— Да я ждал, когда поезд потише станет ехать, — распихивая вещи по карманам, ответил Шамышов. — Из-за твоей ноги.
Калория облегченно вздохнула, ослабела и прильнула к груди подруги. Лайонелла погладила ее по голове.
Они собрались за считанные секунды. Напоследок прапорщик снял затворные коробки с автоматов омоновцев и, вытащив боевые пружины, швырнул их в уже открытое Никитой окно.
— Зачем это?
— А ты, Киса, тоже дура. Сделай Дуське подарок. Она знает о вас уже давно и молчит. Это чего-то стоит.
— Пусть подергаются. Ладно, я первым…
Шамышов вылез в окно и, зависнув на мгновение, расцепил руки.
— Что же ей подарить? Разве это удобно?
— Давай, я страхую! — прокричал он, бежа рядом с медленно идущим составом.
Лавин прыгнул, и Маркелыч подхватил его, гася скорость.
— Если на то пошло, неудобно заваливать на себя чужих мужей. Дарить удобно всегда. Придумай что-нибудь. Перстенек, колечко… Только не дешевку.
— Как нога?
— В норме.
— Ты считаешь, она примет?
— Тогда — вперед!
Несмотря на призыв Шамышова, друзья устремились как раз не вперед, а назад, в направлении, противоположном тому, куда ушел поезд…
— Киса, она не дура и прекрасно понимает, что Алексея с их двора ты не уведешь. А ее терпение заслуживает компенсации. Да, Киса, у тебя есть машина?
Узнав, что \"дипломат\" у омоновцев, Охотник собрал всех своих людей в двух соседних вагонах, готовясь к схватке в случае измены Чересседельникова.
Таким образом, уже никто не следил за тем, что творится за окнами поезда, и это дало беглецам несколько минут форы.
Переход к новой теме был столь неожиданым, что Калерия поначалу растерялась.
Несколько драгоценнейших минут…
— Какая машина?
19
— Конечно, не стиральная. Когда спрашивают о машине, имеют в виду автомобиль. Собственный.
Сергей не решился удерживать \"дипломат\" у себя. Если бы Чересседельников был в порядке, тогда конечно… А так… Сумма, услышанная им от Лавина, была абсолютно из другого мира. Сержанту хватило ума понять, что замахиваться на что-то подобное смертельно опасно. Вот если бы тот опасный вояка не вырубил командира!.. Ох, как они его недооценили! Сергей-то пришел в себя довольно быстро, а майор был плох: сломан нос, сильное сотрясение мозга. Даже придя в сознание, он находился в прострации. Еще бы: Сергей где-то слышал, что лобная кость выдерживает нагрузку до двух тонн, а лицевые кости — в десятки раз меньше.
— Не-ет, — протянула Калерия растерянно. Она не понимала, какая существует связь между вопросом о машине и тем, о чем они только что беседовали, — своей у меня нет.
А старик-то! Ох, змей! Не зря их предупреждали, а они, дураки, не послушали! Надо было всем четверым в купе сидеть. Это все майор — не хотел, чтобы парни лишнее знали. Вот и доигрался. Хотя… В глубине души у сержанта шевелилось пугающее сомнение, что, будь они и вчетвером, отставной прапор их бы все равно уделал. Его-то он свалил одним пинком. Такое не по силам было даже армейскому инструктору рукопашного боя, тот в спарринг с Сергеем никогда не лез, дабы не потерять авторитет перед учениками-десантниками…
— Тогда я помогу тебе ее заиметь. Главным образом потому и приехала.
Забрав у сослуживцев \"дипломат\", Сергей передал его людям Охотника. Охотник, взяв руководство на себя, тут же организовал погоню. Дежурившая на переезде служащая рассказала, что беглецы спрашивали путь на Кругловку. Описала она и \"жигуленок\", в который они сели.
— Достать? — Калерия Викторовна смотрела на подругу с изумлением. — Были бы деньги, я давно купила.
Сергей связался по телефону с коллегами, предупредил дорожные посты. Сам он, Охотник, и трое его людей остались на переезде, \"на связи\". Остальные устремились в погоню. Спустя полчаса поступило сообщение, что на трассе остановлена искомая \"шестерка\", водитель которой подтвердил, что его пассажиры сошли в Кругловке.
— Деньги, кисонька, не потребуются. Открывается новая фирма. В порядке рекламы они отдадут клиентам несколько машин. Но сама пойми, не давать же их первым встречным. Верно?
Еще через несколько минут позвонивший из Кругловки Ледок доложил, что беглецы там замечены не были.
— Я чего-то не понимаю. Давай лучше присядем. Я прикажу подать чаю. Или ты будешь пить кофе?
Охотник ненадолго задумался.
— Можно чай.
— Все, сворачивайтесь! — приказал он. — Все немедленно сюда!
Они уселись на диван. Лайонелла откинулась на спинку стула; положила ногу на ногу. Калерия взяла с телефонного столика серебряный колокольчик. Позвонила.
— Может, ментов оставить в деревне? — предложил Ледок. — На всякий случай?
Дверь приоткрылась, и в комнату вошла домработница.
— Не стоит. Бесполезно.
— Машенька, нам чаю.
— Добро, командир. Выезжаем.
— Сейчас, мадам.
— Не понял! — угрюмо процедил сержант.
— Да что тут понимать… — устало пожал плечами Охотник.
Лайонелла скрыла улыбку. Ей было приятно видеть, как на глазах в обществе менялись отношения. Только тогда, когда все осознают, что они не товарищи, что мир по справедливости разделен на тех, кто обладает богатством и повелевает, и тех, кто прислуживает людям состоятельным, в стране возникнет порядок.
— Эту Кругловку за два часа можно прошерстить вдоль и поперек!
— Ты говорила насчет машины…
— Можно, конечно…
Калерию уже зацепило, и она решила выяснить все до конца.
— Подымем местных ментов, перекроем все выходы и выезды, с учетом ваших людей сделать это вполне реально. Подъедут мои парни из города…
— Дело простое, Киса. Ты приходишь, тебе вручают ключи…
— Боюсь, Кольцов будет против. Все это похоже на взятку. Ты знаешь, какой он щепетильный…
— А смысл?
— Киса! Взятки дают должностным лицам, а не домохозяйкам. И потом, ты для понта внесешь три тысячи долларов в кассу фирмы…
Калерия засмеялась.
— Я думал, вам нужны эти ребята. Кроме того, они покалечили моего командира. И у меня к ним кое-какие счеты!
— Так вот в чем фокус! Думаешь, у меня есть столько денег?
Охотник посмотрел на злое лицо омоновца. Нос у него распух, подглазья окрасились синюшно-багровыми полукружьями.
— Я тебе сказала — деньги не потребуются. У фирмы свой интерес, и ей невыгодно подставлять клиентов. Ты только подпишешь квитанцию о выплате денег. И получишь тут же а в т о.
— Не в этом дело. И мне они нужны, и у тебя к ним счеты, но… Птичка улетела, как ты этого не поймешь! У-ле-те-ла!
Калерия Викторовна подумала и с подозрением спросила:
— Тетка же сказала — они рвались в Кругловку. И водитель подтвердил.
— Что с этого будешь иметь ты?
— Киса, ты меня в чем-то подозреваешь? Ничего я иметь не собираюсь. Просто меня попросили найти надежного человека, который потом не станет хвалиться, что ему подарили, а будет говорить: я купил. Сразу вспомнила о тебе… Кстати, какой цвет ты взяла бы?
— Это Лавин тебе сказал, что в Кругловку. Вернее, нам с тобой.
И сразу у Кали отпали сомнения. О цвете и фасоне женщины готовы говорить где угодно и сколько угодно.
— Да ну, они бегут сломя голову, им сейчас не до хитростей.
— Наверное, лучше всего вишневый. У меня есть белое платье. И шляпка. Знаешь, такая… французская, с большими полями. Тоже белая.
— Подумай сам, зачем бы он спрашивал у дежурной, далеко ли до Кругловки, если на указателе указано расстояние?
— Киса, отлично! Я представляю, как это будет смотреться. Да, ты с прокуроршей живешь в одном доме?
— Может быть, он не видел этого указателя. Мало ли…
— С Жучихой? Она выше этажом.
— Если бы он его не видел, откуда бы он знал про эту чертову Кругловку вообще?
— Пригласи ее, если можешь. У фирмы есть еще одна машина — зеленая. Вы же подруги?
— А что, село известное.
Они обе понимающе рассмеялись.
— О, Боже, — закатил Охотник глаза. — Это тебе, аборигену, оно известно. А Лавин живет за тысячи верст отсюда, откуда бы ему знать!
С прокуроршей дело сладилось куда быстрее. Алевтина Игнатьевна Жук была дамой хваткой, не пропускавшей мимо своих рук ни одну из вещей, подвернувшихся так или иначе. А уж такой предмет, как машина, плюс ко всему дармовая… Нет, она не могла отказаться. Принципиально.
— Может, раньше бывал в этих краях, — не сдавался омоновец.
Третьим в списке Лайонеллы стоял политический обозреватель придонского телевидения Вахтанг Симонидзе, чью фамилию городские острословы переделали в Сионидзе.
— Ага! На территории самой большой по площади страны мира вы умудрились обосраться именно в том месте, где Лавин раньше бывал. Вероятность — один к ста тысячам.
По апломбу и самомнению Симонидзе ничем не отличался от московских мэтров, у которых учился, которым подражал.
— Что будем делать?
— А ничего. Давай смотреть правде в глаза: нам в очередной раз утерли нос.
— Значит, смиримся?
Лайонелла никогда не испытывала теплых чувств к пишущей и болтающей братии. Большинство из них не обладало умом и элементарной грамотностью. Но это в нынешних условиях не особенно и требовалось, чтобы вылезти в телевизионные звезды. Важнее было умение откопать и показать зрителям нечто такое, от чего у них отвалятся челюсти. Если на то пошло, даже столичные мэтры голубого экрана не умеют нормально говорить по-русски. Лайонеллу до бешенства раздражал ведущий обозреватель, регулярно подводивший итоги недели. Вслушиваясь в его речь, она слышала постоянно повторение звука «э-э-э». Создавалось впечатление, что у мастера слова затруднения с пищеварением и его изнуряет непреодолимый запор.
— Отзывай своих людей, лечи командира, дели деньги. В принципе вы их отработали, хоть и не в полном объеме. Ну да ладно, главное — груз у нас.
Не нравился ей и Симонидзе, но она собрала информацию о том, что этот златоуст не стесняясь берет на лапу. Поэтому с ним Лайонелла играла в открытую.
— Само собой…
Симонидзе принял ее в своем кабинете — небольшой комнатке со стенами, увешанными множеством фотографий. Сияющий импортным маслом блин мордастого Гайдара с автографом наискосок; хмурое бородатое лицо террориста Басаева; улыбающаяся физиономия грузинского уголовника Кетовани; лисья мордочка известного израильского комика Хазанова, предпочитавшего смешить слушателей анекдотами о русских дураках; оплывшая, испитая физиономия киноартистки Мордюковой…
— Хотя ваш хитрожопый майор хотел нас кинуть. Ой, хотел! Чувствовал я это.
Неряшливый, несколько дней не брившийся обозреватель перед красивой женщиной постарался выглядеть предельно галантным. Ершистость и задиристость, которую Симонидзе демонстрировал телезрителям в беседах с героями своих передач, не проявлялась ни в чем. Треп на публику — одно. Беседа с возможным «спонсором» — другое.
Дармовую машину местный телеангел принял не моргнув глазом. Тут же сказал, что уже знает, как привлечь внимание сограждан к новой фирме, что зрительный ряд уже выстроился в его голове.
— Да ну, ошибаетесь…
Лайонелла поняла: с умным человеком вести разговор о деле — одно удовольствие. Вроде бы легко и вольно скользишь на коньках по прозрачному льду, и все-то болтаешь о пустяках, о вещах неуловимых, а обоим ясно, что и почем.
— Нет проблем! — завершая приятный разговор, сказал Симонидзе и вскинул густые черные брови. — Все будет в лучшем виде. Мы здесь тем и живем, что поддерживаем новое, прогрессивное…
— Хотел, хотел. Так что получил он по заслугам.
* * *
20
Есть в нашем наивном обществе, охочем до сплетен, оружие тайной власти, об остроте которого подозревают далеко не все. Это слухи. Быстрые, всепроникающис, отравляющие и оглупляющие в зависимости от того, в какой дозе их потребляют. Для запуска слухов не требуется особых расходов. Нужно только умело выбрать тему и выпустить придуманное в общество. Эффект долго ожидать не приходится. Слух пока еще сохранил доверие граждан, не доверяющих официальным заявлениям, даже если их делает сам президент…
— Ну-с, молодой человек, теперь ваш ход, — произнес Павел Леопольдович, похлопывая Леонида по плечу. — Рассчитываю, вы нас не подведете.
Слух о том, что фирма «Ольга» продает новенькие «Жигули» за полцены — всего за три тысячи «зеленых» при их стоимости более шести, — не пополз — полетел по городу.
— Постараюсь. У вас все готово?
В репортаж о событии Симонидзс включил снимки очереди, взятые из архива. Люди стояли за водкой, но поди ж ты угадай, кто зачем стоит, если кадр мелькнул и ушел, а зрительный образ ударил по мозгам и в них закрепился. Психология обывателя была уловлена точно.
— Разумеется. Все сделано по твоим чертежам и заявкам.
«Что дают?» — это второй вопрос, волнующий тех, кто уже подошел к хвосту и спросил: «Кто последний?»
«Что дают?» — чисто советская фраза, родившаяся во времена закрытых распределителей, продуктовых карточек, заборных талонов и всякого рода купонов.
Павел Леопольдович, Журавлев, Леонид и один из охранников спустились в подвал.
Испокон веков в магазинах никому ничего не давали. За все следовало платить. Но спрашивать: «Что продают?» — было бессмысленно. Люди брали все, что давали. Иначе и этого могло не достаться.
В новое время очередь сменила обличье. Теперь хвосты стали выстраиваться к окошкам контор, в которые люди спешили что-то отдать — квартплату, налоги, кровные, заработанные трудом деньги под обещание банков и фирм дать вкладчикам огромные дармовые проценты. Не стала исключением и фирма «Ольга». Деньги в нее понесли, и чтобы их отдать, выстраивались в очередь.
— Что ж, неплохо, — осмотрев помещение и конструкцию, одобрил второкурсник.
Мадам Тимофеева, розовощекая, полная здоровья и силы, как олицетворение близкого счастья для каждого, принимала деньги в конторке с зарешеченными окнами. Чтобы попасть к ней, посетитель был обязан пройти через подкову металлоискателя. Два крутых мужика в камуфляже стояли на контроле, подозрительно осматривая проходивших внутрь денежного святилища. У заветных дверей стоял еще один охранник с портативной рацией в руках. Все здесь дышало солидностью и надежностью.
— Старались, — улыбнулся Павел Леопольдович. — А вот и наш чемоданчик.
В такой обстановке человек, стоявший в очереди последним, боялся уже не за деньги, а за то, что не успеет их сдать. Вдруг подстережет невезуха и товар окончится раньше, чем он получит заветную квитанцию со штампом «ОПЛАЧЕНО»?
— У-у, серьезная штучка, — взяв \"дипломат\", Леонид повертел его в руках, осматривая. — Но ничего, — глаза его блестели, — мы тоже не скоморохи.
А с рекламных плакатов на горожан, на искателей дармовщины смотрела красивая женщина в белом платье и белой шляпе. Она опиралась рукой, украшенной перстнями, на капот «Жигулей» темно-вишневого цвета. Плакат сообщал: «Она внесла деньги раньше и уже имеет колеса».
Леонид быстро и ловко прилепил кумулятивные заряды к \"дипломату\", и они вместе с охранником закрепили его на высоком штативе должным образом.
Жену начальника Управления внутренних дел области знали далеко не все, но у тех, кто ее знал, желание выяснять благонадежность компании «Ольга» отпадало сразу и начисто. Тем более что с другого плаката на мир глядела улыбающаяся жена прокурора города — женщина в золотистом платье у зеленой машины.
— Включайте транспортер!
Деньги текли все быстрее. Слух дошел до соседних областей, и на придонский мед полетели чужие пчелы. Число желающих расстаться со своими сбережениями быстро росло…
Журавлев поднял рычаг рубильника. Двинулась транспортерная лента, и одновременно с ревом заработала ветродуйная установка. Все невольно попятились к дверям.
РЫЖОВ
Леонид надел прорезиненный фартук, тонкие, но прочные кислотнозащитные перчатки и большие защитные очки с брезентовым ремешком-креплением. Натянув на голову бейсболку, он еще раз взглянул на кейс, на нити протянутых к заряду проводов, на всю конструкцию и перед тем, как надеть респиратор, скомандовал:
Частная столовая, которую открыл предприимчивый повар-пенсионер Иван Иванович Дудка, прогорела полгода назад. Старика задавили государственными поборами, и он сдался. Расплатившись по всем статьям с налоговой инспекцией, Дудка шутовски приложил руку к кепочке и громко объявил ошарашенным чиновникам:
— Все из помещения! После взрыва можно будет зайти секунд через пятнадцать.
— Оставайтесь, господа. Рулите дальше. У вас получается. А я пошел… к едрене Фене…
Оставшись один, юный экспериментатор встал за сколоченный из утолщенных досок щит и, чуть помедлив, нажал кнопку на пульте.
С той поры старые, проверенные клиенты — сотрудники ближайшего отделения милиции, работяги из металлоремонта и продавцы магазина «Ромашка» — продолжали столоваться у Дудки на дому. Незнакомых сюда не пускали. Заявки на обеды подавались за день, очередей не возникало.
Раздался взрыв.
Готовил Дудка прекрасно. Цены не завышал, и все были довольны.
Вернее, это была серия взрывов, слившихся в один, не громче винтовочного выстрела.
Рыжов и Катрич зашли по знакомому адресу в третьем часу дня. Жена Дудки Прасковья Глебовна, для старых знакомых просто Пана, встретила гостей милой улыбкой, провела в «залу» — просторную комнату, где стояли три квадратных стола, покрытых чистыми льняными скатертями.
Юноша выскочил из укрытия и бросился к транспортеру.
Замысел его удался на славу. В этом убедились и вскоре присоединившиеся к нему заказчики.
Устроившись под фикусом у окна, выходившего во дворик, Рыжов и Катрич сразу же принялись за еду. Борщ был ароматный, густой. Хлеб — горячий. Его подогревали на жаровне в духовке.
— Все получилось! — сдвинув под подбородок респиратор, сообщил Леонид.
Разговор начался после того, как были утолены первые, самые яростные приступы голода.
Действительно, ровно срезанная крышка \"дипломата\" упала на транспортерную ленту, а верхняя часть осталась в зажимах. Листы отнесло в сторону, и кислота на них почти не попала. Разве только немного. Если не считать прожженного кислотой транспортерного полотна да изуродованного кейса, — а что их считать, они вне зоны интересов заказчиков, — то все вышло просто замечательно.
— Ну, Артем, крутили мы с тобой педали, крутили, а уехать далеко не удалась. Что теперь? — Даже за едой с лица Рыжова не сходила озабоченность.
Все могли быть довольны, если бы не одно обстоятельство.
— А ничего. — Катрич выбрал ложкой остатки борща из тарелки. — Яму отрыли — во! И по нулям. Вот борщ, однако, хорош. — Он положил ложку.
Облигаций в \"дипломате\" не было.
— Может, дальше и ехать не стоит? — Рыжов отодвинул тарелку. — Сольем воду, всего и делов-то.
Благополучно извлеченное и счастливо спасенное его содержимое оказалось банальными газетными листами. Эдакая своеобразная \"кукла\".
— Обижаете, Иван Васильевич.
Журавлев нагнулся и, подняв один из газетных листов, прочитал первый попавшийся абзац, немного напряженно, но даже как будто с интересом:
— Что же делать?
— \"… Коммунисты краевого центра творчески переосмыслили и добавили следующее:
— Сперва посмотрим, что нам стало известно. Счета «Рубанка» очищены полностью. Причем это явилось новостью даже для персонала. Деньги ушли в виде кредитов в подставные фирмы. Фирмы тут же испарились. Это первое. Второе. Кассу распотрошили, когда Порохов был за границей. Сделал ли это он сам? Сомневаюсь. Хотя опровергнуть версию Гуляева, будто он выполнял приказы шефа, мы не сможем. Третье. За действиями Гуляева проглядывается фигура Калиновской. Вся ситуация такова, что дает выгоду только ей. Но Гуляев Калиновскую не сдаст.
Это Ельцин впустил в страну порнографию, американскую бескультурную дешевку, позволил свободно действовать среди православных и мусульман сатанинским культам, тоталитарным сектам, гомосексуалистам и скотоложцам. Вина его установлена\". Истинно: марксизм не догма, а руководство к действию. Хотелось бы только узнать, кто из членов КПРФ пострадал от скотоложества?
— Ты уходишь от главного: от того, кому нужно было устранять Порохова.
— Что за мерзость ты читаешь? — спросил Павел Леопольдович. И вид, и тон его были неестественно спокойны.
— К тому и веду. Смерть банкира устраивала тех, на чьи счета ушли деньги, кто на них обогатился. И снова назову Калиновскую. Она незримо стоит за фирмой «Ольга». Откуда у нее такие деньги? Если выяснить это, многое встанет на свои места.
— Листовка городского комитета КПРФ и редакционный комментарий к ней.
— Выяснить можно, — Рыжов грустно улыбнулся, — но хто это нам дасть?
— Я спрашиваю про газету.
— Серьезно?
Журавлев поднял с пола еще один лист. На нем было несколько кислотных дырочек.
— Так точно, мой генерал.
— \"Свободный курс\", краевая независимая газета. Тираж тридцать одна тысяча.
Катрич оказался не в меру догадлив.
— Был разговор?
— Это барнаульская газета, — пояснил Леонид. — Вот \"Алтайская правда\", — поднял он с пола лист. — \"Купи-продай\", \"Молодежь Алтая\". Все барнаульские.
— Как думаешь?
— Значит, был.
— Ясно, — почти ласково глядя на него, кивнул головой шеф.
Рыжов не лукавил. Разговор состоялся не далее чем вчера вечером. Следователя попросил зайти Кадулин — заместитель прокурора города.
— Можно я возьму их себе? А то дома давно не был, а в Москве их, само собой, не достать. Хоть почитать, как там дела в нашем депрессивном регионе.
— Здравствуй, Иван! — Кадулин, не вставая со стула (он не признавал кресел, боясь спровоцировать застарелый геморрой), поднял вверх левую руку, словно народный вождь, приветствовавший с трибуны протекавшие мимо толпы. — Садись.
— Отчего же нельзя. Можно, конечно. Бери, Леня. Бери все.
Рыжов демонстративно взглянул на часы, показывая, что торопится. Кадулин это понял.
Юноша собрал газеты с пола и выжидательно уставился на Павла Леопольдовича, пытаясь поймать его взгляд. Это удалось.
— Садись, долго не задержу.
— Мой гонорар.
Рыжов сел, положил на колени потертую папочку.
— Гонорар? — с задумчивым недоумением переспросил Павел Леопольдович.
— Гляжу на тебя, Иван, — Кадулин поднял очки на лоб и посмотрел на Рыжова красными воспаленными глазами, — изматываешь ты себя.
— Ну да! Сейф ваш я открыл, содержимое его почти не пострадало! Таково было условие, и не моя вина, что внутри вместо манны небесной оказался птичий помет!
Рыжов недоуменно пожал плечами.
Шеф вопросительно взглянул на своего помощника.
— Работа-с…
— Все правильно, — кивнул Журавлев.
— Может, отдохнуть пора? Пиши заявление, отпустим.
— А в чем проблема? — пожал плечами Павел Леопольдович. — Надо значит надо. Никто и не собирается нарушать условия контракта. Отведи его в бухгалтерию, — приказал он охраннику. — Пусть ему выдадут его… гонорар. Спасибо, Леня. Иди.
— Как это понимать? — Подводный камень настолько высоко торчал над поверхностью, что налететь на него можно было только сознательно. — Может, мне сразу написать заявление об увольнении?
Стукнула дверь. Затихли шаги охранника и юного экспериментатора.
— Журавлев…
— Иван! — Теперь Кадулин жестом человека, умолявшего о пощаде, вскинул обе руки вверх. От вождя — решительного, уверенного в себе — в нем ничего не осталось. — Не хочешь в отпуск — неволить не стану.
— Слушаю, Павел Леопольдович.
— Чтобы я эту гниду!..
— Могу идти?
— Ты о ком?
— Погоди. Есть разговор.
— Об этом вундеркинде, об этом сраном любителе сладкого, об этом…
— Весь внимание. — Рыжов открыто язвил.
— Погоди, погоди, он-то тут при чем? Он все сделал на высшем уровне.
— Существует мнение, что ты слишком увлекся.
— Плевать, на каком уровне он все сделал! — заорал шеф. Только сейчас его лицо отразило те чувства, что бушевали в его груди последние полтора десятка минут. Оставшись наедине со своим наперсником, он больше не собирался сдерживаться. — Чтобы я его впредь больше никогда не видел! Никогда! Даже мельком! Ты меня понял?!
— Чем?
Закурив, Павел Леопольдович досадливо усмехнулся и покачал головой.
— Думаю, прекрасно знаешь сам.
— Ты чего? — поинтересовался Журавлев.
— Нс понимаю. Мне поручили дело. Жук прямо сказал, что оно на контроле в Генеральной прокуратуре…
— А ведь он даже не соврал.
— Все так. — Кадулин нетерпеливо махнул рукой. — Тебе поручили найти убийцу Порохова. Тогда какого ж хера ты полез в дела, которые к убийству не имеют отношения?
— Кого ты имеешь в виду?
— Конкретно?
— Лавина. Я его спрашиваю по телефону: \"Дипломат\" не пустой? Нет, отвечает, полон бумаг… И ведь сказал чистую правду, — кейс полон бумаг!
— Зачем тебе крутиться возле фирмы «Ольга»?
— Есть причины.
\"Плечо\" третье
— Ты их отбрось.
Москва — Москва
— Не потому ли, что мадам Жук и госпожа Кольцова обозначены на рекламных щитах?
— Страсть к рекламе — бабская глупость. Но дело нс в ней. На тебя пошла жалоба губернатору. Кое-кто считает: ты мешаешь развитию свободного предпринимательства…
1
— Что мне делать? Собрать прессу и рассказать о нашем разговоре?
— Рыжов! — Кадулин вскочил со стула. — Не делай глупостей! Подумай, насколько все серьезно. Единственный мой совет: землю не рой копытом. Только и всего. Я понимаю, твоя старательность идет со старых времен…
Друзья долетели самолетом из Екатеринбурга в Питер, а уж оттуда на попутках — в Москву. Крюк, конечно, зато безопаснее.
— Говоришь об этом так, словно я был следователем НКВД и сапогами выбивал у людей признания. Между тем я всего лишь противостою уголовщине.
Обойдя несколько магазинов на Петровке, они приобрели все необходимое: туалетные принадлежности, трусы, носки, рубашки, прочую мелочь. Ведь все свои вещи им пришлось оставить в купе поезда \"Барнаул — Москва\".
— Мы тоже ей противостоим. Но понимаем: старое — это старое. Нужно знать и принимать новые реалии.
— Тебя на этот разговор уполномочил шеф?
Не забыли и про провиант. Покупать снедь старший прапорщик равнодушно предоставил Лавину, сам же он набрал полную сумку \"кристалловской\" водки.
— А если и так?
— Куда столько! — рассмеялся Никита.
— Скажи ему — он дерьмо.
— Я же не один, — с укоризной в голосе парировал Игнатий Маркелыч.
— Согласен. Ты удивлен? Но другого шефа у нас нет.
— Да здесь на целую роту!
Рыжов впервые за весь разговор уловил в словах Кадулина несомненную искренность. Это еще более подчеркнуло двуличие человека, который готов на словах исповедовать идеалы чести, а на деле служил чему угодно — глупости, подлости, непорядочности — при условии, что глупость и подлость, непорядочность окажутся на месте, с которого можно повелевать другими.
— Что у тебя за тяга к преувеличениям! Всего-то… четырнадцать штук.
— Брал бы уж ящик! Для ровного счета. Чего мелочиться…
— Оставим этот разговор, — сказал Рыжов утомленно. — С самого начала понимал: дело мне подкинули такое, чтобы вместе с ним вышибить из прокуратуры. Происшествие на контроле, а Рыжов, видите ли, его нс раскрыл…
— Полагаешь? — задумчиво потер подбородок отставной прапорщик.
— Ничего ты не понял! — И опять Кадулин демонстрировал искренность. — Ты видел, чтобы у нас снимали за нераскрытые дела? Я тебе назову десяток самых громких в российском масштабе. Патер батюшка Мень. Репортер Холодов. Телевизионщик Листьев. Предприниматель Кивелиди… Продолжать? Нет? Теперь вспомни, сколько шума и грома было. Сколько говорили: задница преступника уже видна в конце туннеля. Только протянем руку и схватим. Снимали у нас не за то. Летели головы тех, кто попадал начальству под горячую руку. Что было сказать всенародному любимому президенту, который лично возглавляет борьбу с преступностью, когда убили Листьева? Ничего. Значит, надо было бросить под ноги толпе пару жертвенных баранов — прокурора и милиционера.
— Я пошутил, дед, пошутил, расслабься! — с веселым испугом воскликнул Лавин.
— Хорошо, что ты предлагаешь?
— Я?! — Кадулин в испуге отстранился от Рыжова. — Ты еще спроси, что я приказываю…
— Да и то… Что я, алкаш какой? В крайнем случае еще подкупим.
— Тогда к чему весь разговор?
— Подкупим, подкупим. Пошли давай.
— Лови тачку.
— Я тебе советовал как коллеге. Знаю твою горячность и хотел предупредить: не лезь на рожон.
— Никаких тачек. Метро и только метро.
Они доехали до станции метро \"Бабушкинская\", затем две остановки на автобусе.
— Что значит «на рожон»? Есть преступление. Если будут найдены преступники и будет доказана их виновность, должен сказать свое слово закон.
— Все, пришли. Вот наш дом.
— Закон зацепился за кол! Ну, Рыжов! Из тебя азбука социализма прет, как солома из плохого матраса. Ты в прошлом когда-нибудь вел дела партийных работников? От райкома и выше? Нет? И я не вел, хотя знаю — те воровали довольно круто.
Шамышов не спешил заходить в подъезд. Он остановился и внимательнейшим образом оглядел двор, окрестности, саму пятиэтажку с покатой крышей.
— Не все.
— Рекогносцировка местности? — хмыкнул его молодой друг.
— Я о тех, кто воровал. Однако наверху считали, что номенклатура выше судебного следствия. С ними разбирались келейно — на парткомиссиях. Самое большее отбирали партийный билет. Под суд? Никогда! Может, не согласен?
— Нельзя так говорить.
— Почему не согласен. Было и такое.
— Как?
— Тогда пойми, у каждой правящей силы свои священные коровы. Обкомов, конечно, не стало. Зато есть партия премьера Черномырдина — «Наш дом — Россия». Знаешь, как ее членов зовут в народе? «Домушники». Так вот позволит тебе эта партия кого-то из своих тронуть? Нет, потому что тогда и теперь понятие виновности зависит от положения в обществе.
— \"Рекогносцировка местности\". Рекогносцировка это уже разведка местности. Получается масло масляное, тавтология.
— Зачем же мы публично говорим о законности?
— Мама дорогая! С кем я имею дело!
— Боже мой! Тебе даже министр не стал учителем! Да открой ты глаза, Иван! Что такое законность? Вспомни: родственники генерального прокурора Ильюшенко брали взятки — жена, сестра, — поэтому он сам взял под контроль это дело. А ты все веришь, что призван служить обществу.
— Ладно, не ори на всю округу. Поблагодари за науку, и пойдем.
— Почему же нет?
— Надеюсь, нас ждут, — нажимая кнопку звонка, произнес Лавин.
— Потому что нельзя оставаться до конца честным, когда работаешь под руководством жулья.
— Меня по крайней мере в махинации никому втянуть не
Дверь открылась. На пороге стоял молодой мужчина, примерно лавинского возраста, в спортивном костюме и фартуке поверх него.