Единственная аналогия, как мне кажется, это сравнение тренировок в зале с задачей выдержать шесть раундов на ринге с тремя настоящими раундами на ринге. Три раунда в схватке с противником обессиливают больше, чем шесть и более в зале.

Я покинул зал, вышел на ринг и теперь громко пыхтел.



Для третьего повтора я решил сосредоточиться на древнем узоре – Янтре Маа Кали, поскольку он заворожил меня с того самого момента, как я его увидел.

Я пристально смотрел на узор, стараясь освободить разум и сердце от всего, кроме полностью осознанного желания Дать представление – дунуть в раковину ради Божественного Совершенства, воплощенного во Всеобщей Материнской Матке, что превыше имен, лиц и идолов. В Маа.

Вокруг гремела музыка – лишь немного тише звука, извлекаемого из раковины. Я глубоко вдохнул через нос, протолкнул воздух как можно дальше к солнечному сплетению, воображая, что воздух, попавший внутрь, – это аметистовое облако Намерения Отдавать в моих легких, и сжал это облако воздуха, чтобы можно было выдуть как можно более долгую и чистую непрерывную ноту. Я поднес раковину к губам, заполнил мысли мантрой: «Тебе… Маа… Маа… Маа…» – и дунул в полную мощь.

Мозг мой тут же заполнило невыразимо теплое, умиротворяющее ощущение. Оно будто пьянило: хотелось, чтобы оно длилось как можно дольше. И тут я вспомнил, что делаю. В первый раз за все время я утратил сосредоточенность и подумал о том, чтобы получить что-то и для Себя, – это приятное, теплое чувство. Я протрубил лишь три раза из семи и уже думаю про Себя. Но до чего же ошеломляющим, до чего поразительным было это замечательное ощущение.

Я снова сосредоточил взгляд на узоре Янтры и продолжал тянуть ноту, а потом дал взгляду уйти вверх, к свету и теням на потолке. Сердце в груди тут же перешло на лихорадочный ритм, а нота, выдуваемая из раковины, в первый раз зазвучала мощно и чисто.

Я почувствовал стремительный ток крови под кожей – я изнемог. Кожа по всему телу ликовала от незнакомого и внезапного прилива крови – такое иногда ощущаешь в спортивном зале после выполнения суперсетов.

Кроме того, я впервые ощутил, как кровь «ударила в голову» – это было вызвано глубокими вдохами и долгими выдохами. Потом я понял, что в какой-то момент неосознанно закрыл глаза и перестал сосредоточиваться на потолке.

Раньше я не раз ощущал такие приливы к голове и знал, что если поддамся, то потеряю сознание. Я открыл глаза, сосредоточил взгляд на неподвижной световой точке над головой и как можно плотнее вдавил ноги в ковер, тем самым закрепив свое положение.

Все это заняло несколько секунд, но тогда мне показалось, что очень постепенно сила начала подниматься вверх по ногам, удерживая меня в нужном положении, а сосредоточенность на световой точке прояснила голову – я вновь ясно видел свою цель.

Вполне чистую и мощную ноту я дотянул до конца двадцати секунд.



Я попытался выровнять дыхание и успокоить вздымающуюся грудь.

Пульс не замедлился, оставаясь частым, но примерно через сорок пять секунд дыхание успокоилось достаточно, чтобы я мог задуматься о следующей ноте.

Отдыхая, я вспомнил тот внезапный прилив умиротворения, который ощутил, когда дунул в третий раз, – прямо сейчас он медленно таял у меня внутри. Я мысленно взял это на заметку, а потом отбросил эту мысль, чтобы сосредоточиться на четвертой ноте.

Впоследствии я написал в своих заметках, что ощущение это странным образом подталкивало меня к тому, чтобы продолжать, а в тот момент внушило мне дополнительную уверенность.



Обратившись еще к одной традиции, которая всегда вызывала у меня глубокий личный отклик, я решил связать четвертую ноту с Предками. Я составил для себя мантру, в которой упоминались имена моих покойных близких: моей бабушки, моего родного отца, шести особенно любимых мужчин и женщин. Мантра с их именами заканчивалась так: «И все, кто уже ушел… И все, кто уже ушел…»

Я подстроился под ритм музыки, глубоко вдохнул, поднес раковину к губам, посмотрел на огоньки, мерцавшие на потолке, и на одном дыхании выдул долгую непрерывную ноту.

Местами она чуть дрожала, но оказалась мощной.

Пока я дул, сердце опять колотилось о ребра, а кожу покалывало – так иногда ощущается ворсистая наэлектризованная ткань. На миг показалось, что у меня обострился слух. Я слышал все отдельные тона звука, который сливался в гудение раковины. Это было совершенно новое понимание вариативности внутри единого звучания. Музыка, игравшая за спиной, внезапно поразила странным диссонансом.

А потом я ощутил вокруг себя движение, что-то двигалось – сзади, совсем близко, потом остановилось на одном месте в нескольких шагах от того места, откуда я обозревал свое Священное пространство.

Я не опускал взгляда. Потребовалось титаническое усилие Воли, чтобы продолжать дуть и не оглядываться, потому что ощущение, что там, за спиной, кто-то стоит, наблюдает за мной, было не менее реально, чем все прочие мои переживания.

Я испугался, а в этом отношении у меня есть определенный опыт. Хотя логика твердила, что, возможно, это просто сквозняк, от которого закачались тени, сердце устремилось к иной истине. Потребовалось все, что во мне есть, чтобы продолжать и не озираться.

Двадцать секунд растянулись за пределы шести тактов, служивших мне для отсчета. Я понял, что могу еще, поэтому продолжил. Через тридцать секунд, отсчитанных в тактах, я остановился, едва не задохнувшись на последнем звуке.

Почтительно выждав несколько секунд, я стремительно обернулся в полной уверенности, что кто-то зашел в квартиру и стоит за моей спиной. Никого.



Во дворике за окном внезапно запели птицы, зазвучали звонкие трели – я никогда не слышал звуков настолько громких. Продолжалось это секунд пятнадцать – все это время я оправлялся и собирался с силами, чтобы выдуть следующую ноту; потом птицы смолкли. Где-то бил колокол, раз за разом вызванивая одну и ту же ноту. Я насчитал семь ударов – потом они прекратились. Я подумал… Здесь поблизости нет ни одной церкви, но… не думай об этом сейчас…

Лихорадочный пульс не замедлился и к концу передышки, но дыхание выровнялось, удалось вдохнуть полной грудью. Я инстинктивно выпрямил спину, увеличивая тем самым объем легких. Простое действие – четыре раза дунуть в раковину – истощило все мои силы. Я внезапно с особой отчетливостью ощутил пустоту в желудке: я постился с самого утра ради этого Служения в предвечерний час, притом что вначале я совсем не чувствовал голода.

Руки и ноги у меня дрожали, как бывает в момент стресса и утомления, – как будто я въехал на велосипеде на гору, и не на одну. И я все время со всей мыслимой чистосердечностью пытался оставаться в моменте и подмечать все, что со мной происходит.



Пятую, шестую и седьмую ноты я решил посвятить одной только Маа.

Я уже чувствовал напряжение, дунув всего четыре раза. Однако на этот раз, вдохнув и поднеся раковину к губам, я сознательно приложил меньшее усилие, думая, что, если я не дуну хоть немного слабее, мне не хватит сил на все семь нот.

Я дул мягче, позволив взгляду скользить вверх, а сам медленно поднимал локти, чтобы сохранять полноту звучания. Странное ощущение – немного похожее на то, когда едешь в поезде и сознаешь, что пропустил свою остановку, – пронеслось в голове, наполнив меня сомнениями.

Нота оказалась неверной, сбивчивой. Пришлось по ходу дела перемещать во рту отверстие раковины в поисках наиболее чистого звука. Но даже та нота, которую мне в итоге удалось из нее извлечь, лилась негромко – и я едва дотянул до двадцати секунд.

По ходу следующей передышки я обдумал, что произошло. Я знал, что не испытываю ни страха, ни тревоги. Это было иное чувство. Немножко похоже на то, что чувствуешь, когда пытаешься прикрутить крышку на ящик, а винт не полностью попал в отверстие: чем больше крутишь, тем хуже сцепление и результат.

Я пытался распределить энергию на все семь нот, но эта попытка ослабила мою решимость – и нота угасла вотще.

Ладно, подумал я, отвечая на второе прозрение из Духовной Реальности, либо полная самоотдача, либо ничего – даже если я не доберусь до конца.



Шестую ноту я выдувал изо всех сил.

Тебе… Маа… Маа… Маа…

На середине двадцатисекундного музыкального фрагмента я почувствовал, как голова делается легкой, я зашатался. Понял, что глаза вновь закрылись, но не мог понять, когда их закрыл. Я открыл глаза и уставился в одну точку над головой. Чувство равновесия вернулось – и я продолжил.

Когда шесть тактов для шестой ноты истекли и я перестал дуть, грудь едва ли не лопалась, но я чувствовал странную мощь желания продолжать – и был совершенно убежден, что мне это по силам.

И тут внезапно пронзительное ощущение болью отозвалось изнутри, пройдя весь путь до моей дрожащей руки, и я понял, что дунуть в раковину мне осталось всего один раз.



В последнюю ноту я вложил всего себя, зная: дую в раковину в последний раз по ходу моей первой попытки установить связь через чистосердечное Отдающее Служение. На десятой секунде я впервые услышал подлинный голос раковины. Никогда столь сильный, чистый древний звук не получался у меня по ходу тренировок.

Я попытался унять свое восторженно-благодарное удивление, чтобы сохранить чистую каденцию ноты, я плотно прижимал к раковине губы, чтобы не было утечки воздуха, щеки мои наполнял постоянный приток воздуха, медленно выходившего из глубин солнечного сплетения, а руки точным движением сжимали раковину, чтобы эта странная новая нота не прерывалась, – во время тренировок я никогда так раковину не держал.

Сосредоточенность на мантре утратилась. Утратилось все окружающее. Я закрыл глаза. Я чувствовал, как дыхание, аметистовое облако, поднимается вверх усилиями одного слоя мышц за другим, пока последняя молекула воздуха не покинула мое тело и не перетекла в раковину. Вместо того чтобы размерять свое Служение по музыке, я на миг ощутил, что это музыка служит мне лишь сопровождением.

А потом музыка смолкла, а я еще некоторое время дул в раковину, пока не споткнулся и не завершил ноту.



Воцарилось молчание, я погасил свет в своем Священном пространстве, шатаясь, добрался до письменного стола и записал все впечатления, пока они еще были свежи в памяти.

Просматривая сейчас эти заметки, эти первые наблюдения по ходу первой попытки, я испытываю изумление по поводу того, насколько был невменяемым, когда сделал первые шаги по Пути деятельного Служения.

Я начал свое странствие как научный рационалист, совершил духовный прорыв, отважно устремился туда, куда до меня устремлялись многие, да еще и делал заметки по ходу дела – наивный, но трезво мыслящий исследователь области духовного: заметки я делал для своего «Я». Я тогда не понимал, что не ты исследуешь духовное, а духовное исследует тебя.



Сейчас я продвинулся несколько дальше – немного, но все-таки, я смотрю на то, как крепко держался за структуру, и понимаю, что подходил ко всему «процессу» механически, поскольку опирался на парадигму, или образ мысли, который глубоко уважаю – на научный подход, – и почти все видел через его призму.

Теперь я знаю, что большая часть структур, которые я создал для своего деятельного Служения, менялись по мере того, как я органично изменял свои практики. Но знаю я и то, что именно та структура, которая имелась у меня поначалу, помогла мне устоять на ногах.



Несколько минут ушло на то, чтобы волны изнеможения, возбуждения, смятения и почтительного восхищения, поднятые исполнением первого моего Служения, улеглись и я вернулся к тому, что теперь называю состоянием духовного покоя. Я был ошеломлен силой несомненного подтверждения моей правоты, которое ощутил на собственном опыте. Все сработало.

Первые мои заметки написаны нетвердой рукой. Я попытался описать до странности восторженную усталость, которую испытал, закончив. Преобладающим чувством было изнеможение. Вторым за ним – восторг. Казалось, тело мое осознало, какое напряжение ему пришлось пережить, но разум пребывал в возбуждении и работал стремительно – и то и другое представляло равные ценности.

Крупный домовый паук – охотник за ядовитыми пауками – прошагал на своих длинных тонких ногах у меня над головой и остановился рядом с фотографией Священного пламени, сделанной по ходу одного обряда служения. Паук некоторое время покачался, танцуя паучий танец, а потом замер над центром изображения. Как впоследствии выяснилось – на два месяца.

У кого-то во дворе прокричал петух. Я посмотрел на часы: прошло семь с половиной минут, мне же показалось – гораздо больше. Вокруг царило беззвучное молчание, как будто весь мир, а с ним и часы на миг остановились.

Едва я мысленно произнес слово «молчание», птицы вдруг вновь разразились пением и щебетанием, вернув меня в настоящее. Тикнули часы, начав новую минуту, я услышал гул машин, доносившийся с улицы – до нее было сто метров, – они никуда не делись, но для меня как бы ненадолго исчезли.

Я вернулся в привычный мир, но опыт извлечения нот из раковины все еще гулом гонга вибрировал внутри и был ничуть не менее «реален», чем любая вещь, которую можно потрогать.



У меня был вопрос, который лежал в основе моих исследований и чистосердечного Намерения: сработает ли оно?

Самоочевидный ответ звучал так: да, сработало. Я знал, что это так, еще по ходу самого события. Однако рациональный мыслитель внутри меня хотел отбросить все, что можно объяснить логически, без отсылок к Духовной Реальности.

Все под вопросом

Устоявшиеся привычки мышления заставили меня усомниться во всех компонентах этого опыта, однако теперь я смотрел на происходившее со мной и вокруг меня совсем через иную оптику.

Речь идет еще об одном слиянии рационального и духовного подходов, что представляется совершенно логичным одухотворенным людям и полностью иррациональным – моим друзьям-материалистам.

Чтобы сохранять подлинность, одухотворенный человек пытается существовать в обоих мирах, материальном и духовном, и с уважением относиться к обоим.

Успокоившись после своего первого переживания, я вернулся к основам и поставил все под вопрос, оставив, впрочем, духовную оптику в одном глазу.

Я перебрал все ощущения, которые пережил по ходу Служения, и внимательно их рассмотрел.

Во-первых, у меня было ощущение некоего сжатия кожи и бегущих по ней мурашек, а потом – ощущение, что коротко подстриженные волосы встали дыбом, – череп сжался и зазвенел.

Я готов был списать это на собственный вымысел, связанный с ощущением величия того, что я совершаю – или пытаюсь совершить. То есть до определенной степени я готов был поверить, что, так сказать, обманываю самого себя. На том и порешил.

Теперь я знаю, что судил неверно, – по крайней мере, в моих последующих опытах это ощущение только усиливалось, причем с каждым Служением. Первый раз подуть в раковину – всегда значит разбередить организм, как выражается мой духовный наставник. Но на тот момент я списал свои чувства просто на эмоциональное возбуждение.



Ускоренный пульс на первый взгляд легко объяснялся физическим усилием. Однако теперь – а с того начального момента я уже прошел немало шагов по пути практического Служения – мне кажется, что ускорение пульса – это не результат выдувания нот, это то, что необходимо, чтобы их выдуть.

Внезапные уколы боли и странное недомогание, которое я ощутил, было легко объяснить тем, что в раковину я дул с усилием, какого не прикладывал раньше: оно точно превосходило мои усилия по ходу тренировок. В моих заметках указано: «новый род деятельности, по-новому защемило какое-то нервное окончание, поменяй позу, чтобы приспособиться: просто».

Глядя с моей сегодняшней точки зрения, я не могу согласиться со своим «Я», которое с такой легкостью отмело настолько фундаментальную вещь: изменение формы и позы человека. В этом заключено очень многое. Осанка моя сильно изменилась с тех пор, как я начал дуть в раковину, – и изменения продолжаются.



Странное чувство уверенности и спокойствия, при всей его интенсивности, можно было объяснить тем, что, начав действовать, я сразу же взял себя в руки, а до того испытывал тревогу, связанную с ожиданием. Тогда я усмотрел в этом лишь чувство облегчения – иными словами, я ведь очень долго готовил свое «Я» к тому, чтобы должным образом совершить первое практическое Служение. Я не чувствовал ничего, кроме понятного облегчения, и в деле явно участвовали все обычные полезные химические и гормональные подозреваемые моего мозга.

Теперь, после пяти с лишним лет и тысяч взятых нот, я так уже не думаю: мне кажется, что духовная уверенность – это чисто духовное свойство, которое редко проявляется в Материальной Реальности, разве что когда мы испытываем исполненную доверия любовь. Это своего рода Истина, фоновый шум Духовной Реальности. У него есть и другое имя – Вера, и в тот момент, когда мы с полным чистосердечием дуем в раковину во имя Божественного, нас наполняет Вера.



В следующей сделанной в тот первый раз заметке речь идет о тонком и прерывистом звуке, который я извлек из раковины во второй раз. На полях я задал своему «Я» вопрос: Насколько чистым должно быть твое Служение? Может оно, имея определенные недостатки, сохранять свою ценность, при условии, что является чистосердечным?

Мне кажется, что теперь я знаю ответ: важно не то, насколько безупречно ты дунул; важно, насколько полной была в тот момент твоя самоотдача.



Такие пометки на полях моих первых записей показывают, что поначалу меня очень тревожило то, что моя первая попытка окажется… несовершенной. Разумеется, она и не могла быть совершенной. Но я не сразу смог отделаться от представления о том, что практическое Служение нужно постоянно «совершенствовать».

Мне порой случается дунуть в раковину семь раз подряд, точно попав в такт музыке, причем каждая нота оказывается звучной и единообразной.

Ну и что?

В итоге я пришел к пониманию того, что некто может дунуть в раковину почти совершенно с точки зрения исполнения, однако с меньшей самоотдачей, чем кто-то другой, дующий слабо и небезупречно, но с полной самоотдачей. Впоследствии я узнал, что среди самых убогих моих попыток были одновременно и самые памятные, даровавшие мне самые харизматические опыты установления связи. Эти убогие попытки заставляли меня трудиться упорнее и с большей самоотдачей. Засчитывается не та попытка, которая оказалась близка к совершенству, засчитывается почти совершенная самоотдача.



Следующее наблюдение, содержащееся в моих записках, снова отсылает к этому мощному, согревающему ощущению уверенности, которое мне довелось испытать при взятии третьей ноты. Притом что ощущение это было очень сильным и качественным образом отличалось от иных ощущений покоя и удовольствия, которые мне довелось пережить ранее, я тем не менее готов был его проигнорировать как нечто естественное для состояния эмоционального напряжения – его ведь мог спровоцировать выброс определенных биохимических компонентов, содержащихся в матрице «мозг – тело».

Из научных работ я знал, что эти компоненты определяют наши душевные состояния. Знал я и о том, что душевные состояния, возникающие внутри нашего «Я», порой сбивают нас с толку, поскольку мы совершенно не представляем себе истинной природы химических и физиологических процессов, которыми они вызваны: нам кажется, что происходит один процесс, а на деле химические реакции в нашем теле нас «надувают», вызывая определенные мысли и чувства.

Я готов был проигнорировать это чувство как побочный продукт другого процесса, вместо того чтобы усмотреть проявление мистической или глубоко духовной связи с ним.

Я был не прав: все оказалось гораздо важнее. Связь с Духовной Реальностью – это согревающая зона комфорта, для души она – как освежающая чистая река на Ямайке. Но тогда я только начал и ко всем своим переживаниям подходил с самыми строгими мерками, считая такой метод самым подходящим.

Следующая запись, связанная с третьей нотой, посвящена утрате сосредоточенности. Чувство уверенности было настолько сильно, что я поддался удовольствию, хотелось его длить – на нем я и сосредоточился, за счет сосредоточения на Отдавании.

В ранние годы я раз за разом возвращался к этому в своих заметках. Теперь мне, как это ни парадоксально, понятно, что внимание, которое я на раннем этапе обращал на то, чтобы не терять сосредоточения по ходу Служения, – это ключ к тому, чтобы впоследствии должным образом утратить сосредоточение и усилить связь. Звучит это странно, однако в духовном смысле мы заставляем себя сосредоточиться только для того, чтобы суметь полностью рассредоточиться. Оттачивание сосредоточенности – одна из самых сложных составляющих практики в плане того, чтобы соблюсти в процессе должную Чистоту.

Я пришел к мысли, что из всего можно извлекать уроки, даже из случайных мыслей, которые мешают чистому сосредоточению по ходу Служения.

Они не обязательно огрехи в Служении, они могут оказаться откровениями. После того как я нашел способы вытеснять подобные мысли на закраины сознания по ходу Служения, я стал помечать их как выражения неких важных моментов моей обычной жизни, своего рода прозрачные духовные сны – и стал извлекать из них уроки.



Третья моя заметка связана с «приливом крови» к голове. Я поначалу отнес это на счет гипервентиляции – ведь я подолгу задерживал дыхание и медленно выдыхал.

Я пересмотрел свое пренебрежительное отношение к «приливу» после того, как испытал эти приливы много сотен раз. Теперь я знаю, что прилив – это показатель полной самоотдачи, его не избежать только тогда, когда сосредоточение велико. Это одна из тех вещей, к которым приходится привыкать, потому что она не прекратится – ну, насколько мне известно.



Может сложиться впечатление, что после первых нот, которые я выдул из раковины по ходу чистосердечного Служения, я надел белый халат и сел записывать свои впечатления в бесстрастной, просчитанной, научной манере. Ничего подобного, я пребывал в состоянии сильнейшего возбуждения и восторга – на то, чтобы успокоиться полностью, у меня ушло полчаса.

Я знал, что, грубо говоря, все сработало, я приобрел важнейший духовный опыт – он наэлектризовал все тело. Один мудрец описал первый контакт с духовным как «очень глубинное ого-го». И я почувствовал ого-го.

Но мне хотелось беспощадно отсечь все, что можно списать на физические явления или на совпадения. Теперь мне все видится иначе. Я считаю, что объяснения из Материальной Реальности и объяснения из Духовной Реальности приходят параллельно и не противоречат друг другу: и те и другие правильны и верны, так сказать.



Дунув в раковину в четвертый раз, в честь Предков, я отметил целый ряд эффектов и событий: сердце неестественным образом билось о грудную клетку, кожу покалывало, у меня обострились настороженность и слух, я явственно ощутил, что нечто движется и стоит у меня за спиной; когда я опустил раковину, вдруг зазвучали голоса птиц, раздались семь ударов колокола, в желудке образовалась пустота, у меня растянулся позвоночник, я ощутил внезапную усталость.

Я прошелся по всем этим ощущениям и нашел объяснения всем, кроме одного. Участившийся пульс – нормальное явление после того, как ты четыре раза подул в раковину. Покалывание – результат насыщения крови кислородом, вызванное глубоким дыханием и физическими усилиями. Голоса птиц и звук колокола я списал на совпадения: церквей поблизости нет, звука колокола я никогда не слышал ни до, ни после, однако автомобильная сигнализация иногда напоминает колокольный звон. Позвоночник распрямился, потому что я вытянулся, чтобы набрать в грудь побольше воздуха. А внезапные голод и утомление – это биологическая реакция на стресс и физическое истощение по ходу практики.

На тот момент я счел все эти явления не имеющими отношения к духовному и метафизическому и, разумеется, потом пересмотрел их одно за другим, поскольку некоторые из них после этого первого деятельного Служения повторялись многократно, появились и другие.



Однако ощущение чьего-то присутствия за спиной было слишком явственным, чтобы махнуть на него рукой, сколько бы я ни пытался объяснить его рационально своему собственному «Я» – как обычное «наваждение», которое приключилось по ходу практики всего лишь в моем воображении.

Теперь-то я знаю, что подобное ощущение возникает порой – как будто некая сущность является, чтобы посмотреть, как вы осуществляете ваше Служение, – и всякий раз это значимое событие.

Я обсуждал этот вопрос со своим духовным наставником, справлялся в текстах – все сходятся на том, что подобное ощущение чьего-то присутствия, порой возникающее по ходу деятельного Служения, является распространенным духовным опытом.

Это наваждение я для себя назвал метафизическим, ибо ощущение было слишком сильно, чтобы его игнорировать. Я достаточно времени провел в тюрьме и в глуши и научился отличать иллюзию чьего-то присутствия от истинного присутствия.

Я знал, что произошло нечто странное, знал, что речь идет о подлинном переживании, но на тот момент не мог его ни понять, ни хотя бы описать, даже в первом приближении.

Теперь я не списываю пауков, птиц, колокола и числа со счета с прежней легкостью: наоборот, я стараюсь их не упустить.



Пятая, шестая и седьмая ноты были посвящены одной лишь Маа – она стала выбранной мною точкой сосредоточения для установления личной связи.

Пятая нота стала до определенной степени кризисом Веры, поскольку я не отдался процессу до конца, опасаясь, что мне не хватит сил завершить Служение. То был первый большой урок, который Духовная Реальность преподала мне по вопросу самоотдачи, – и далеко не последний.

Всё или ничего.

Не важно, если вам придет мысль, что вы не справитесь; главное – вкладывайте в процесс всю душу, причем каждый раз. Весь мой опыт гласит, что Служение вас не подведет. Не было случая, чтобы я не выдул все семь нот до конца, даже когда был совершенно обессилен: сам тот факт, что я приступил к делу, что я его осуществляю, неизменно помогает его завершить.



Шестая нота оказалась несравнимо более сильной, но по ходу я чувствовал, что мое «Я» проваливается в бесчувствие. В заметках того времени я предупреждаю: не следует слишком часто закрывать глаза по ходу Служения, нужно следить за тем, чтобы не упасть в обморок.

С тех пор был один случай, когда я лишился чувств по ходу самого сильного духовного опыта во всей своей жизни, а на грани обморока оказываюсь почти по ходу каждой ежедневной практики Служения. У меня теперь иной взгляд на это явление, однако на полях заметок того времени крупными буквами написано: НЕ ПОТЕРЯТЬ СОЗНАНИЕ!



Седьмой, и последней ноте предшествовало чувство сильнейшей печали – я внезапно осознал, что Служение скоро закончится.

Странная то была печаль. Представьте, что вы вообразили себе: близкая подруга получила отличную работу в другой стране, нужно бы за нее порадоваться, но вы печалитесь за свое «Я». Вот такая это была милая, невинная печаль.



И вот та последняя нота оказалась первой, так сказать, правильной. Я услышал звук, которого не слышал никогда раньше. В определенном смысле мне показалось, что Служение само обучает меня тому, как правильно дуть в раковину.

Помню, какой меня обуял восторг, когда я услышал, что из раковины раздается такой неслыханный и чистый звук, а потом я попытался подавить этот восторг и вновь сосредоточиться на Отдавании, а не на том, что мне в тот момент был преподан невероятно важный урок.



А потом я заплутал и возвратился на верный путь лишь тогда, когда музыка смолкла, – а дул я в раковину, пока воздух в груди не иссяк окончательно. Не знаю как, но секунд на десять я вошел в мимолетное состояние транса.

Глаза были закрыты, однако я «видел» некие очертания, цветные огни, зыбкие узоры – они распадались, видоизменялись. Казалось, что я смотрю на мир под странным боковым углом: все вещи выглядят одновременно и знакомыми, и совершенно иными.

Это явление я многократно обсуждал со своим духовным наставником, поскольку подобные трансы стали для меня обычным делом по ходу деятельного Служения. Наставник описал транс не только как явление, обязательное по ходу практики Служения, но и как ее цель.

«Именно в трансе, – сказал он, – мы проникаем в мир за гранью иллюзий».



В конце первого Служения и на начальной стадии его анализа я с готовностью отметал в сторону многие отмеченные мною эффекты, считая их полностью объяснимыми с научной точки зрения, однако при этом не сомневался, что совершил мистическое странствие к установлению связи с тем неведомым, чему можно дать имя Духовная Реальность.



Это как раз та точка, где духовное и материальное таращатся друг на друга через языковую и концептуальную пропасть.

Научный метод полностью зависит от эмпирической проверки, которую можно продемонстрировать третьим лицам.

Духовный – от проверки опытом, который переживает один отдельно взятый человек.

Речь идет о разнице между тем, что нечто нам известно как факт или информация, и тем, что нечто известно нам по собственному опыту: между знанием клинического факта, что ЛСД вызывает галлюцинации, и проверкой того же самого на собственном «Я». В первом случае мы имеем дело с набором фактов «там снаружи», во втором – с набором Истин «тут внутри», в моем «Я».

Более того, при использовании научного метода эксперимент необходимо повторить в присутствии других – только после этого «знание» можно считать подтвержденным.

В области духовного достаточно переживания внутри своего «Я» – после этого «знание» можно считать подтвержденным и можно повторять опыт для своего «Я», но не в точности: каждый раз будет уникальным.

Между наукой и духовностью, как мне представляется, протекает река, и в этом одна из причин того, почему так сложно дать духовному определение, которое устроит ученого или философа-рационалиста, – и наоборот: первое – это эксперимент, второе – переживание.



Научный метод исходит из постулата, что в мире природы существуют основополагающие законы, которые можно постичь через наблюдения и эксперименты.

Я исхожу из предположения, что если Духовная Реальность вообще существует, то должны быть и основополагающие «законы» или правила логики, которые применимы к этой метафизической Духовной Реальности, а значит, установить связь с Духовной реальностью может любой где угодно – через подлинное чистосердечное Отдавание по ходу деятельного физического Служения.

Я обобщил наблюдения, сделанные по ходу Служения, – и занимаюсь тем же на протяжении вот уже пяти с лишним лет. Однако какими бы доскональными ни были мои заметки, какими бы точными – наблюдения, духовный опыт остается индивидуальным, его почти невозможно должным образом изложить другому.



После первого своего деятельного практического Служения я с легкостью отмел в сторону почти все явления, которым стал свидетелем, объявив их объяснимыми или случайными, – осталось всего две вещи: ощущение некоего присутствия у меня за спиной и десятисекундное состояние транса, по ходу которого я утратил привычный контакт с Материальной Реальностью и проник в иную Реальность.

Осознание разницы между «мне просто кажется, что у меня за спиной что-то есть», и «у меня за спиной действительно что-то или кто-то есть» несколько раз спасало мне жизнь. Чувство, которое я испытал, пока дул в раковину, немного отличалось от тех предупреждений со стороны инстинкта, которые я получал в прошлом, когда за спиной было что-то с ножом, винтовкой или дубинкой, но в целом почти полностью с ними совпадало.

Я знал – как это знают в тюрьме, – что за спиной у меня есть нечто или некто. От меня потребовалось колоссальное усилие Воли, чтобы не оглянуться, – настолько отчетливым и убедительным было это чувство.

Сам по себе тот факт, что я не оглянулся, стал вариантом Отказа и чистым проявлением Веры, особенно если учесть, что жизненный опыт научил меня: неповиновение собственным инстинктам может привести к очень печальным последствиям. Если честно, было до жути страшно – а я не из пугливых.

Я был прав, когда отказался видеть в этом естественное явление. Это покажется странным всем, кроме ясновидящих, с которыми я советовался, и моего духовного наставника, но когда эти… гости… теперь приходят посмотреть, как я исполняю Служение, я им только рад. Некоторые приходят неоднократно.



Я знаю из опыта, что – как и уверял меня мой наставник – некоторое время спустя состояние транса будет сохраняться по ходу почти всего Служения и почти все озарения приходят в эти долгие секунды за пределами времени и пространства – тех, которые известны нам по опыту пребывания в Материальной Реальности.

Что касается, по крайней мере, моего «Я», я знаю, что состояние транса по ходу Служения с его пустотой и открытостью есть Дар превыше всех Даров.



Мне теперь смешно вспоминать о том, что я так много предавался осмыслению и логическим рассуждениям, пытаясь заставить свое «Я» исполнять служение в соответствии с научным методом, – а потом все это разбилось вдребезги с первой же нотой, которую я выдул из раковины на втором году.

Но здесь речь идет о самом первом разе, в начале долгого первого года, и тогда я не знал, что мне не понадобится иных наставлений, кроме совершения самих действий.

Заметки мои были сдержанными, беспристрастными, поскольку я пытался мыслить трезво, однако на деле меня переполнял восторг, превзошедший самые смелые мои ожидания, – как по ходу, так и после первой попытки; на протяжении нескольких лет восторг перерос в непрекращающееся блаженство.

Однако один несущественный вопрос трепетал, точно лист на ветру воодушевления, его я и записал на последней странице заметок: «Будет ли Служение столь же чистосердечным и во второй раз?»

Было. И всегда остается.

Первый год

Раковина, как и рожок, является музыкальным инструментом; как и с любым инструментом, с раковиной нужно упражняться долгие часы, чтобы каждый раз выдувать мощную ровную ноту. В первый год я делал большой упор на технику, менял положение губ, менял положение раковины, работал с дыханием.

Однако заметки за девятый месяц показывают, что на тот момент я в лучшем случае мог выдуть четыре почти совершенные ноты по ходу одного Служения, а три оставшиеся сильно недотягивали до планки, которую я установил для собственного «Я».

Тем не менее помню, что после каждой несовершенной попытки с каждым днем я чувствовал себя все увереннее. Я без всякой опаски подходил к своему Священному пространству, чувствуя готовность приступить к делу. Я знал, что связь возникает, у меня не было сомнений по поводу процесса. Что не соответствовало моим ожиданием – это мое собственное в нем участие, то, как скверно я дул в раковину.

И хотя мое осознанное и осмысленное внимание порой рассеивалось, что вызывало раздражение и досаду, я с нетерпением ждал каждого следующего Служения и стремился к совершенствованию.



За первый год я лишь раз поменял музыкальное сопровождение. Когда оказалось, что в первую выбранную мною мелодию семь нот умещаются без труда, я выбрал другую, столь же способствующую сосредоточению, но более длинную – теперь мне нужно было каждый раз дуть в раковину по двадцать шесть секунд, чтобы попасть в ритм и в такт.

На то, чтобы ноты совпадали с началом, серединой и концом первой мелодии, у меня ушло четыре месяца: теперь последний такт звучал именно на последней секунде выдуваемой ноты. На освоение новой мелодии ушло всего два месяца, и именно ее – дольше было не растянуть дыхание – я использовал до конца этого года.



Музыка, звон колокольчика, горящие свечи и благовония сильно мне помогли в этот первый год, когда я был в разлуке с духовным наставником и исполнял деятельное Служение в одиночестве.

Другим благотворным фактором стали поддержка и понимание моей сердечной подруги А.

Вряд ли я смог достичь того, чего достиг – уйти от привычного уклада, совершить духовный прорыв и приступить к деятельному Служению, – если бы моя спутница не оказала мне столь безусловной поддержки. Тому уже шесть лет, и они не последние.

А еще мне очень повезло постоянно иметь перед глазами пример моего духовного наставника: чистосердечие, с которым он совершает свое Служение, не имеет, по моему опыту, себе равных – а кроме того, он всегда терпеливо и мудро отвечает на сотни моих вопросов.

Одобряли меня и мама с отчимом – они дали мне совет продолжать, когда поняли, по какому Пути я пошел.

Мои взрослые дети проявили очень взрослое отношение и сказали, чтобы я не сдавался.

Мой любящий скептик-брат спросил:

– Ты дважды в день дуешь в раковину перед бронзовым божком. Может ли быть что-то дурнее?

– Ну, например… каким я был раньше, давно? – ответил я.

Он согласился и оказал мне неоценимую поддержку, поскольку к концу первого года многое уже изменилось – или начало меняться – к лучшему.



То были мелкие подспудные изменения, которых я в тот момент не замечал, однако в совокупности они серьезным образом изменили уклад моей жизни.

Киноафиши в рамках, которые я на протяжении многих лет вешал на стены разных своих квартир, обвисли или упали, а освободившееся пространство стало постепенно заполняться рамками с фотографиями родных и близких, а также с картинами, которые написали мои друзья.

Я несколько десятков лет ездил на мотоциклах, чинил их и модифицировал – в результате у меня набралось множество сувениров и всяких штук, связанных с мотоциклами. Постепенно они исчезли – я их раздал, сам не понимая, что делаю.

Меня вдруг потянуло к творчеству: я создавал новые статуи, коллажи, писал музыку. Мои произведения украшали углы и стены.

В Индии у меня развился вкус к экстравагантным цветам, и вот к концу года цвета начали кочевать из комнаты в комнату в виде цветочных гирлянд и ленточек на шелковых сари, которые мне дарили друзья: они отражали солнечный и искусственный свет, делая его красным, желтым, зеленым. По всей квартире пылали цветные нимбы.

Менялось и то, какую музыку я покупал и слушал. Я просматриваю плейлисты, которые составлял до начала Служения. В этих песнях много бунтарства, возмущения по поводу несправедливости, есть там и блатные тексты. Я помню, что побудило меня их выбрать, однако за этот год мышление мое поменялось. Если раньше тот выбор казался мне осмысленным, теперь мне такие вещи стали не по вкусу.

В нынешних моих плейлистах много песен о любви, мечтах о любви, решимости никогда не сдаваться – какие бы невзгоды ни насылала жизнь. К концу первого года я перестал слушать бунтарские песни из ранних подборок и стал слушать новые из новых.

Кому-то покажется, что это мелочь. Но для меня это был важный шаг. Музыка – первое, что я слышу утром, и последнее – вечером. Под музыку я пишу, рисую, создаю коллажи и скульптуры, под нее я каждый день тренируюсь и танцую; музыкой сопровождается мое деятельное Служение. Я и сам пишу музыку и песни.

Соответственно, смена музыкальных предпочтений стала важнейшим шагом, но самым странным для меня было то, что я обратил на это внимание только к концу года. Как могло нечто столь важное для моего любимого Творчества претерпеть такие серьезные изменения, – а я заметил это только задним числом?

Впрочем, то же самое происходило с фильмами и телесериалами, которые я смотрел по собственному выбору, с романами, которые я по собственному выбору читал.

Мне всегда нравились качественные хорроры, а кроме того, я, как и многие, любил боевики и детективы. Но к концу года в моем плейлисте не осталось фильмов из этих категорий. Вместо этого появились серьезные ленты о нравственном и этическом выборе и его последствиях, о любви, преодолевающей все препятствия, а также легкие комедии. Не то чтобы мне разонравились другие фильмы: если мне случалось увидеть крепко сделанный фильм, он мне вроде как нравился. Однако влекло меня теперь в новую, совсем иную сторону.

Поскольку я отошел от общественной жизни и приятельского общения, я стал проводить с родными и близкими друзьями столько времени, сколько не проводил много лет.

Все эти перемены происходили органично, без сознательных усилий – и продолжают происходить по сей день.



Первый год завершился с ощущением, что я лучше соотношусь и со своим «Я», и с любимыми людьми, завершился еще более твердым убеждением, что нужно продолжать, и решимостью совершенствоваться.

Я не могу без улыбки читать торжественные заметки, сделанные в конце первого года. Вот бы вернуться вспять и получать от него настоящее удовольствие, вместо того чтобы тревожиться из-за мелочей, не имеющих особого значения.

Однако все эти обиды и досады мгновенно отошли в прошлое, когда я в первый раз дунул в раковину на втором году.

Второй год

Стояло первое новолуние второго года, причем весьма благоприятное, как сказал мой духовный наставник, призывая меня в этот период проявлять особое чистосердечие при исполнении деятельного Служения.

Я произвел ежемесячный ритуал чистки идолов и смены украшений в Священном пространстве, все прошло хорошо. По этому случаю я, омывшись, оделся в легкие новые одежды.

Тонкий месяц поднялся над горизонтом, я сделал несколько глубоких вдохов и сосредоточился на том, чтобы упорядочить свое Намерение.

Мне, как и всем, хотелось чего-то для себя. Как бы усердно я ни сосредотачивался на том, чтобы Отдавать, полностью прогнать желания я не мог. В моем случае хотелось мне более глубокого понимания, которое всегда было моим любимым наркотиком, а также постоянной связи. Я не хотел прекращать деятельное Служение. Моего духовного наставника как-то спросили, почему он прилагает столь тяжкие и мучительные усилия к Служению. Он ответил: «Чтобы набраться сил повторить то же самое завтра».

Тогда, в начале второго года, мне казалось важным высказать свои желания в открытую, чтобы потом, приступив к Служению, отодвинуть их на край сознания.

Потом я сосредоточился на своих близких, мягко сдвинул эти любовные связи на край сосредоточения, чтобы тревоги за них и радостные мысли о них не рассеивали внимания.

Я зажег свечу, закурил ароматические палочки, позвонил в храмовый колокольчик, а потом включил музыку – ту же вещь, под которую дул в раковину в последние несколько месяцев предыдущего года.

Всей своей сутью я отдался происходившему, поднес раковину к губам и дунул во имя Ганеши – так начинаются все духовные ритуалы.

Нота оказалась не слишком ровной, но я дотянул ее до конца. Такими же были вторая и третья ноты. Потом я дунул во имя предков.

Я вошел в уже привычное состояние транса, глаза закрылись, я забыл имена тех, кто уже ушел, а потом в голове сложился образ. Передо мной возникло лицо молодой женщины, которое я видел будто через мерцающую серебристую паутину, белое на белом, серебро на серебре. На затылке у нее лежал платок, волосы были распущены по плечам. Она не улыбалась, но красивое сияющее лицо выдавало полнейшее спокойствие, будто она была за гранью всех забот и даже за гранью любви. В первый миг лицо показалось странно знакомым, однако я знал, что никогда не видел его раньше.

А потом в голове прозвучало имя. Голос я не узнал – он был не мужским и не женским. Будто бы раздался выдох, а потом голос отчетливо произнес: Хаш… Прабха.

Образ медленно распался, я почувствовал, что покачиваюсь, переминаюсь с ноги на ногу. Я продолжал дуть в раковину. Музыка уже доиграла до того места, где пора было остановиться.

Встряхнувшись, я вернул свое «Я» в текущий момент: я задыхался, сердце судорожно колотилось в груди.

Три последние ноты я выдул без всяких происшествий, достаточно мощно и ровно.

Я, шатаясь, добрел до письменного стола и записал все, что мог. Потом позвонил духовному наставнику.

Гуруджи, вашу Мать зовут Прабха?

Нет.

Пауза.

Но… должны звать так.

Нет. У нее другое имя.

Но… господин… должны… звать так.

Еще одна пауза. Моему духовному наставнику редко возражают – тому просто нет причин, – и в этом одно из оснований моей к нему любви.

А, сказал он наконец, ты имеешь в виду ее детское имя, которое она сменила в двенадцатилетнем возрасте. Да, ее звали Хема Прабха. Но вот уже шестьдесят лет никто не произносил этого имени. Откуда оно тебе известно?

Мне это имя неоткуда было знать. За все годы пребывания в Индии я ни разу не слышал этого имени, его никогда не произносили в ашраме у моего наставника. Но я все понял, причем понял с такой однозначностью, что решился возразить учителю.



Речь шла о глубинной связи. Раковина, в которую я дул, когда-то принадлежала Матери моего духовного наставника, она дула в нее каждый день. В последние десять лет жизни она была совершенно слепой, однако ежедневные Служения с раковиной продолжала совершать до самой смерти.

Мой духовный наставник провел ее кремацию по индуистскому обряду и по ходу дул в ту же самую раковину.

Он дул в нее лет десять, а потом гости – монахи из Непала – подарили ему несколько новых витых раковин, после чего материнскую он отложил в сторону, чтобы использовать только в особых случаях.

А потом отдал ее мне. И я стал дуть в нее на другом конце света.

Других странников по Пути, которым кажется, что они движутся очень медленно, может воодушевить то, что только после целого года ежедневного Служения с раковиной я осознал, что мое собственное Служение – это лишь звено в Священной цепи.

Мать моего духовного наставника была женщиной, совершавшей Служение с такой исключительной Чистотой, что в раковину ее дуют и по сей день за многими океанами, дует чужеземец, не выросший в традиции индуизма, – дует через двадцать с лишним лет после ее ухода в иной мир.

Я внезапно понял, по ходу первого деятельного Служения под восходящей новой луной, что дую в раковину и за эту самоотверженную Госпожу, равно как и за свое «Я», что собственным начальным фрагментом я продолжаю ее заветное Покаяние. И когда-нибудь, когда меня уже не будет – если я проявлю чистосердечие и мне повезет, – кто-то еще будет дуть в ту же раковину с тем же чистосердечием, будет продолжать наше Служение, ее и мое.

Я дул в раковину за нее и за свое «Я» одновременно, и нас связывали духовные отношения вне времени.

Я со смирением и некоторым ощущением чуда осознал, что главная цель моего Служения, по сути, состояла в исполнении предшествовавшего Служения, начавшегося задолго до того, как я сделал первый осознанный шаг по Пути.



Я изменил свою систему семи нот и стал посвящать третью ноту ей, Хема Прабхе, верной в Служении: я раз за разом произносил ее имя.

И вот когда на второй день этого второго года Служения я дунул в раковину, думая про нее, звук оставался верным каждый раз, пока не умолкла седьмая нота. Вся досада предыдущего года испарилась. Каждый раз, дуя в раковину, я слышал чистый и мощный звук. Когда я стал делить свое Служение с Матерью духовного наставника, мне открылись двери к лучшему звуку и куда более полному сосредоточению.

С того дня и по нынешний, как бы меня ни мучили усталость, болезни и обиды, я знаю, что третья нота обязательно придаст мне достаточно сил, чтобы довести Служение до конца.



В середине года мама сообщила мне, что после ремиссии у нее случился нежданный рецидив рака и на сей раз болезнь неизлечима. Мы с моей сердечной подругой сняли квартиру совсем рядом с моими родителями и вместе с другими членами семьи стали за ними ухаживать.

Я продолжал ежедневно совершать Служение, причем меня укрепляли сильные переживания, которые все мы тогда испытывали, и отвага моей мамы.

К концу года мама была жива, несмотря на прогнозы врачей, и, неукоснительно следуя распорядку ухода, который, судя по всему, помогал ей противостоять болезни, я вступил в третий год Служения, следуя циклам, сосредоточенным на потребностях моих родителей.

Третий год

Третий год я считаю Годом Возмущения и Подтверждения.

Все шло хорошо. Сильные боли маму не мучили, папино очень слабое сердце не вызывало особых тревог, мы продвигали свои начинания, а мое деятельное Служение проходило даже энергичнее и сосредоточеннее, чем раньше.

Однако по непонятной причине я вдруг заметил, что мое «Я» пропускает часы, предназначенные для Служения: то я не дул совсем, то дул по восемь-девять раз, а был случай, что и шестнадцать; бездумно прочитывал мантры, которые раньше очень помогали установлению связи.

Я перечитал некоторые тексты, посоветовался с духовным наставником – оказалось, что этот этап, который он добродушно назвал «периодом наглости», – вещь обыкновенная и достаточно важная. На этом этапе возмущения все ставится под вопрос, причем это не сомнения и не враждебность, это вызов. Наставник заверил меня, что это естественная реакция и это пройдет.

Мой опыт говорит о том, что возмущение – это своего рода попытка покончить с тем, что в определенном смысле является слишком почтительным подходом к обрядам. В определенном смысле, избыточное почтение к вещам и дотошнейшее соблюдение ритуала – это своего рода страх, а на этапе возмущения прогоняются последние остатки страха.

К сожалению, этап возмущения часто сопровождается вспышками злонравия. Духовный наставник меня об этом предупреждал, но избежать их полностью не удалось.

К концу года я научился смирять эти всплески неуемной энергии. Формула, которую порекомендовал мне учитель, была такова: Отдавай избыток энергии своей спутнице и Божественному через Служение. Не транжирь столь ценную вещь.



А потом, в безлунную звездную ночь на Карибах, куда я поехал записывать новую музыку, я стоял под сверкающим небом и совершал первое свое деятельное Служение не под крышей, у самой кромки волн, набегавших на берег. И случилось нечто, что позволило мне немного осознать духовное явление, лежащее в самом сердце связи.

Подтверждение

Стояла теплая безлунная ночь. В небе роились крупные звезды. Я стоял на узкой каменной косе, на берег рядом со мной набегали волны. Далекий горизонт бледной тонкой полоской перерезал зримый мир, отделяя темное небо от еще более темного моря. Я был один, рядом никого.

Я произнес вслух: «Как только получу какой знак, сразу начну…»

Через несколько секунд на горизонте сверкнула яркая зарница. Разразилась гроза, но так далеко, что я не слышал ни звука и не видел ничего, кроме свирепых сполохов, ярившихся среди этой далекой бури.

– Ладно, – сказал я вслух. – Меня устраивает…

Я утвердился в своем Намерении, глубоко вдохнул, поднес витую раковину к губам и выдул долгую и сильную ноту.

Раковину я держал обеими руками. Указательные пальцы были подняты над ней, между ними образовался черный провал.

Тут по небу вдруг пронесся метеор, причем он двигался строго между моими пальцами, по дуге, от левого к правому.

Ошеломленный и взволнованный, я тем не менее не утратил сосредоточения, а потому сумел выдуть и эту ноту, и шесть следующих.

Перед самым завершением последней ноты, когда я, на остатках дыхания, достиг крещендо, по дуге между пальцами скатилась еще одна падучая звезда, на сей раз – справа налево. Тонкий след ее падения был необычайно ярким и четким и потух как раз в тот миг, когда я закончил ноту.



Я усматриваю в этом Подтверждение. Более того – после великого множества подобных событий я убежден, что это именно оно и было.

Впрочем, не стоит думать, что Вселенная, или Божественное Совершенство, или Духовная Реальность отправили метеор лететь по небу в качестве Подтверждения мне лично.