скорость и с опаской поглядывал на других водителей.
Холмен приехал на работу на десять минут раньше и припарковался за углом здания: ему не хотелось, чтобы его начальник, Тони Гилберт, видел его за рулем. Гилберт был знаком с «системой проката» в среде обитателей ОИЦ и знал, что прав у Холмена пока нет.
Холмена устроили на работу в компанию по производству афиш и объявлений, а точнее, в типографию, занимавшуюся художественным оформлением рекламных щитов. Плакаты печаталась на больших листах, похожих на обои, которые затем разрезались и в рулонах рассылались по всей Калифорнии, Неваде и Аризоне. Уже на местах специальные бригады раскатывали эти рулоны и наклеивали их в виде больших полос. В течение последних двух месяцев Холмен несколько часов в день работал в типографии: он загружал рулоны пяти-, шести- и восьмифутовой ширины в принтер, следил, чтобы бумага не мялась, а автоматические обрезные станки делили ее на равные части. Этим мог бы заниматься и кретин. Холмен освоил работу за пару минут, но был счастлив, что и у него теперь есть ремесло.
Сверившись с часами, он постарался показаться на глаза Гилберту, чтобы начальник знал, что он не опаздывает. Согласно привычному распорядку Гилберт находился сейчас рядом с операторами принтеров, которые отвечали за равномерное распределение цвета и вносили поправки в сегодняшнюю продукцию. Гилберт был невысоким толстяком с лысиной на макушке, придававшей ему особо важный вид.
— Итак, теперь ты официально свободный человек, — сказал он. — Мои поздравления.
Холмен поблагодарил его, но разговор поддерживать не стал. Он не предупреждал секретаршу о возможном звонке вдовы Ричарда. После разговора с Леви он ни на что не надеялся.
Все утро Холмена поздравляли с освобождением и с тем, что он принят на полную ставку, и неважно, что он проработал здесь уже два месяца. Холмен то и дело поглядывал на часы, с тревогой ожидая часового перерыва на ланч.
В десять минут двенадцатого Холмен отправился в туалет. Пока он стоял над писсуаром, другой рабочий из ОИЦ, Марк Ли Питчесс, занял соседнюю кабинку. Холмен не любил Питчесса и в течение предыдущих двух месяцев старался избегать его.
— Десять лет — немалый срок, — заявил Питчесс. — Добро пожаловать обратно.
— Ты два месяца виделся со мной пять раз в неделю. Я никуда не отлучался.
— Они тебя все еще на испытательном держат?
— Отвяжись.
— Уж и спросить нельзя. Просто я могу достать тебе наборчик — будешь все время держать при себе образец, так что если кто покатит на тебя бочку, сможешь нассать на него.
— Держись от меня подальше со всем этим дерьмом, ясно?
Холмен закончил и отошел от писсуара. Он повернулся, чтобы посмотреть в глаза Питчессу, но тот стоял, уставившись на стену перед собой.
— Я понимаю, тебе не терпится, так что имей в виду, у меня есть все: любая аптека, кокаин, героин, оксикодон. Все, что душе угодно.
Питчесс отряхнулся и застегнул молнию, но уходить не собирался. Он стоял, по-прежнему глядя на стену. Кто-то нарисовал на ней член с маленьким овалом, в который вписываются слова. Член говорил: «Покури меня, сучка».
— Просто хотел помочь брату.
Питчесс все еще улыбался, когда Холмен вышел из сортира и направился к Гилберту.
— Как первый день? — спросил Тони.
— Отлично. Слушай, у меня к тебе просьба: мне позарез нужно в отдел транспортных средств за тестом, а после работы слишком поздно. Ты не мог бы накинуть мне часик к ланчу?
— А разве по субботам они не принимают?
— Нужно специально договариваться, а у них запись на три недели вперед. Я действительно хочу поскорей управиться со всеми делами, Тони.
Холмен видел, что Гилберт не очень-то обрадовался.
— Ладно, — в конце концов согласился он. — Если возникнут проблемы — звони. И смотри, это в последний раз. Не очень-то хорошее начало для первого дня.
— Спасибо, Тони.