Он вроде бы замечает Стивена Гардинера, черную тень на фоне красного кирпича. Где государственные секретари, думает он, кто-нибудь из двоих должен присутствовать… В горле сухо. Сердце трепыхается. Тело знает, голова только начинает понимать… а тем временем мы идем на заседание совета.

Они вступили под крышу, оставив летний день позади. Он думает, здесь я расстался с последним своим приверженцем: Джордж вприпрыжку умчался по лугу, подбрасывая в воздух награду. Рича нигде не видно. Он думает, Уайетт сказал, Чарльз Брэндон мне не поможет, и даже если это неправда, Брэндона здесь нет. А вот Норфолк подкрался сзади. Флодденский Норфолк, отец, прозванный в честь битвы. Как вам такое, Кромвель?

Он думает, мой отец Уолтер не оставил бы кинжал дома. Будь здесь мой отец, я бы не боялся – боялись бы враги. Будь здесь Уолтер, они бы попрятались под столом и обмочились со страху.

Он озирается:

– Будет ли милорд архиепископ?

Фицуильям отвечает:

– Мы его не ждем.

Гардинер вошел вслед за ними. Загораживает дверь.

– Что это значит, Винчестер? – спрашивает он. – Вы вернулись в совет?

– Как и следовало ожидать, – отвечает Гардинер.

– Посмотрим, надолго ли. Кто-нибудь хочет держать пари? – Он садится. – Наше число уменьшилось, но, может быть, начнем?

Фицуильям говорит:

– Мы не садимся с изменниками.

Он готов: вскочил, зубы стиснуты, глаза сузились, дыхание учащенное.

Норфолк говорит:

– Я вырву у вас сердце и затолкаю вам в глотку.

Писари, прижимая бумаги к груди, отступили к стенам, пропуская королевских алебардщиков. Советники бросаются на него. Словно стайные звери, они рычат и скалят зубы, сопят и наскакивают. Фицуильям тянет руку сорвать с него орден Подвязки. Он отбивается, толкает Норфолка так, что тот отлетает к столу. Однако Фицуильям напрыгивает снова. Они тянут его, тащат, пинают, толкают, осыпают ударами, золотую цепь сорвали, он набычился, выставил кулаки, ревет, трясется от ярости, не думает, что говорит, да это и не важно – все кончено. Цепь и Георгия отняли. Кто-то смахнул на пол его бумаги.

Уильям Кингстон высок и широк в плечах – советники расступаются перед ним.

– Милорд? Вам придется пойти со стражниками. – В голосе безусловная уверенность. – И благоразумнее вам держаться ближе ко мне. Я пойду рядом и проведу вас через толпу.

Кингстон отводит лишь в одно место. И когда явился Кингстон с ордером на арест, сердце кардинала ослабело, ноги подогнулись, он сел на сундук и рассыпался в сетованиях и молитвах.

В дверях Гардинер говорит:

– Прощайте, Кромвель.

Он останавливается:

– Называйте меня моим титулом.

– У вас больше нет титула, Кромвель. Вы таков, каким вас сотворил Господь. Да будет Он к вам милостив.

Солнце слепит, лиц не разглядеть. Советники вываливаются следом за ним. Очевидно, делами сегодня заниматься не будут, а может, считают, главное дело уже сделано.

Он думает, сейчас мне помог бы лишь тот, кто застрелил Пакингтона. Впрочем, даже для умелого стрелка целей слишком много. Кого бы выбрал я?

Его ждет лодка. Все подготовлено так тщательно, будто он сам этим занимался. Двухминутная потасовка, но ее, он полагает, заранее приняли в расчет. Быть может, кто-нибудь получил кулаком в морду, но их было столько на одного, они знали, чем все кончится. Отряхнули с себя пыль, сплавили меня с глаз долой.

Сегодня десятое июня. Когда во дворе с него сдуло шляпу, было около трех часов. Сейчас еще нет четырех. Полдня впереди. Он спрашивает Кингстона:

– Милорда архиепископа не арестовали?

– У меня нет такого приказа, – бросает Кингстон, но тут же добавляет: – Не тревожьтесь за него.

– Грегори?

– Я час назад видел вашего сына в палате общин. На его счет у меня приказов нет.

– А сэр Рейф? – Сегодня он очень внимателен к титулам.

– Возможно, его подстерегли, чтобы не допустить на встречу. Но опять-таки у меня нет приказов касательно государственного секретаря.

Он не спрашивает, а что Ризли? Говорит:

– Вы пошлете ко мне домой за кем-нибудь, кто будет прислуживать мне до моего освобождения?

Кингстон говорит:

– Не в нашем обычае оставлять джентльмена без слуги. Назовите имя, и его позовут.

– Пошлите в Остин-фрайарз, спросите Кристофа.

Он думает, я избит до синяков, но болеть они начнут только завтра. Под ними колышется лазурная вода. Впереди Тауэр. Камень искрится, точно море под ярким солнцем.

Часть шестая

I

Зеркало

Июнь-июль 1540 г.

Закат. Кристоф стоит на пороге; одежда порвана, глаз подбит.

– Мне велели поклясться, что я буду передавать каждое ваше изменническое слово. Я поклялся, а потом вышел наружу и плюнул. – Кристоф расхаживает по комнате. – Там внизу река. Можно устроить побег.

– Болван, – отвечает он. – Как отсюда сбежать? А даже будь это возможно, что бы сталось с моими близкими? По-твоему, они бы все уплыли со мной в Утопию на одном большом корабле?

Думает, по крайней мере Кристоф никого не зарезал моим кинжалом, а если и зарезал, трупа не нашли.

– Они ввалились в дом, – говорит Кристоф. – Потребовали ключи. Я сказал, ничего им не давайте. Но Томас Авери подчинился.

– У него не было выбора.

– Захватили дом, будто солдаты. «Все здесь принадлежит королю». Забрали деньги из сундуков. Взломали замок нашего чулана, от которого ключ только у вас. Я сказал одному: «Смотри под ноги, скот, – наследишь на ковре с шелковыми цветами, лорд Кромвель самолично спустит с тебя шкуру». Так нет, он все равно пошел по ковру. Они спустились с факелами в подвал. Вошли и кричат: «Кости!»

Кости и мощи, частью безымянные, частью подписанные. Он думает, я дам поручение: найдите в подвале Бекета и сорвите с него бирку. Это с ним покончит.

Спрашивает:

– Кто у них был за главного?

– Кто, как не Зовите-меня?

Он поднимает голову:

– Ты не удивился?

– Никто не удивился. Но всем было гадко.

Он думает: Гардинер не спросил Ризли, с кем вы, с Кромвелем или со мной? Гардинер сказал: выбирайте, либо я, либо смерть.

Кристоф говорит:

– Они побросали ваши бумаги в ящики и унесли. Зовите-меня показывал, где искать: загляните в тот сундук, откройте этот. Только он нашел не все, что искал, так что под конец разорался. Томас Авери и говорит: «Я подозревал Зовите-меня все последние месяцы. Зачем хозяин его привечал?»

– Христос привечал Иуду. Впрочем, я не навязываю сравнение.

– Потом пришел Ричард Рич. И тоже давай орать: «Посмотрите в желтом сундуке под окном!» – Кристоф ухмыляется. – А желтый сундук-то сплыл.

И вместе с сундуком – вся его переписка со швейцарскими богословами. Пусть теперь утверждают, будто он еретик, отрицающий присутствие Божие в облатке. Доказательств у них не будет. А ему не составит труда сказать, что Бог повсюду.

– Все ждут вашего возвращения. Вы вернетесь, и все станет по-прежнему. А до тех пор я вам буду служить здесь. – Кристоф смотрит на золоченый потолок. – Я боялся, вас бросили в подземелье.

– Ты тут прежде не бывал?

Он сам отделывал эти комнаты, семь лет назад, для Анны, которой предстояло жить здесь несколько дней накануне коронации. Он их заново застеклил, заказал написать на стенах богинь, сменивших цвет глаз с карего на голубой, когда королевой стала Джейн Сеймур. Входишь через большую кордегардию. За ней присутственная зала, светлая и просторная, где он сидит сейчас, дальше столовая, спальня и крохотная молельня.

– Это не ради моего удобства, – говорит он, – а ради тех, кто придет меня допрашивать. Я их жду в самом скором времени.

Ибо королевские советники были готовы к моему аресту, даже если я готов не был. Как они это провернули? Какими тайными перешептываниями, движениями бровей, какими кивками и подмигиваниями? И что наплели королю? Надо думать, наушники просачивались к нему, как только я выходил. Неудивительно, что Генрих говорил, повернувшись ко мне спиной. Неудивительно, что он обращался к стене.

– Скажи Терстону, пусть не вешает фартук на крюк. Пусть присылает мне еду.

– Когда вы отсюда выйдете, – говорит Кристоф, – мы порешим Норферка, оторвем ему голову и кинем псам. Рича я приколочу к полу, где крысы будут отъедать от него по кусочку, и чем дольше он будет умирать, тем лучше. Зовите-меня я отрежу ноги и стану смотреть, как он ползает по двору, пока не сдохнет.

Он опускает голову на руки. Планы Кристофа отняли у него последние силы.

– То-то я потешусь, – продолжает Кристоф. – А Генриха я буду пинать по Уайтхоллу, как свиной пузырь. Вот лопнет, посмотрим, кто тут король. Вот размажу его по камням, посмотрим, кто победил.



В первую ночь, оставшись один, он пытается молиться. Шапюи как-то спросил его, что вы сделаете, когда Генрих от вас отвернется? Он ответил, вооружусь терпением и предоставлю остальное Богу.

Некоторые книги учат, размышляй о последнем часе, проживай каждый день так, будто ночью тебя ждет не постель, а гроб. Богословы советуют это не только узникам и больным, но и людям в расцвете славы и процветания: купцам на Риальто, правителям в сенате.

Но я не готов, думает он. Дайте мне увидеть врага. И король переменчив. Это все знают. Мы постоянно сетуем на его непостоянство.

Однако бывало ли – он не может такого вспомнить, – чтобы Генрих, повернувшись спиной, вновь поворачивался лицом? Он оставил Екатерину в Виндзоре и никогда с ней больше не виделся. Уехал от Анны Болейн, отдал приказ ее убить и препоручил ее другим.

Он прочел библиотеки томов под названием «Зерцало государей»; там говорится, что мудрый советник всегда готов к монаршей немилости и смерть почитает за награду. Разве апостол Павел не сказал, что желает умереть со Христом? Однако он ничего так не желает, как быть у себя в саду этим ласковым вечером, бесполезно меркнущим за окном: у дверей стража на случай, если Кромвель вздумает прогуляться.

Он прикладывает руку к сердцу. Чувствует в груди что-то инородное – будто сердце сжимает с одной стороны и тянет с другой. Сколько дней осталось? Мои недруги будут подгонять Генриха. Они бы предпочли убить меня на этой неделе из опасений, что не смогут долго распалять королевский гнев. Но если Генрих хочет избавиться от Анны, я нужен ему живым, а дело может оказаться не простым и не быстрым. Если я продержусь два месяца, к тому времени Генрих рассорится с Гардинером. Тогда он обратится к Норфолку и что обнаружит, помимо упрямства, тупости и желчи? Так кто будет за него править? Фицуильям? Тунстолл? Одли? Они довольно толковые – толковые помощники главного министра. Три месяца, и королевские дела придут в такой беспорядок, что он станет умолять меня вернуться.

А я скажу: «Нет, ваше величество, я сыт вами по горло. Я еду в Лонд».

Но в следующий миг, в мгновение ока, я выхвачу печати из его рук: итак, ваше величество, с чего мне начать?

Он думает о Томасе Море: тот пробыл в Тауэре пятнадцать месяцев и беспрерывно писал, пока у него не отобрали перо и бумагу. Мор, впрочем, мог выйти на свободу в любую минуту. Ему довольно было лишь произнести некие волшебные слова.

Когда великан убивает Джека, то сам начинает чахнуть. Хиреет и усыхает от одиночества и сожалений. Однако умирает великан лишь через семь лет.



На следующее утро в восемь приходит Кингстон:

– Как вы себя чувствуете, милорд?

– Очень плохо, – отвечает он.

В покоях королевы, разумеется, есть зеркала. Он видел себя в них, небритого, бледного, растерянного.

– Это обычное дело для арестантов, – говорит Кингстон, – особенно если перемена участи была для них неожиданной.

– И каково лекарство?

Быть может, никто еще не задавал Кингстону такого вопроса, однако комендант Тауэра не из тех, кто колеблется с ответом.

– Примите то, что случилось. Примиритесь сами с собой, милорд.

– Я по-прежнему «милорд»?

Кингстон говорит:

– Вы вошли сюда графом Эссексом, и вы Эссекс, пока мне не сказали обратное.

Итак, Гардинер ошибся: ошибся и в большом, и в мелочах. Он не знает, мелочь ли его графское достоинство. В очах Божьих, возможно, да. Однако в эти два месяца он ощущал свой титул как защиту, как стену, что выстроил вкруг него государь.

– И еще, – говорит Кингстон, – король прислал денег на ваше содержание. Он желает, чтобы у вас было все, положенное вам по рангу.

Он хочет спросить, содержание на какое время? Кингстон отвечает без вопроса:

– Король оплатит все, что будет потребно. Срок не указан.

До вчерашнего дня у него были свои деньги. Теперь он нищий и живет на королевское подаяние.

Кингстон продолжает, словно о чем-то неважном:

– Здесь ваш молодой человек.

У него падает сердце.

– Грегори?

– Я хотел сказать, Рейф Сэдлер. Вернее, государственный секретарь сэр Рейф. Вечно забываешь эти последние назначения. И нет, Боже вас сохрани, он не под арестом. Я хотел сказать, он пришел осведомиться о ваших нуждах.

Рейф, во всем черном, спарился от жары.

– Доброе утро, сэр. Ветер совсем улегся. Снаружи печет, как в августе. Говорят, все лето такое будет. Нам не угодишь, да? Тепло, холодно, мы всегда жалуемся.

Взгляд мечется туда-сюда по комнате – Рейф не в силах смотреть ему в лицо. Снимает шапку, мнет, тискает в пальцах бархат.

– Рейф, – говорит он, – иди сюда. – Обнимает его. – Кингстон меня напугал, я решил, что тебя арестовали.

Рейф осторожно трогает его за рукав, будто проверяет, по-прежнему ли он человек из плоти и крови.

– Думаю, и арестовали бы, да только король не хочет перебоя в делах. Я сам не знаю, на каком я свете. Сегодня рано утром отправил Хелен с детьми из Лондона.

– За тобой будут следить. – Он садится. – Я болен, Рейф. Дышать тяжело. Чувствую себя раздавленным. Кингстон говорит, надо привыкать.

– Это потрясение, сэр. Я сам не знал, что происходит, иначе бы как-нибудь вас предупредил. Когда мы шли в совет, меня нарочно отвлекли по какому-то пустяшному делу, а потом я поворачиваю в вашу сторону и вижу стремящуюся прочь толпу. Одли говорит мне: «Ваш господин арестован, я иду в парламент об этом сообщить». Он был готов заранее, у него в кармане лежала написанная речь. Ждал только известия от стражи.

Он думает, я не успел вступить в лодку, как меня повезли через реку Стикс.

– И как парламент воспринял новость?

– Молча, сэр.

Он кивает. Должно быть, в обеих палатах изумились, что человека, которого в апреле сделали графом, в июне вышвыривают пинком, будто пса, укравшего мясо. Впрочем, членам парламента и не положено понимать Генриха. Король не отвечает перед низшими, своими подданными, а только перед Всевышним – если еще отвечает. Послушать Генриха, Господь должен быть благодарен за все, что Генрих сделал для Него в последние годы: перевел Его книгу, пустил Его в народ.

Рейф говорит:

– Эдвард Сеймур тут же отправился к королю просить за Грегори.

– А за меня он просил?

– Нет, сэр.

– А кто-нибудь за меня просил?

– Да. Но я не слышал.

– И Кранмер не просил?

– Кранмер пишет королю письмо.

– Попытайся разузнать для меня, что в этом письме. – Он опускает голову. – Когда я думаю про Зовите-меня… Гадаю, что его понудило… Наверное, я ждал такого от Рича. Хотя я был добр к обоим.

Рейф имеет полное право сказать, я вам с самого начала советовал не доверять Зовите-меня. Однако говорит он другое:

– Все те годы, что мы его знаем, он старался показать нам свой несчастливый характер. Как он вечно не находит себе места от беспокойства, как гложет его зависть. Он предупреждал нас насчет себя.

– На самом деле всему виной мое самомнение. Я не думал, что кто-нибудь предпочтет мне Гардинера.

– Гардинер ему угрожал. Но это вам известно. Что до Кошеля, он бежит за тем, кто сегодня в победителях.

– Скажи Грегори быть настолько смиренным, насколько он сочтет нужным. Его будут допрашивать. Пусть говорит то, что они хотят услышать. И Ричард тоже.

– Ричард в ярости. Хотел идти прямиком к королю.

– Скажи ему, чтобы ничего такого не делал. Пусть сидит тихо и держится подальше от Грегори, и пусть оба держатся подальше от тебя. Не давайте повода обвинить вас в заговоре. Я знаю, как работает мысль Генриха.

Еще произнося эти слова, он думает, нет, все-таки не знаю, иначе не оказался бы здесь. Отдаление от друзей не спасет Грегори. Деньги за границей не спасут. Остается одно – покоряться Генриху во всем, пока его кровожадность не пойдет на спад.

– Как Грегори это перенес?

Ему видится, что Грегори плачет навзрыд, безутешно, как маленький ребенок.

– Опечалился, сэр.

Опечалился? Впрочем, скажи ему кто в детстве: «Твоего старика завтра повесят», он бы не опечалился. Он бы сказал: «Приду пораньше! А пироги будут продавать?»

Он говорит:

– Король дал понять, к каким обвинениям мне готовиться? Или, может быть, Одли?

Рейф отводит взгляд:

– По всему, это будет в основном насчет Марии. Что вы якобы хотели на ней жениться. Король решил наконец прислушаться к слухам. Написал о них Франциску, собственноручно, как мне сказали. Послал за Марильяком – объяснить ему ваш арест. Хотя, думаю, Марильяк бы сам все королю объяснил, потому что французы и распускали эти слухи.

– Начал Шапюи.

– Возможно. Кто знает, где они зародились? Может, у Марии в голове. Я бы не удивился. Она очень странная.

– Нет, – говорит он, – я убежден, она к этому непричастна.

– Вы всегда думали о ней лучше, чем она заслуживает. Вряд ли она шевельнет ради вас пальцем, сэр, хотя, как нам всем известно, вы спасли ей жизнь. Генрих верит – но я не понимаю, как он может в такое верить, – что вы намеревались на ней жениться, свергнуть его и стать королем.

– Бред! Как он мог такое подумать? Как бы я это осуществил? Как я мог о таком хотя бы помыслить? Где моя армия?

Рейф пожимает плечами:

– Он боится вас, сэр. Вы его переросли. Стали больше, чем дозволено слуге или подданному.

И вновь история кардинала, думает он. Вулси сгубили не поражения, а победы, не ошибки, а обида на то, как он велик.

Он спрашивает:

– Мои книги забрали?

– Скажите, какие вам нужны, я принесу.

– Найдешь мою древнееврейскую грамматику? Николя Кленар из Лёвена. Она у меня в Степни. Давно хотел ее изучить, да все времени не было.

Кленар советует усвоить главные правила, прежде чем переходить к частностям. Говорят, по этой книге можно выучить начатки языка за три месяца. Возможно, я столько не проживу, думает он, но стоит хотя бы начать.



Двенадцатое июня, первый допрос.

– Начнем с пурпурного атласного дублета, – говорит Ричард Рич.

Ричард Рич сидит в одном конце длинного стола, Гардинер и Норфолк расположились на почетных местах, а государственный секретарь Ризли беспокойно ерзает на другом конце.

– До последнего времени я не думал, что вы такие товарищи, – говорит он, когда Гардинер и Норфолк усаживаются. – Прежде вы скорее обменялись бы оскорблениями, чем сели за стол по-дружески.

– Мы не всегда были едины во взглядах, – говорит Норфолк, – но одно у нас с Винчестером общее: когда мы чуем правду, мы идем по следу. Так что берегитесь, Кромвель. Что мы подозреваем, то мы из вас вытянем, так или иначе.

Угроза грубая, неприкрытая.

Он говорит:

– Я расскажу вам правду, какой ее знаю. Ничего другого вы от меня не дождетесь.

Гардинер острит перо:

– Говорят, Истину рождает время. Хотел бы я, чтобы время плодилось, как кролики. Мы бы скорее достигли цели.

Входит писарь. Он приветствует его по-валлийски:

– Доброго тебе утра, Гвин. Славная солнечная погодка.

– Ну уж нет! – рычит Норфолк. – Прогоните его и позовите другого.

Гвин забирает свои принадлежности и уходит. Довольно долго ищут писаря, который устроил бы Томаса Говарда и с которым Кромвель не был бы знаком. Наконец все улажено.

Ризли говорит:

– Вы продолжите, Рич? Про дублет?

Рич кладет руку на свои бумаги, словно на Евангелие:

– Вы же понимаете, сэр, что я задаю вам эти вопросы по долгу службы и лично не питаю к вам зла.

Рич заранее себя выгораживает – значит, думает, что Генрих может его вернуть. Он говорит:

– Можно мне увидеться с королем?

– Нет, клянусь Богом, – отвечает Норфолк.

Ризли говорит:

– Это последнее…

Рич говорит:

– Что навело вашу милость на такую мысль?

Он снимает перстень с рубином:

– Это подарил мне король Франции.

– Вот как? – Норфолк кричит писарю: – Эй ты, записывай!

– И тогда я передал перстень королю. Который позже соблаговолил вернуть его мне, сказав, что это будет между нами знак и, если я когда-нибудь пришлю ему данный перстень, даже если у меня не будет печати, даже если я не смогу писать, он поймет, что послание от меня. Так что я отправляю этот перстень ему.

– Но чего ради? – спрашивает Гардинер.

– Разумный вопрос, – говорит Рич. – Король знает, где вы. Знает, кто вы и что вы.

– Перстень напомнит королю, как я ему служил, прилагая все силы и способности. Как я надеюсь служить ему еще много лет.

– Вот это нам и предстоит тут решить, – говорит Рич. – Служили вы ему или нет. Обманули ли вы его доверие, как он полагает, и посягали ли на его трон.

Надо как-то убедить Рича, думает он, и Ризли тоже, что, если Генрих дарует мне свободу, я не стану им мстить. Иначе они уничтожат меня от страха.

– Каким образом посягал? – спрашивает он тоном светского разговора.

– В Остин-фрайарз нашли письма, – говорит Гардинер. – Опровергающие ваши уверения, будто вы верный и безобидный подданный.

– Явные доказательства измены, – подхватывает Норфолк.

– Я жду, когда вы расскажете мне, что это за письма. Я ведь не могу угадать, что за фальшивки вы изготовили.

– Это лютеранские письма, – говорит Рич. – Письма от самого Мартина и его еретических собратьев.

– От Меланхтона? – спрашивает он. – Король сам ему писал.

Гардинер свирепо хмурится:

– А также от немецких князей, побуждающие вас к действиям, губительным для короля и страны.

– Там нет таких писем, – говорит он. – Они никогда не существовали, а если бы существовали…

– Логика крючкотвора, – перебивает Норфолк.

– …а если бы существовали и в них бы содержалась крамола, стал бы я держать их в доме, где вы их сможете найти? Спросите Ризли, что он думает.

Гардинер смотрит на Зовите-меня.

– Что я думаю… – мямлит тот, – что я на самом деле… – И умолкает.

– Продолжайте, – говорит он. – Или вы ждете, что я составлю повестку и буду вести собрание? Мне казалось, вы хотели что-то узнать про мой гардероб.

– Да, дублет, – говорит Рич. – Мы начнем с него, а к изменнической переписке вернемся, когда мастер Ризли придет в себя. Во дни кардинала вы имели в своем гардеробе и публично носили дублет пурпурного атласа.

Он не смеется, потому что видит, к чем они клонят.

Норфолк вопрошает:

– Что дало вам право носить пурпур? Это привилегия монархов и князей церкви.

Рич говорит:

– Возможно, он был малиновый? Если малиновый, то это простительно.

Ризли говорит:

– Я сам его видел. Он был пурпурный. И более того, вы носили соболя.

Он думает: куда хуже тех прекрасных соболей, что я покупал позже.

– Я мерзну. К тому же они были дареные. Мне подарил их клиент, не знающий наших порядков.

Рич сводит брови; ответ сулит столько многообещающих путей, что он не знает, какому следовать.

– Когда вы говорите «клиент», вы имеете в виду иностранного государя?

– В ту пору государи не присылали мне даров.

– И все же, – говорит Гардинер, – даже если ваш клиент не знал наших порядков, вы-то их знали.

Норфолк гнет свое:

– Не по чину и положению вам было рядиться так, будто вы уже граф.

– Верно, – отвечает он, – но отчего вашу милость смущает то, что не смущало короля? Он не желал, чтобы его приближенные ходили в дерюге.

Норфолк говорит:

– Дублет – лишь один пример вашей непомерной гордыни. Оскорбительны не только ваши наряды, но и ваша речь. То, как вы держитесь. Как перебиваете короля. Перебиваете меня. Унижаете посланцев великих государей. Они приходят к вам, а вы велите слугам отвечать, что вас нет дома. После они узнают, что вы в саду катали шары! Они понимают, что ими пренебрегают.

– Кстати, о послах… – начинает Рич.

– Не сейчас! – рявкает Гардинер.

Норфолк говорит:

– Король доверяет вам высокую должность. И вы отбрасываете все установленные правила. Ставите подпись на клочке бумаги, и тысячи фунтов выплачиваются по одной вашей писульке. Лезете в любое королевское дело. Отменяете решения совета. Диктуете государственную политику. Читаете чужие письма. Подкупаете чужих слуг. Забираете себе чужие обязанности.

– Я действую, когда надо действовать. Иногда правительство должно работать быстро. – Он думает: я не могу ждать столько, сколько ворочаются ваши мозги. – Мы должны предвосхищать события.

– Не понимаю, как это возможно, если только вы не обращаетесь к колдунам, – говорит Рич.

Джентльмены переглядываются. Он спрашивает:

– Так с дублетом вы покончили?

Заходит посыльный, шепчет Гардинеру на ухо. Вручает бумагу, которую тот передает герцогу – украдкой, однако он, Томас Эссекс, успевает различить печать французского короля. Норфолк читает с явным удовольствием – с таким удовольствием, что не может удержаться:

– Франциск поздравляет нашего короля с благим начинанием.

– С вашей отставкой, – поясняет Гардинер. – Французам есть что рассказать нам по поводу ваших честолюбивых устремлений. Не говоря уже о том, как вы обманывали доверие нашего государя.

Тут-то он наконец понимает то, что не мог угадать прежде: почему сейчас и кто за этим стоит. Видимо, в начале весны, когда Норфолк был во Франции, Франциск впервые намекнул на возможность союза и назвал цену. Ценой был я, и король не соглашался. До последних дней.

Он говорит:

– Французы предпочитают иметь дело с вами, милорд Норфолк.

Норфолк раздувается, будто его похвалили. Клянусь Богом, думает он, я не знаю, что непомернее: честолюбие Норфолка или его тупость. Разумеется, французам любезнее посланник, которого можно обвести вокруг пальца, а если до такого дойдет – купить.

– Я хотел бы вернуть нас… – начинает Рич.

– Да уж, – говорит он, – вам стоит сменить тему, иначе вы рискуете доказать, как плох я был для Франциска.

Рич листает старый письмовник:

– В дни кардинала вы сильно разбогатели.

– Но не за счет того, что платил мне Вулси. За счет моей юридической практики, да.

– Как вам это удалось?

– Много работал.

– Вулси обычно щедро вознаграждал своих слуг, – говорит Ризли.

– Да, что Стивен вам подтвердит. Однако есть и расходы. Кардинал впал в немилость, не успев полностью уплатить долги. Враги накинулись на его имущество. В конечном счете он стоил мне убытков.

– Когда вы говорите «враги», вы имеете в виду короля? – спрашивает епископ.

– Гардинер, не держите меня за глупца. Неужто я бы оказал вам услугу, назвав короля вором?

– Вы цеплялись за кардинала, – продолжает Рич, – даже когда его обличили в измене.

– То, что вы зовете «цеплянием», король называет верностью.

– Да, называл. – Зовите-меня чуть не плачет. – Я сам слышал.

Он смотрит на Ризли. Меня не трогают твои слезы. Ты сам выбрал, кому служить. Вслух говорит:

– Король до сих пор горюет о кардинале.

Гардинер говорит:

– Можно не приплетать сюда кардинала? Нас интересует живой изменник.

Рич произносит раздраженно:

– Я хочу приступить к главному, перейти к леди Марии, но не могу этого сделать, не упомянув…

Гардинер вздыхает:

– Если иначе никак.

Рич говорит:

– Вы носили перстень, полученный от Вулси. Говорили, что он обладает некими свойствами…

– Желаете его получить, Рикардо? Я распоряжусь, чтобы вам прислали. Он защитит вас от утопления.

– Видите! – восклицает Норфолк. – Кольцо чародейское. Он признался.

Он улыбается:

– Перстень оберегает от диких зверей. И приносит любовь государей. Непохоже, чтобы он действовал, правда?

– И еще… – Рич смущен. Теребит нижнюю губу. – И еще, говорят, он влюбляет принцесс в того, кто его носит.

– У меня от них отбою нет. Не знаю, как и отвадить.