– У него свои напряги, Кейс. – Он, Фил и Адам существовали на разных орбитах – и в смысле домов, и в смысле зарплат. – Развод – это финансовый конец света. Фил говорит, ему повезло, что для нас брак не узаконен, потому что я б его сейчас обобрал до нитки. Возможно, так и есть. Адам говорит, он мог бы за эту квартиру получать гораздо больше.

– Это комната, а не квартира. Заплесневелая комната. – Трогаю бугор у себя под мышкой. Непонятно, делается ли он крупнее. Может быть. Если это рак, мне не придется платить никому и ничего. Перееду обратно к Калебу и Филу, разрушу им жизнь на год-другой да и помру.

– И все равно. В Бостоне предложений совсем немного. – Молчу, он окликает меня: – Ты здесь?

– Поглаживаю свою шишку.

– Кейси. Фил говорит, что скорее всего это фигня.





Калеб, судя по всему, позвонил Адаму, потому что когда я захожу наутро за собакой, Адам встречает меня у порога.

– Можем поговорить? – спрашивает он и показывает на кухонный стол. Садимся. Филя топчется вокруг нас, ждет, когда я освобожусь. Предполагаю, что Адам передумал насчет повышения аренды. Вместо этого он сообщает, что решил разделить свои владения и продать гараж и дальний кусок двора. Он меня выгоняет.

– Когда?

– Через три недели даем объявление. Тебе ни прибираться там не надо, ничего. Кто б ни купил, они снесут все равно. Им будет нужна земля.





Сайлэс оставляет мне сообщение, следом еще одно – не перезваниваю. Выбор я сделала. Хватит с меня зигзагов, горячего и холодного, парней, которые не знают или не могут сказать, чего им надо. Хватит с меня поцелуев, от которых плавятся кости, а затем десять дней тишины, после чего тебя похлопывают, бля, по руке в метро.





У мальчишек Оскара выходной от школы, и он приглашает меня на обед. Пахнет великолепно. Оскар делает сырные сэндвичи на гриле. Мальчики рисуют за столом.

Последние несколько дней я провела за чтением книг Оскара: его первого романа, сборника рассказов и “Гром-шоссе” – это история мальчика в конце пятидесятых, у которого от рака за пять дней умирает мать. Рассказ ведется из удаленного будущего, много лет спустя, когда мальчик уже вырос и у него свои сыновья. Фразы чисты и тщательны. Сюжет ясен и выверен, до самого конца отложен нахлыв эмоций, которые он сдерживал и которого мы ждем. Во всем этом неожиданная печаль – не в самом сюжете, целиком посвященном, естественно, утрате, а в самой прозе, отдельно от содержания, печаль зримая во всех его работах – в его первом романе, который нарекли комическим, и во всех рассказах. Это отчаянное разочарование в письме как таковом, своего рода всплеск руками, будто автор хочет сказать – мол, я выложу все это на страницу, но это не то, что я на самом деле имею в виду, поскольку то, что я на самом деле имею в виду, уместить в словах нельзя. От этого на повествование будто опускается бремя. Я заглянула в кое-какие рецензии на микрофишах – проверить, прокомментировал ли это кто-нибудь. Нет. Все ранние отзывы, которые я читала, положительные, молодой писатель, подающий большие надежды, впереди яркое будущее – в таком вот роде. А на “Гром-шоссе” рецензии восторженные и благодарные. Наконец-то. Молчал девять лет. Роман, которого мы ждали.

– Я прочла “Гром-шоссе”.

– Правда? – Перевертывает сэндвичи и откладывает лопатку. – Небеси. – Берется за свое запястье. – У меня пульс учащается.

Не уверена, серьезен ли он. Ему есть дело до того, что я думаю, или он прикидывается?

– Я в восторге.

– Честно? – Похоже, он всерьез.

– Да-да.

Перечисляю ему все сцены, которые мне полюбились и почему, всякие мелочи и жесты. Он вроде жаждет этого одобрения, и я раздуваю свой первоначальный отклик. Не заикаюсь, что прочла и ранние его работы, поскольку не уверена, что смогу долго поддерживать такой же уровень воодушевления.

Подзывает мальчиков, они приходят к печке с тарелками, и, кладя сэндвич на тарелку Джону, говорит:

– Ей понравилась моя книга.

Затем кладет на тарелку Джесперу и говорит:

– Ей понравилась моя книга.

А когда Джон спрашивает, можно ли нам всем поиграть за столом в карты, говорит:

– Почему бы и нет, – и мы едим и играем, а затем у мойки, пока мальчишки жужжат со своими пластиковыми самолетиками над печкой, он привлекает меня к себе и говорит, что любит меня. Я целую его, и губы у нас скользкие от жареного сыра, а самолеты мальчишек прекращают летать.





Рассказываю Оскару, что Адам продает гараж. Мы на уроке плавания с мальчиками в Восточном Кембридже, наблюдаем за ними из пляжных кресел у крытого бассейна. Воздух влажен, смердит хлоркой и мокрыми людьми. Джинсы у меня противно липнут к ногам.

– Приезжай жить к нам, – говорит он.

Тощие руки мальчишек плещут к глубокому концу бассейна. Учатся плавать саженками. В сыром воздухе трудно дышать.

– Я не…

– Да понятно, что ты не. Но почему б нет?

Он не знает, как я живу, как далеко мне надо бегать, сколько должна, как мало сплю и что получила уже три отказа от агентов. Не рассказывала ему про бугор у меня под мышкой. Он зовет меня своей “беспризорницей”, своей бессчастной официанткой, но относится ко всему этому легко. Более того, Холли Голайтли¹⁰⁶ – одно из его прозвищ для меня. Начни мы жить вместе, я явлю себя погубленной героиней Джин Рис¹⁰⁷, какова я и есть.





В ближайшую субботу он с мальчиками везет меня собирать яблоки. Они знают один сад в Шерборне, где потом дают сидровые пончики. Всю неделю я взбудоражена предстоящим. У нас в семье ничего такого никогда не случалось. Никаких загородных прогулок. Оскар и его сыновья обожают загородные прогулки.

Я подготовила их к тому, какого размера у меня жилище, но они все равно изумляются, зайдя.

– Тут как в домике у Дюймовочки, – говорит Джеспер.

– У Дюймовочки меньше, а Кейси – девушка обычного размера, – говорит Джон.

Прыгают на матрасе, но он разочаровывающе не прыгуч, изучают мои перья и склянки с чернилами на подоконнике, высовывают головы из ванной.

Похоже, что у Оскара в кои-то веки совсем нет слов.

– Яблоки ждут, – произносит он наконец.

Направляемся к машине.

– Марш на свои троны, – говорит Оскар, и мальчишки пристегиваются в своих здоровенных креслах на заднем сиденье.

– Мы считаем, что тебе надо переезжать к нам, – говорит Джон.

– У нас кровати лучше, – говорит Джеспер, пиная спинку моего кресла.

– Ух ты, – говорю. Оскар улыбается, но смотрит на дорогу. – Ух ты. – Поворачиваюсь к мальчикам у себя за спиной. Они ждут моего ответа. – Это очень щедрое предложение.

– Это бесплатно. Мы с тебя ни гроша не возьмем, – говорит Джон.

– Я тщательно это обдумаю. Спасибо вам.

В саду берем зеленую тачку и мешки для яблок. Мальчишки забираются в тачку, и Оскар везет их зигзагами по тропинкам между рядами яблонь, а когда тележка задирает нос и катится на двух колесах, мальчишки визжат. Идем по указателям за яблоками с самыми странными названиями – “воронье яйцо” и “зимний банан” – и поднимаем мальчишек, чтоб дотянулись до веток повыше. Тележка заполняется мешками с яблоками. Поем “Этот старик” и “Из-за гор она придет к нам”¹⁰⁸, для которых они насочиняли кучу новомодных куплетов. Раз в пятнадцать минут то Джон, то Джеспер спрашивает, тщательно ли я все обдумала.

Мальчишки играют на качелях, пока мы стоим в очереди за пончиками.

– Извини, пожалуйста, – говорит он. – Мне надо было свериться с ними.

– Это так поспешно.

– С Пако ты переехала в Испанию.

– С Пако я познакомилась за два с половиной года до того, как с ним съехалась. А тут всего несколько недель.

– Несколько недель? Мы познакомились в июле, Кейси.

– Поначалу все было несерьезно. – Похоже, я отсчитываю от своего последнего свидания с Сайлэсом.

– Для меня оно было серьезно сразу.

– С Пако все сводилось к одному Пако. Там не было двух уязвимых малышей. А если не получится? Я не хочу, чтобы их еще раз ранил кто бы то ни было.

– Ну, это немножко нереалистично. – Он обустраивает подбородок в ямке между моей шеей и плечом. – Кроме того, у нас получится.

Высаживают меня у “Ириса” перед моей вечерней сменой.

– Подумай. – Джеспер постукивает себя по голове, когда они отъезжают. – Подумай!





Жду, что эта затея меня успокоит, но она не успокаивает. Предложение Оскара съехаться с ним ответом на решение Адама продать гараж не кажется. Оно кажется дополнительной трудностью. И те громоздятся одна на другую. Томас объявляет, что открывает собственный ресторан в Беркширах. Кларк, повар на бранчах, заменит его как главного шефа.

– Но он же уж-жасный, – говорит Гарри Томасу. – Он непревзойденно бездарен. Мелочный, гнусный троглодит.

– Это решение Гори, – говорит Томас. – Я предлагал других.

В его последний вечер нам удается попрощаться лично – в холодильнике. Забираю рамекин с розочками из сливочного масла, Томас сидит на ящике, на котором обычно сижу я.

– Кейси Кейсем, – говорит он, но по-доброму. Между нами всегда было понимание. Не уверена, что именно мы понимаем. Мы никогда ни о чем не разговаривали, кроме закуси и первых блюд. Но понимание было. Во всяком случае, так мне кажется.

– Жалко, что ты уходишь.

Кивает.

– Спасибо. Тут хороший был заход.

– Удачи тебе с рестораном.

– Удачи тебе с книгой. – В ответ на мое выражение лица он улыбается. – Гарри заикнулся.

– Спасибо.

В конце смены приходит его жена и помогает ему забрать остатки вещей. Она беременна, и ребенок у нее выпирает сильно. Кладет толстую поваренную книгу сверху на пузо.

– Глянь, ма! Без рук! – говорит она, Томас кидается к ней и хватает книгу.

– Ты ее раздавишь.

– Попробуй, – говорит она, барабаня по животу. – Да она в стальном коробе.

Я и не знала, что у них девочка.





Назавтра вечером заступает Кларк. Приводит с собой нескольких своих ребят с обедов и говорит Энгусу, чтоб двое других линейных поваров приходили в обед. Забирает у Элен один из кондитерских столов под салаты. Велит Дане прекратить супиться, Тони – чтоб смотрел в глаза, когда разговаривает, а мне наказывает краситься посильнее или как-то.

– У тебя вид вампирский. И не в смысле сексапильный, – говорит.

Когда начинается обслуживание, он бьет меня по руке, когда я тянусь в окно за первыми заказами.

– Салфетку бери.

– Оно не горячее.

– Бери салфетку. Всегда. Клиентам незачем видеть твои грязные пальцы на своих тарелках.

Как только Кларк начинает работать вечерами, в моей рабочей жизни роится больше пчел. Теперь я путаю клиентов, путаю заказы. Вынуждена уходить на долгие перерывы к пожарной лестнице. Все мое тело ощущается как громадный чугунный колокол, в который ударили, а он все звонит и звонит. Словно не могу перевести дух – ничего я в себе перевести не могу. Мюриэл советует дышать медленно и проходить вниманием по всему телу, когда такое случается, но я в итоге хватаю ртом воздух. На пожарной лестнице вся стискиваюсь. Только это и помогает. Стискиваю кулаки, сжимаю колени вместе или мышцы живота – все разом. Иногда начинаю с лица и двигаюсь вниз по телу, сжимая поочередно все мышцы, как можно дольше, пока терпится, а затем отпускаю и перемещаюсь дальше. Этого хватает, чтобы вернуться в зал. Через несколько вечеров Маркус вычисляет, куда я ухожу, отыскивает меня там посреди сжатий и тащит обратно. Иногда, стоя у шестерки и перечисляя фирменные блюда, я чувствую, будто крошусь на малюсенькие осколки, и не понимаю, как словосочетания “в клюквенно-коньячной глазури” все еще вываливаются у меня изо рта или почему мои клиенты смотрят на меня и при этом не подают никому никаких знаков, что мне нужна помощь. Как будто некая тонкая пленка покрывает меня и прячет все. Если бы кто-то увидел это изнутри и вызвал “скорую”, я бы охотно поехала. Это моя самая большая греза в такие вот жуткие мгновения – двое фельдшеров “скорой” в вестибюле с носилками, где мне можно лечь.





Вечер ближайшей субботы особенно плох. Когда все заканчивается, раздаю чаевые и собираюсь уехать поскорее. Даже с Гарри не прощаюсь. Тело звенит. Не чувствую пальцев. Единственный признак того, что все еще дышу, – все еще двигаюсь. Наружный холод ощущается приятно. Хочу холоднее. Хочу лед и снег, такое, что заглушит панику. Два гарвардских паренька в смокингах выходят из одного здания через дорогу и заходят в другое. Компания стариков, помятых и медленных, забирается в “вольво” рядом с моим велосипедом. Ненавижу стариков. Ненавижу всех, кто старше моей матери, которой не доведется постареть. В конце улицы какой-то мужик идет по Масс. – ав. к Сентрал-сквер, размашистым шагом, руки в карманах. Это не он. Не Сайлэс, но уклон от загривка к пояснице похож. Что-то жуткое поднимается во мне, и мне надо убраться. Надо убраться отсюда. Надо убраться из этого тела, сейчас же.

Сажусь на корточки на мостовой, и меня охватывает первозданный ужас. Не знаю, подаю ли звуки. Я как тот мальчик во втором классе, у которого случился эпилептический припадок на полу в школьном кабинете, он содрогался, как заводной, – но это все у меня в голове, все у меня в уме сотрясается, как гидравлический отбойный молоток, и мне его не остановить. Кажется, это никак не пережить, никак не прекратить.

Сколько это длится, не знаю. Время истлевает. Когда худшее минует, я все еще сижу на корточках, лоб вжат в колени. Поднимаю голову и вижу, что мой рюкзак, ключи от дома и пачка чаевых разбросаны вокруг на мостовой. Встаю, обеспокоенная, что кто-нибудь из “Ириса” выйдет и застанет меня тут скукоженной. Велосипед удается отстегнуть не сразу. Тело все еще дрожит, в точности как у Тоби Кадамонте после его припадка.

Педали на пути домой кручу медленно, устало, но когда ложусь на матрас после теплого душа и мышечных сжатий, чувствую себя так, будто тело мое воткнули в розетку. Еще немного подышать. Еще посжимать.

Пытаюсь молиться. Целую мамино кольцо и молюсь за нее, за ее душу и за покой ее душе. Молюсь за отца, за Энн, за Калеба, за Фила, за Мюриэл и Гарри. Молюсь за эту Землю и всех, кто на ней. Молюсь, чтобы все мы смогли жить вместе без страха. И наконец молюсь о сне. Умоляю вернуть мне возможность засыпать. Когда-то хорошо удавалось. Молюсь пылко, но все равно отдаю себе отчет, что не ощущаю, молюсь чему или кому именно. В церковь я ходила, пока мама не уехала в Финикс, но верила в церковные истории не больше и не меньше, чем в Пиноккио или Трех Поросят.

Паника ощущается у меня в голове адово громко, словно я под колонкой на концерте. Включаю свет, пытаюсь читать. Слова остаются словами. Я их не слышу. Не могу потеряться в них. Подруга по колледжу как-то раз сказала, что не понимает, как люди читают для удовольствия. Она за словами ничего не видела и не чувствовала. Слова ничего не преображали ни во что другое, это лишь звук ее внутреннего голоса, зачитывавшего фразы. Она заключила, что у нее нет вообще никакого воображения. Вдруг я тоже теряю воображение? Такой свежий страх холоден как лед. Никогда не смочь больше ни читать, ни писать. Но важно ли это действительно? На этой неделе пришло еще два отказа.

Так провожу ночь, продвигаясь сквозь слои тревоги, унижения и отчаяния. Ближе к рассвету немного теряю сознание. Это не совсем сон, но надо считать это сном, потому что ничего другого не достается.

Когда встает солнце, сдаюсь и выхожу на пробежку. Она должна быть долгой, потому что Оскар и мальчики забирают меня играть в мини-гольф. Джон не забыл мою похвальбу, что я смогу обыграть его отца, и сегодня мне предстоит это доказать.

Холодно – самое холодное утро пока что. На Бикон уже движение, и нужно ждать светофора. Река – плоская сталь, солнце еще недостаточно высоко, на воду не падает. Все еще бегаю в шортах, поскольку я без рейтуз, но через несколько миль ноги немеют. Бегу к мосту Уотертаун и возвращаюсь по кембриджской стороне. Миную высокое серое здание больницы с рядами окон. В нижних этажах кое-где на подоконниках виднеются цветы. Благословенны пусть будут, словно бы говорит мое сердце. Благословенны все. Горло смыкается от мысли о людях, умирающих в тех палатах, об их возлюбленных, что теряют их, и приходится остановиться и втянуть побольше воздуха.

Когда возвращаюсь, в мои окна смотрят незнакомые мужчина и женщина.

– Чем могу помочь?

Разворачиваются. Мужчина подает руку.

– Чэд Белами. Агентство недвижимости “Белами”. Вы, должно быть, писательница.

Писательница. Адам использует меня, чтобы придать своему гаражу лоска.

– Джин Хант. – Она моего возраста, но волосы у нее залиты лаком, на ней серый костюм, чулки и каблуки – и все это воскресным утром.

Расспрашивает о районе. По ее тону и по тому, как она строит вопросы, понимаю, что она считает меня моложе себя. Говорю, что тут более-менее смесь полных семей и семей с опустевшими гнездами.

– И вы платите, чтобы жить здесь? – спрашивает она.

– Это очень завидное место в городе, – говорит Чэд Белами, взглядом призывая меня согласиться с ним.

– Тут не так плохо, как кажется снаружи. Зайдите, если хотите.

Они с Чэдом переглядываются.

– Нет необходимости, – говорит она. – Начну с чистого листа. – Оглядывает двор с другой стороны. – Тут участок меньше, чем я ожидала. Но, вероятно, это все, что я могу себе позволить.

Адам выставил эту собственность за $375 000. А следом ей предстоит построить тут дом. Все, что она может себе позволить.

Она спрашивает, какого рода произведения я пишу, но я отвечаю, что мне надо в душ, пока не явилась моя подруга, и прошу меня извинить.

Этот разговор разъедает защитную оболочку, наращенную пробежкой, и я, садясь к Оскару в машину, чувствую себя занозисто.

Джеспер плачет. Спрашиваю, что случилось, показывает мне руку – крошечную гладкую ручку со свежей кровавой ссадиной.

– О господи. Что стряслось?

Оскар, не прячась, качает ладонью возле руля, пытаясь показать мне, что говорить надо потише.

– Оскар, у него же рана во всю руку.

Ладонь прыгает еще выразительнее.

Джон заходится плачем.

– Что происходит?

– Он меня первый ударил. Он меня ударил в глаз! – вопит Джон.

Лицо у него такое красное, что трудно разобрать, но, кажется, я вижу багровый ушиб сбоку от его левого глаза.

Обращаюсь к Джесперу:

– Ты это сделал?

Сквозь рыдания тот выдает длинную невнятную фразу.

– Кейси, пожалуйста, отвернись, – говорит Оскар. – Ты их подзуживаешь.

– Подзуживаю? Они лупят друг друга там сзади. Прижмись к обочине.

Смеется.

– Если б я прижимался к обочине всякий раз, когда они друг друга бьют, мы бы никогда никуда не доехали.

– Оскар, у него кровь.

– Серьезно, – говорит он резко. – Все будет нормально.

Мне не нравится его тон, но через несколько миль оба перестают плакать. Смеются над собакой в розовом пальто и ботиночках, на которую им указывает Оскар.

Затем до меня доносится отвратительный запах.

– Боже, что это? – Пытаюсь опустить стекло, но включен детский замок.

С заднего сиденья доносится смех. Оскар улыбается в зеркало заднего вида. Разворачиваюсь.

– Это он, – говорит Джон, показывая на брата. – Это он.

Джеспер широко улыбается мне. Затем запах усиливается.

– Какая гадость. Какашки, смешанные с тухлой чайкой.

Все смеются. Я не пытаюсь их веселить.

– Прошу тебя, дай открыть окно. – Очень стараюсь не употреблять при них бранных слов.

– Одна девушка смешливую косточку дома забыла, – говорит Оскар.

– Одна девушка забыла хихи-микстуру принять, – говорит Джон.

Оскар разблокирует мне окно. Опускаю стекло и высовываю голову как можно дальше.





Здание клуба “Царь Тутт” в Согасе – пирамида, а бар с закусками – саркофаг. Я давно решила, что если мы когда-нибудь все же сыграем в мини-гольф, дам Оскару выиграть. Думала, еще чуть-чуть оберегу Джону веру в непобедимость отца. Но, получив в руки клюшку, знаю, что благородным путем не пойду. Я в настроении добыть себе немного славы.

Изображаю легкость. Первые две лунки прикидываюсь, что мне все внове. И это не целиком неправда. В мини-гольф я играла три раза в жизни. Но Оскара я раскусываю. Знаю, он владеет движениями. Видела, как он пинает мяч, играя в футбол, как отправляет мой тренировочный мячик по крученой траектории в соседские деревья. И я его обманула. Не рассказала ему о своих годах в гольфе, потому что знала: это раззадорит его любопытство. Спортсменов такое всегда раззадоривает. Они считают, что могут одолеть меня, и всякий раз это заканчивается скверно. Потом либо дуются, либо пытаются убедить меня вернуться в спорт.

Первыми бьют мальчишки, Джон целую минуту пристраивается к своему удару, а Джеспер лупит по мячику бездумно и удивляется, когда мячик улетает на парковку.

На старте играю так себе. Тревога зудит во мне стойко, головка клюшки сделана из красного пластика, а ковровое покрытие все дыбом. Но мне удается приспособиться. На третьей лунке получается пробить мячик через Пещеру Клеопатры.

Все трое орут мое имя – ликуют. Удар молнии. Получается вновь и вновь. Ничего не могу поделать. Что-то берет надо мной верх. Отыгрываю брейк скарабея у четвертой лунки и кладу прямиком в пасть аспиду у пятой. Столько лет с тех пор, как я последний раз держала в руках какую бы то ни было клюшку. Столько лет с тех пор, как ощущала, что прирожденно хороша в чем бы то ни было, хороша практически, неопровержимо, независимо ни от чьего мнения.

Джон ведет карточку учета.

– Папа, она тебя обыгрывает.

– Я знаю. – Оскар хмыкает.

У седьмой лунки, когда оба сына загоняют свои мячики в Нил и убегают вперед к берегу, где его и подберут, спрашивает:

– Что происходит?

Пожимаю плечами и делаю следующий удар.

Качает головой.

– Ну ты даешь. Как ты двигаешься. Как ты наклоняешься над мячом.

Нет больше никаких пчел. За дело взялась мышечная память, вернула тело в то время, когда оно не ведало паники – даже при большом напряжении. Я подержалась за эту дешевую клюшку и успокоилась. Впервые за весь день улыбаюсь по-настоящему.

– Я играла в детстве, и хорошо играла. Отец начал звать меня Кейси, как в том старом стишке – “Кейси у биты”. Знаешь такой?

Качает головой.

– Да просто слащавый стишок, отцу он нравился в его детстве, про бейсболиста. Кейси – лучший хиттер в команде Хлябьгорода. Они отстают со счетом четыре – два, последний иннинг, два аута, но два плохоньких игрока все же добираются до базы, и тут Кейси встает к бите, и толпа беснуется. Первый страйк. Второй страйк. И еще один замах. “И где-то мужчины хохочут, и детишки стенают, – произношу я отцовским баритоном. – Но Хлябьгороду никакой радости: мощный Кейси устроил страйк-аут”¹⁰⁹.

Оскар в восторге.

– Мощная Кейси.

– Да-да. Названа в честь парня, который в самый важный момент выбил три страйка подряд.

– Ах ты скрытный маленький талантище. – Жмет мне плечо. – У меня есть друг в Вермонте, из клуба “Вудсток”.

– Спасибо, нет.

– Это лучшее поле для гольфа на всю Новую Англию.

– Я хорошо его знаю. Спасибо, нет.

– Почему нет? Ну ты даешь. – Он все повторяет и повторяет это. Ну ты даешь. – Тебе понравится.

Иду вперед, догоняю мальчишек.

– Я просто говорю, что при таком таланте надо его время от времени использовать.

Убыстряю шаг.

Когда игра закончена, Джон подбивает очки. Я обставила Оскара на девять ударов. Сдаем карточку, управляющий записывает меня на меловую доску. Первое место месяца.

– Вряд ли кто-то сыграет лучше в обозримом будущем. – Вижу, он сам в это не верит.

На пути домой мальчишки расстроены, что я победила их отца. Принимают это тяжко. Оскар пытается взбодрить всех нас троих, но не получается. Прошу высадить меня на Площади. Машина уезжает, остаюсь на скамейке перед “Гренделем”¹¹⁰. Голова опять звенит. Ни одной мысли додумать не могу. Хочется плакать, но ничего не выходит. Сижу, сжимаю все мышцы, какие могу, опять и опять.





До работы час, и я брожу по “Вордсворту”. “Зримая тьма” на столе остатков, беру ее в руки. Не читала. “Мемуар безумия”, как назвал ее Стайрон¹¹¹. Калеб вечно раздает ее своим друзьям в депрессии. Начинаю читать первую главу. Стайрон прилетает в Париж за премией. Он уверен, что не преодолеет недуг своего ума. Утратил способность спать, его мучает страх и ощущение бесприютности. У написанного есть эта оголенная внятность, какая присуща человеку, когда он пытается сказать самое правдивое из того, что ему известно. Страницы маленькие, перелистываю их одну за другой, и внутри у меня жжет от устрашающего узнавания. Париж – лишь первая глава, лишь начало нисхождения. Захлопываю книгу, вытираю лицо, выхожу из магазина.





Да, мы восхищаемся диапазоном, но



Мы признательны вам за возможность взглянуть



Ваш проект не задел струн



Это не вполне то, что



К сожалению, мы сейчас не



Благодарим вас за обращение, но



Мы благодарны вам за то, что вы подумали о нас



Нас недостаточно увлекло





После одиннадцати писем с отказами у меня на автоответчике возникает сообщение от персоны по имени Дженнифер Лин. Она представляется помощницей Эллен Нелсон и сообщает номер. Эллен Нелсон – агент двух моих любимых писателей.

Звоню наутро перед работой.

– Я прочла “Любовь и революцию” за выходные. Я в восторге.

– Спасибо.

– Нет, я правда в восторге. Считаю, что это нечто необычайное, Камила.

Камила. Вылетело из головы, что я поставила на рукописи свое настоящее имя.

– Спасибо вам громадное. – Но что же думает Эллен Нелсон? Не терпится узнать, к чему мы клоним. И на работу опаздывать нельзя.

– Ну, Элли сама новых авторов сейчас не берет. Я бы хотела заняться этим романом сама. Хотела бы представлять вас. Уверена, что к этой работе и так много интереса, и я вам сразу скажу: у меня это первая книга. Я проработала в агентстве “Нелсон” три года и ждала романа, который поднимет меня на милю вверх, – и это ваш роман.

Понятия не имею, что спросить, что сказать. Почему я не подготовилась к такому?

– Вы уже приняли решение? Я опоздала?

– Нет, не приняла. Пока нет.

– Фуф. – Смеется. – У меня ладони сейчас вспотели. Интересно, как люди вообще предлагают руку и сердце. У меня нет опыта, – продолжает Дженнифер. – И я совершенно пойму, если вы заинтересованы в более проторенном пути. Но вы будете у меня единственным клиентом. – Вновь смеется. – Я посвящу вам все свое внимание, сосредоточусь на вас, а это, если поговорить с моими родственниками, может быть очень пылко. Я умею много работать. Элли сказала, что будет счастлива дать мне полную и развернутую рекомендацию. Хотите, соединю вас с ней?

Щелк – и вот уж говорит другой голос, словно я опоздала включиться в разговор.

– У вас, может, есть кто-то на выбор с авторами при громких именах и с модным адресом, но говорю вам: чтобы рулить кораблем, вам нужна Дженнифер. Никто другой. – Кажется, делает быстрые три затяжки и выдувает весь этот дым в трубку. – Перво-наперво, ее все бесит. Все. У меня было три дебютных бестселлера в прошлом году. Ее выбесили все три. Сказала мне, что к ним не притронется. Ваша книга… я ее пока не читала… но ваша книга точно что-то из ряда вон выходящее, поскольку эта девица отвергает все подряд. Во-вторых, она с амбициями. Она себе гузку ради вас порвет. Она вам выложит подробно, что делает и почему. У вас, вероятно, есть другие варианты. – Ждет, чтобы я подтвердила это, я молчу, и она говорит: – Вы жеманитесь. Ладно. Понятно. Тем не менее я знаю этот бизнес и даю вам первоклассный совет.

Благодарю ее, и мне делается легче, когда она возвращает меня Дженнифер. Дженнифер принимается рассуждать о рукописи. Я едва все это впитываю – ее воодушевление, ее пристальное чтение, ее доброту. Она перебирает сцены, а я вспоминаю, где писала их – в желтой кухне в Альбукерке, в баре под квартирой матери Пако. Дженнифер говорит о ловком разрыве в повествовании, о резком конце Клариного детства, и, когда повествование возобновляется, интонация тонко, но отчетливо смещается. Это произошло в гостевой комнате у Калеба с Филом в Бенде, в те недели после маминой смерти, и я совсем не могла писать, а вернулась к книге из другого состояния вынужденно. Юный голос Клары исчез. Дженнифер не останавливается, а я вижу лишь то, что ей не увидеть, – годы моей жизни, вплетенные в страницы.

– Но кое-что я бы уточнила, – говорит она и перечисляет несколько элементов в книге, которые, с ее точки зрения, нуждаются в большем внимании. Это резонно. Она выявила то, о существовании чего в тексте я не догадывалась, а также то, мимо чего проскочила. Она говорит долго, я смотрю на часы и думаю, не условиться ли с ней, что я перезвоню после работы, но перебивать не хочу. Мне надо знать, куда она со всем этим дальше двинется. Как будет представлять меня и как именно это устроено?

Спрашивает, готова ли я доработать и прислать ей новый вариант. Спрашивает, управлюсь ли я за месяц.

– Нам бы хотелось выдать рукопись редакторам до праздников. На праздниках ничего не продашь.

Соглашаюсь доработать, мы прощаемся. На часах 11:34. Ресторан только что открылся на обед. Выметаюсь за дверь.





Маркус в таком бешенстве, что чуть не отправляет меня домой, но без всякой брони заявляется компания из восьми репортеров “Глоуб”, и взять их некому. Говорит, что вкатывает мне второй выговор. Говорит, вишу на одном волоске. Мне плевать. У меня, бля, агент есть.

Отыскиваю Гарри в кухне, он забирает клаб-сэндвичи с индейкой. Рассказываю о Дженнифер, он ставит сэндвичи обратно и крепко обнимает меня. Громко улюлюкает, Тони велит ему заткнуться. Гарри не затыкается. Продолжает улюлюкать. Выкладываю, чтоґ она сказала и что мне предстоит доработка, у Дженнифер куча всяких идей.

– Например?

Взираю на Гарри. Не помню ничего из того, что Дженнифер говорила, за исключением чего-то там про переход в пятой главе.

– Что-то про пятую главу, – говорю.

– Ты же конспектировала, да?

– У меня сердце колотилось, я опаздывала на работу и не знала, к чему это все идет.

Он треплет меня по спине.

– Позже сможешь перезвонить ей.

– Ага, – говорю, но знаю, что не буду.





Кажется, стоит оказаться дома, сесть за стол и прижать телефонную трубку к уху – и я сразу вспомню, что говорила Дженнифер, но нет. В то утро во всем сказанном было столько смысла. Помню это чувство, этот восторг, но слова вспоминаю немногие. Кажется, обсуждали тему обладания, сквозной нитью проходящую сквозь роман, но я не знаю, что именно Дженнифер сказала. Не помню ничего из того, над чем она просила поработать, не считая сцены вечеринки в пятой главе. Ей показалось, что к этой сцене нужно несколько строк подводки. Вроде бы Дженнифер сказала, что эта глава может быть и подлиннее на несколько страниц.

Звоню Мюриэл. Она собирается на свою конференцию в Рим. Едва управляюсь выложить ей все это. Она советует мне записать каждое слово из того разговора, все, что смогу вспомнить, сколь угодно бессвязно. Следую ее совету, перезваниваю. Выслушивает, затем долго рассуждает об идее обладания в романе и о том, как вся история Кубы воплощена в теле Клары. Мюриэл подбрасывает еще несколько соображений, возникших у нее, пока читала рукопись. Не помню, говорила ли Дженнифер что-то подобное, но мысли толковые, и я их записываю все подряд.

Желаю безопасной поездки. До того, как вешаем трубки, повторяю это раза три или четыре.





Оскар говорит, агенты начинены этим делом, и пусть я забыла, что там Дженнифер сказала, это не имеет значения.

– Явно что-то не памятное.

Едем в Уэллзли на Оскаровы чтения. На мне юбка и длинная нитка маминых бус.

– Нет, памятное. Она умная и внятная, и мне очень понравились ее соображения.

– Но не настолько, чтобы их запомнить.

– Я опаздывала на работу и плохо спала, да и мозги у меня в тумане последнее время.

– Тебя послушать, так ты прямо как пожилая дама в климаксе.

Мы приезжаем в книжный магазин за полчаса до чтений. Оскар называет свое имя девушке на кассе, девушка его не узнаёт, и о чтениях ей ничего не известно. Показывает нам на женщину в глубине, та, завидев Оскара, вспыхивает. Говорит, это честь для нее – принимать Оскара здесь, проводит нас в нишу, где для чтений выставили рядами стулья и стол со стопками трех его книг. На заднем ряду уже сидят двое, вяжут. Хозяйка магазина сообщает, что на чтения и последующий ужин приедет Вера Уайлд.

– Надеюсь, вы не возражаете, – говорит она.

– Буду рад повидаться.

– Уф-ф. Она сказала, вы старые друзья. Мы принимали ее в церкви на прошлой неделе. – Проводит нас в комнату на задах, в ней полно коробок с книгами и стоит стол, заваленный бумагами. Посередине два складных стула. – Можете оставить тут свои вещи и просто отдохнуть до семи. Принести вам воды?

– Нет. Думаю, прогуляемся, – говорит Оскар и устремляется к двери.

Благодарю хозяйку и догоняю Оскара на улице.

Он показывает на магазин.

– Ты видела это жалкое отксеренное объявление на двери? У Веры Уайлд полна церковь. А у меня шесть стульев и пюпитр, который они умыкнули с репетиции школьного оркестра. Бля.

– Там стульев двадцать, не меньше. Может, тридцать.

– Мне сорок семь лет. К этому времени я уже должен был читать в залах. Ты видела обложку “Книжного обозрения” на прошлой неделе? Там моя ученица. Мои ученики меня уделывают. А я недотягиваю. Всегда полагаюсь на то, что все будет путем, а оно не путем.

– Я думала, тебе сорок пять.

– Я знаю, что во мне есть книга получше. Во мне есть нечто мощное. Просто. С тех пор. Бля. – Кажется, он того и гляди вмажет кулаком в стену сувенирной лавки рядом. Вместо этого кладет ладони на кирпичи и несколько раз хрипло выдыхает.

Едва ли не все мужчины, с которыми я встречалась, считали, что им уже пора быть знаменитыми, считали, что величие – их судьба и они уже отстают от расписания. На первых порах миг близости часто предполагал какое-нибудь вот такое признание: детская греза, предречение учителя, коэффициент интеллекта, как у гения. Поначалу с моим парнем в колледже я тоже в это поверила. Позднее мне казалось, что я просто выбираю мужчин, оторванных от действительности. Теперь же понимаю, что мальчиков так воспитывают мыслить, так их заманивают во взрослость. Попадались мне целеустремленные женщины, женщины одержимые, но ни одна ни разу не сказала мне, что величие – ее судьба.

В отце подобная драма имелась – внезапные всплески отчаяния насчет собственной жизни, упущенных возможностей и прорывов, которых он так и не достиг. Не сразу я поняла, что от моих побед в гольфе, как бы настойчиво отец к ним ни стремился, ему только хуже. Сочла, что действительно состоявшийся мужчина, вроде Оскара, такую херню перерос.

Выпрямляется, оборачивается ко мне. Я прошла на несколько ярдов вперед по улице.

– Время от времени со мной случается плач в жилетку. – Растирает лицо руками. – Все, я закончил. – Приобнимает меня, и мы возвращаемся к магазину.

Стульев им в итоге не хватает. Сын хозяйки отправлен в подвал за дополнительными, но все равно остаются те, кому приходится подпирать стеллажи. Сижу посередине четвертого ряда, возле конспектирующего студента. Хозяйка подготовила долгую и прочувствованную вступительную речь – о том, где застала ее первая книга Оскара и до чего захватывающей оказалась. Цитирует выдержки из рецензий, перечисляет его награды и почетные звания. По “Гром-шоссе”, говорит она, уже снимается серьезная кинокартина, – об этом я не знала.

Оскар встает, благодарит хозяйку – теперь называет ее Энни – и хвалит ее “прославленную коллекцию”, благодарит и за гиперболу. Благодарит всех за то, что в этот чудный вечер выбрались. Между фразами берет продолжительные паузы, создавая у слушателей ощущение, что ему неловко, на публике ему трудно, он никак не ожидал всего этого. Читая, кладет книгу на металлическую подставку, руки сует глубоко в карманы. Вздергивает плечи и наклоняет голову так, что глаза его смотрят на нас робко, будто ему кажется, что слова эти недостаточно хороши для чтения вслух. Довольно милый спектакль – если не слушать до этого его стоны о том, что его не позвали читать в церкви.

Посреди чтений сердце у меня начинает колотиться слишком сильно. Руки и ступни словно распухают, набрякают от моего пульса. Слева у меня трое, а справа четверо, и мы сидим так плотно, что я упираюсь коленями в спинку впереди стоящего стула. Если встану – возникнет буря негодования. Но думать сейчас могу только о том, как бы мне выбраться отсюда. Я словно мешок с паникой, удерживаемый внутри тонкого кожаного чехла. Тайком сжимаю и разжимаю мышцы, сидя на своем стуле, добытом из подвала.