– Все хорошо, – ответил он коротко. – Спасибо. Что слышно от нее?

– Ничего.

– Она ни разу не связалась с тобой за все это время? Прошу тебя… Умоляю… Скажи мне правду.

– Мистер Чарли, неужели вы не понимаете? Там, – Камира неопределенно махнула рукой куда-то в сторону, – в буше, нет ни бумаги, ни почтовых марок.

– Но, может, хоть кто-то видел ее? Я ведь знаю, как работает в буше беспроволочный телеграф. Любая новость тут же передается из уст в уста и быстро доходит куда надо.

– Нет, мне пока никто ничего не говорил. Честно, мистер Чарли.

– Но я крайне удивлен, что ты не сходишь с ума от этой неизвестности. Такое впечатление, что ты и не волнуешься даже.

– Очень волнуюсь, но думаю, с ней все в порядке. Я чувствую свою дочь сердцем. Да и наши предки о ней позаботятся.

– То есть ты полагаешь, что она решила отправиться к вашим и поселиться вместе с ними?

– Возможно.

– Вернется ли она назад?

– Возможно.

– Боже! – с яростью воскликнул Чарли. Он уже был готов схватить Камиру за шиворот и хорошенько тряхануть ее. – Неужели ты не видишь, что я на грани помешательства от всех этих переживаний?

– Вижу. Обратила внимание сегодня утром, что у вас уже даже седина появилась.

– Если она не вернется в ближайшие недели домой, я сам отправлюсь на ее поиски. И найду ее! – Чарли принялся нервно расхаживать по кухне.

– Она не хочет, чтобы ее находили, – спокойно возразила Камира, продолжая мыть посуду.

– Мы с тобой прекрасно знаем, почему она ушла из дома. По крайней мере, я несу за это ответственность. Мой долг – хотя бы попытаться отыскать ее. В конце концов, она носит моего…

Чарли оборвал себя на полуслове. Он понимал, что не стоит произносить вслух все то, что пока осталось недосказанным между ним и Камирой. И снова почувствовал, что еще немного, и он опять расплачется.

– Мистер Чарли, вы хороший человек. Я знаю, вы любите мою дочь. И она вас любит. Но она считает, что то, что она делает сейчас, лучше для всех. Она хочет, чтобы вы жили счастливо. А с ней вам будет трудно. Примите все как есть, ибо вы не в силах ничего изменить.

– Я не могу, Камира! Я не могу с этим смириться. – Чарли плюхнулся на стул, положил руки на стол и уткнулся в них головой. К своему позору, он снова разрыдался. – Я не могу жить без нее, понимаешь? Просто не могу жить.

– Мистер Чарли. – Камира кончила мыть посуду, вытерла руки и положила их на плечи Чарли, которые продолжали сотрясаться от рыданий. – Я наблюдала за вами двумя много лет. Думала, с возрастом это пройдет. Но не прошло.

– Именно так! Не прошло… И как мне после всего этого оставить ее, Камира? Бросить на произвол судьбы одну… Ты же знаешь, что ждет ребенка-полукровку, если его мать незамужняя… Во всяком случае, я смог бы хоть как-то защитить ее! И я предлагал ей свою защиту, но она отказалась наотрез. – Чарли извлек из кармана кольцо с янтарем и ожесточенно помахал им перед глазами Камиры. – Подумать только! Мой сын или моя дочь окажутся в каком-нибудь ужасном сиротском приюте со всеми вытекающими отсюда последствиями. Нет, пока я жив, я не могу сидеть сложа руки и ничего не делать! – Он швырнул кольцо на стол, оно покатилось по столешнице и остановилось прямо перед Камирой.

– Понимаю, – тихо обронила она. В кухне повисло молчание. Камира что-то явно обдумывала. – Мистер Чарли, предлагаю вам сделку. Если в ближайшие пару недель я не получу от дочери никакой весточки, я сама отправлюсь на ее поиски.

– И я с тобой!

– Нет. Вы – белый человек. Вы там просто не выживете. К тому же вы здесь большой босс. Ваша мать доверяет вам. Вы не можете подвести ее. Она ведь работала не покладая рук, чтобы поднять такой большой бизнес и передать его вам. Ваше место здесь.

Камира взяла кольцо и протянула его Чарли. Но он с силой оттолкнул ее руку.

– Нет! Забери его себе. Когда найдешь ее и приведешь домой, тогда я сам надену это кольцо ей на палец. Но до тех пор сил моих нет даже смотреть на него.

Камира молча положила кольцо в карман своего передника.

– Хорошо, пусть так. Так мы с вами договорились, да? Вы здесь трудитесь в конторе, замещаете миссис Китти, а я в ближайшее время отправляюсь на поиски своей дочери, если только она не объявится раньше сама. В этой семье и так было слишком много утрат. А сейчас, мистер Чарли, ступайте спать. Вам нужно отдыхать, иначе седых волос на голове прибавится.





Камира не оставила Чарли выбора, и он решил прислушаться к ее совету. Заручившись твердым обещанием Камиры, что в положенный срок она отправится на поиски Кэт, он в последующие четыре месяца с головой ушел в работу, как того и хотела от него мать. Бухгалтерские отчеты, юридические документы, бесконечная череда люггеров, что ни день прибывающих в порт, все это хоть как-то отвлекало Чарли от мыслей о Кэт. Бизнес семьи Мерсер, как, впрочем, и другие компании в Бруме, переживал тяжкие времена, пытаясь устоять в конкурентной борьбе. Запасы жемчуга на их складах росли, что негативно сказывалось и на цене жемчуга. Между тем и Европа, и Америка требовали более дешевое сырье. Чарли внимательно изучил все, что мог, о бизнесе мистера Микимото, который занялся разведением искусственного жемчуга в своих водоемах. Добыча натурального жемчуга в Бруме с каждым годом становилась все более опасным предприятием, ибо люггерам приходилось уходить все дальше в открытое море. А вот вам, пожалуйста, искусственный жемчуг! И ничуть не хуже натурального. Более того, он даже больше подходит для нужд ювелирного дела. Каждая искусственная жемчужина имеет стандартный размер, и их легко можно нанизать в ожерелье или браслет. Несмотря на то что мама уничижительно отзывалась о бизнесе мистера Микимото, судя по всему, будущее именно за искусственным жемчугом. Что, в частности, подтверждал и тот факт, что продукцию Микимото Америка, к примеру, как Северная, так и Южная, закупала в огромных количествах.

Особенно впечатлило Чарли то обстоятельство, что на фермах мистера Микимото по разведению искусственного жемчуга жизни работников не подвергались такому смертельному риску, как жизни ныряльщиков, ищущих жемчуг в открытом море. Словом, Чарли пришел к выводу, что следует пригласить к себе в Брум одного из менеджеров, работающих на фирме Микимото. Пусть приедет и расскажет, что можно сделать в этом направлении у них в Бруме. Он понимал, что первоначальный этап будет сопряжен с большими капиталовложениями, но в конечном счете прибыль только возрастет. Само собой, переключившись на производство искусственного жемчуга, он тем самым нанесет болезненный удар по всей жемчужной индустрии города, благодаря которой Брум столько лет процветал. Но в природе ведь все так устроено: всему свой час и свое время. Чарли инстинктивно чувствовал, что благодатная летняя пора для их города осталась уже в прошлом, а впереди маячит непредсказуемая и капризная осень.

– Каждый должен пройти свой отрезок пути, взвалив груз ответственности на свои плечи, – пробормотал он вполголоса, водружая на голову пробковый шлем и поправляя на пиджаке золотой галун – символ его положения. После чего вышел из дома и направился к машине, где его уже поджидал Фред.

Во всяком случае, размышлял Чарли, когда машина уже отъехала со двора, он сейчас делает свой первый самостоятельный шаг в бизнесе, шаг, устремленный в будущее, несмотря на все те опасности и риски, которые наверняка будут подстерегать его на этом пути.





Чарли крепко спал, когда его вдруг разбудил пронзительный крик, разорвавший тишину, царившую вокруг. Он подхватился и сел на постели, пытаясь прийти в себя после сна.

Крик продолжался, такой дикий, звериный вопль. Что-то подобное Чарли слышал когда-то раньше. Все еще полусонный, он попытался вспомнить, понять…

Нет! Нет! Не может быть…

Его, словно током, подбросило с кровати, он выскочил из комнаты, вихрем промчался по холлу, к кухне, оттуда через черный ход на улицу.

Камира стояла на коленях, перебирая пальцами красную землю, и что-то бормотала на непонятном ему языке. Впрочем, ему и не нужно было это. Потому что он тотчас же понял, что случилось.

Камира глянула на него глазами, полными невыразимой муки и отчаяния.

– Мистер Чарли, она ушла! Я слишком поздно собралась. Слишком поздно!





Дом погрузился в траур. День и ночь они с Камирой оплакивали свою утрату. Они почти не разговаривали. Все, что их когда-то связывало, рассыпалось, превратилось лишь в горечь потери, в негодование и острое чувство вины. Чарли старался бывать дома как можно реже, просиживая в конторе до полуночи, как когда-то, сразу же после ухода отца, это делала его мать. И сейчас Чарли было понятно, почему она так делала. Разбитое сердце не давало покоя, оно разъедало душу, особенно в его случае, когда к утрате примешивалось еще и чувство собственной вины за случившееся.

Кажется, его секретарша Элиза чувствовала, что с ним творится что-то неладное. Ее присутствие хоть как-то успокаивало Чарли, а ее милая улыбка казалась ему светлым лучиком в темной пучине того отчаяния и горя, которая накрыла его с головой. Но одновременно наивность Элизы, ее безупречные манеры, все это невольно раздражало Чарли. Особенно осознание того, что она порхает по жизни, весела и беззаботна, а его Алкины и их ребенка уже нет на этом свете.

Что угнетало Чарли сильнее всего, доставляя ему невыразимые страдания, так это то, что ему никогда не суждено будет узнать, где и при каких обстоятельствах умерла его Кэт. Возможно, истекла кровью во время родов, пытаясь дать жизнь их чаду.

Вот так, всего лишь двадцати одного года от роду, Чарли Мерсер, один из самых богатых людей Австралии, в одночасье превратился в мужчину вдвое старше себя.

Никогда-никогда

В окрестностях Алиса-Спрингс

Июнь 1929 года

26

Стояла тихая ночь. Царящую вокруг тишину нарушал лишь отдаленный вой дикой собаки динго. На чистом безоблачном небе ярким светом горели звезды и величаво плыл серебристый диск луны, собственно, единственный источник освещения в этой кромешной тьме. Лошадь неспешно продвигалась вперед по каменистой земле, ловко объезжая низкорослый кустарник и такие же чахлые деревца, пригнувшиеся к самой земле, чтобы хоть как-то защитить себя в этой пустыне от постоянных песчаных бурь. Глаза всадника уже хорошо адаптировались к тусклому свету. Он даже различал густые тени, ложившиеся вокруг неровностей почвы, и темно-синие прожилки на близлежащих скалах. Ночной воздух веял прохладой. Все ароматы и запахи земли, успевшей немного отдохнуть от изнуряющей дневной жары, сейчас витали вокруг всадника густым благовонием. То и дело слышался ровный гул насекомых, легкие звуки несущихся вскачь животных.

Всадник привязал лошадь к каменному выступу, взметнувшемуся вверх прямо из земли, подобно красному сталагмиту. Вообще-то он рассчитывал попасть в Алису еще до наступления ночи, но днем случилась стычка между местным племенем аборигенов и погонщиками табунов. Пришлось задержаться, пока не закончится разборка. Он снял с лошади бурдюк из кожи верблюда, наполненный водой, потом извлек из-под седла миску и плеснул в нее немного воды. Поставил миску на землю перед уставшей кобылкой, чтобы та могла напиться. Затем достал фляжку и вылил из нее себе в горло остатки грога. Снял с лошади поклажу, расстелил прямо на земле грубое одеяло и уселся на него, чтобы перекусить остатками провизии. Судя по всему, раньше завтрашнего вечера ему в Алиса-Спрингс не добраться. Там он пополнит свои запасы и снова двинется на восток управляться со стадами до декабря. А потом…

Он подавил тяжелый вздох. Какой смысл планировать будущее, которого у него нет? Но, хотя он и заставлял себя жить исключительно днем сегодняшним, душа его, тем не менее, стремилась к чему-то неизведанному, что еще может поджидать его впереди. В действительности же ждать ему было нечего, и он сам был в этом виноват. Сам тому поспособствовал.

Он устроился на ночлег и приготовился отойти ко сну, но тут услышал, как где-то поблизости зашипела змея. Взял камень и швырнул его в ту сторону, чтобы прогнать незваную гостью. Даже сам себе он казался ужасно грязным. Чувствовал, как от него воняет кислым, застоявшимся потом. Те редкие водоемы, которыми он обычно пользовался для своих омовений, сейчас были пусты. Страшная сушь установилась на всех территориях, нетипичная засуха даже для этих мест.

Какое-то время он думал о ней. Так он делал каждую ночь, укладываясь спать, потом плотно сомкнул глаза, чтобы лунный свет не тревожил его, и постарался заснуть.

Проснулся он от странного писка, раздававшегося откуда-то неподалеку. Прожив долгие годы в аутбэке, он точно знал: так может пищать только человеческое существо. Это не зверь. Прислушался, чтобы определить, откуда исходит звук. Кажется, плачет ребенок. «Еще одна невинная душа пришла в этот жестокий мир», – подумал он и снова закрыл глаза, стараясь заснуть.

Проснулся с восходом солнца. Надо поскорее отправляться в путь, чтобы попасть в Алису до наступления темноты. А еще успеть найти себе в городе какое-то пристанище, где можно будет хотя бы помыться как следует. Ведь в последний раз он мылся еще в Дарвине. Он вскарабкался на свою кобылку и тронулся в путь. У самой кромки горизонта разглядел караван верблюдов. В лучах восходящего солнца картина представлялась почти библейским сюжетом. В течение часа с небольшим он догнал караван. Люди сделали остановку, чтобы немного передохнуть и поесть. Среди погонщиков оказался один знакомый афганец. Тот дружелюбно похлопал его по спине, предложил место на своем ковре и тарелку с лепешками. Он с жадностью набросился на хлеб, не обращая внимания на то, что лепешки немного заплесневели по краям. Здесь, на этих землях, которые он мысленно окрестил «Никогда-никогда», самое большое удовольствие во время бесконечных странствий по пустыне ему доставляли именно встречи с погонщиками верблюдов. Из всех людей, с коими ему доводилось общаться в аутбэке, они всегда были самыми доброжелательными и открытыми. Про них можно было сказать с полным основанием, что они и есть истинные пионеры аутбэка, скромные герои пустыни, впрочем не воспетые никем и совсем не кичащиеся своим героизмом. Но именно эти люди доставляли провиант, тащились через сотни миль по красной пустыне, чтобы добраться до самых отдаленных ранчо и скотоводческих ферм, разбросанных на огромных пространствах внутри материка. Среди погонщиков встречались и образованные люди, многие разговаривали на хорошем английском. Вот и сейчас он сидел, жадно пил их воду и слушал неспешные разговоры о том, что дело их находится под угрозой. Потому что вскоре планируют открыть новую железную дорогу, которая свяжет Порт Августа и Алиса-Спрингс. А потом дорогу потянут дальше на север, вплоть до самого Дарвина.

– Можно сказать, доживаем все мы тут последние денечки. Нас осталось-то всего ничего. Остальные уже разъехались кто куда. Многие вернулись к себе на родину, – удрученно обронил Мустафа.

– Думаю, для тебя, Мустафа, работа всегда найдется. Едва ли новая железная дорога сможет дотянуться до всех поселений, разбросанных по пустыне.

– Железная дорога, конечно, не дотянется, это точно. Но зато туда скоро можно будет доехать на машине.

Он уже поднялся со своего места, чтобы распрощаться с радушным Мустафой, но в этот момент снова услышал странный писк, который разбудил его минувшей ночью. Звук доносился из корзины, привязанной к боку одного из верблюдов.

– Там что, младенец? – поинтересовался он у своего приятеля.

– Да. Вот появился на свет бедолага пять дней тому назад. А мать его умерла минувшей ночью. Мы ее похоронили как положено. Глубоко закопали, чтобы никакие динго до нее не добрались, – пояснил Мустафа.

– Темнокожий ребенок?

– Если судить по цвету кожи, то скорее всего полукровка. Или даже квартерон. Девчонка прибилась к нам пару недель тому назад. Сказала, что держит путь в миссию Хермансберг, – продолжил рассказывать Мустафа. – Другие погонщики не захотели с ней связываться. Она ведь уже была на сносях. Но, видя ее отчаянное положение, я согласился. И вот что мы сейчас имеем… Сиротку. Плачет день и ночь, молока просит. А где его взять? Может, и умрет, пока мы доберемся до Алисы. Совсем ведь еще кроха…

– Можно взглянуть на него?

– Если хотите.

Мустафа поднялся с земли и повел его в ту сторону, откуда доносился плач. Отстегнул поклажу и вручил корзину приятелю.

Тот заглянул в корзину и увидел, как там что-то шевелится среди пеленок из муслина. Он поставил корзинку на землю, встал перед ней на колени и начал осторожно разматывать пеленки. Когда он снял последнюю пеленку с крохотного тщедушного тельца, в нос ударил запах мочи и фекалий. Кожа у младенца была гладкой, цвета ириски.

Ребенок запищал с удвоенной силой, стал дрыгать ножками, размахивать крохотными кулачками, сотрясая ими воздух. Много чего всадник повидал на своем веку, странствуя долгие годы по пустыне. И все же этот почти заморенный голодом младенец, да еще сиротка, вдруг поднял в его душе волну таких эмоций, которых он не испытывал уже много лет. Он снова замотал младенца в тряпье, оставив все его выделения на прежнем месте. Не хотел касаться их руками. Вдруг какую заразу подцепит? После чего взял младенца на руки. И в этот момент услышал, как в корзинку упало что-то тяжелое.

– Это мальчик, – прокомментировал Мустафа, отходя в сторону. Уж очень сильно воняло от дитяти. – На что этот бедняга может рассчитывать в будущей жизни, даже если выживет, а?

Почувствовав прикосновение к себе чьих-то рук, малыш мгновенно перестал скулить, сунул кулачок себе в рот, открыл глазки и с интересом уставился на Драммонда. А тот невольно вздрогнул, увидев цвет этих глаз. Ярко-синие, с крапинками янтарного цвета. Но даже не необычный цвет глаз поразил его. Скорее их разрез, а еще больше – их выражение. Где-то он все это уже видел. Вот только где и когда? Вспомнить Драммонд не смог.

– Мать как-то назвала своего малыша, прежде чем умереть? – поинтересовался он у Мустафы.

– Нет. Она вообще мало разговаривала.

– Кто отец, не знаешь?

– Она ничего не сказала. Видно, и не хотела. Но вы же понимаете, как это бывает. – Мустафа равнодушно пожал плечами.

Драммонд снова глянул на мальчика, продолжавшего сосредоточенно сосать свой кулачок. И опять что-то в его душе встрепенулось.

– Я могу взять его с собой в Алису. А там отвезу в Хермансберг.

– Боюсь, он уже отходит, приятель. Ну, оно даже к лучшему.

– А вдруг у него еще есть шанс? Что, если его шанс – это я? – обронил Драммонд, скорее машинально, не задумываясь о смысле. – Решено! Я его беру. Если он останется с вами, то точно умрет, как и его мать.

– Что правда, то правда, – подтвердил Мустафа. Черты его лица заметно разгладились.

– Вот только мне бы немного воды сейчас. Есть у тебя?

– Пойду поспрашиваю.

Младенец между тем снова закрыл глазки. Он, видно, сильно ослаб, и у него уже просто не было сил, чтобы продолжать плакать. Его дыхание стало прерывистым. Драммонд инстинктивно прижал мальчика к себе, понимая, что время его истекает.

– Вот! – Возвратившийся Мустафа протянул Драммонду флягу с водой. – Вы взялись сделать доброе дело, дружище, да благослови Господь вас и младенца. Кха сафер валаре. – Он положил свою натруженную узловатую руку на влажный лобик ребенка.

Драммонд отнес корзинку к своей лошади, потом смастерил из одеяла, на котором спал сегодня, нечто похожее на перевязь, и обвязал себя ею. Потом поднял младенца, чтобы положить его туда, и в эту минуту увидел под пеленкой на дне корзины грязную жестянку. Поднял ее и бросил к себе в вещевой мешок. Набрал немного воды из фляги и капнул несколько капель на губы ребенка. Облегченно вздохнул, когда увидел, что малыш, почуяв воду, сделал несколько слабых сосательных движений. Потом Драммонд закрепил пустую корзинку позади седла и пустил лошадь галопом по пустынной равнине.

Солнце палило нещадно, казалось прожигая кожу насквозь. Он скакал и размышлял, какого черта ввязался в столь рискованную авантюру. Вполне возможно, что, когда он доберется до Алисы, младенец, привязанный к его груди, будет уже мертв. Но как бы то ни было, а что-то же толкало Драммонда вперед, требовало поторопиться, ибо он прекрасно понимал, что если снова заночует в пустыне, то сердечко, которое сейчас прижато к его сердцу, перестанет биться.

В шесть часов вечера его кобыла, спотыкаясь от усталости, с трудом втащилась в пыльный двор рядом с домом, служившим ему постоянным пристанищем. Еще не спешившись, Драммонд осторожно пощупал рукой грудь младенца и почувствовал слабое трепыхание его сердечка. Спрыгнул на землю, накачал насосом ведро воды для изнывающей от жажды лошади, снял с себя перевязь и аккуратно положил ребеночка на его прежнее место – в корзину, прикрыв сверху пеленкой.

– Я еще вернусь, – пообещал он кобыле, – и накормлю тебя как следует.

А сам поспешил в дом, где был с радушием встречен хозяйкой, миссис Рэндолл.

– Рада вас снова видеть в наших местах. Вашу обычную комнату?

– Да, если она свободна, пожалуйста. Ну, как вы тут?

– Да сами знаете, каково у нас в этой глуши. Вот начнут ходить поезда, думаю, станет веселее. Что вам еще угодно, мистер Ди? Или все как обычно? – Она слегка подмигнула ему. – В городе объявилась пара новых девчонок.

– Только не сегодня. Поездка выдалась трудной. Долго добирался сюда. Скажите, у вас случайно нет молока?

– Молока? – удивленно вскинула брови миссис Рэндолл. – Конечно, у нас есть молоко. Сами же знаете, сколько тут голов скота бродит вокруг. – Она издала короткий смешок. – Сегодня вместо обычных горячительных напитков вы выбираете молоко, мистер Ди?

– Что-то вроде этого. Хотя к молоку можно присовокупить и стаканчик хорошего шотландского виски. Думаю, не помешает.

– Я специально берегу для вас бутылочку. А что будете кушать?

– Что есть на плите, то и пойдет, миссис Рэндолл. – Он доброжелательно ухмыльнулся. – Организм у меня полностью обезвожен. Кстати, не забудьте принести мне еще и солонку.

– Хорошо. – Она протянула ему ключи от номера. – Я подам все прямо в комнату сию же минуту.

– Премного благодарен вам, миссис Рэндолл.

Драммонд подхватил корзину и свой вещевой мешок и поспешил наверх по грубой деревянной лестнице. Войдя в комнату, он плотно закрыл за собой дверь и тотчас же запер ее на ключ. Потом поставил корзину прямо на кровать и снял пеленку с личика младенца. Приложил ухо к самому носику, но с трудом услышал его дыхание.

Быстро схватил флягу, которую дал ему в дорогу Мустафа, и выцедил из нее последние капли воды на губы ребенка, но тот даже не пошевелился.

– Черт-черт-черт! – выругался вполголоса Драммонд. – Не вздумай помирать прямо сейчас, негодник! Еще, чего доброго, обвинят меня потом в твоем убийстве, – взмолился он, обращаясь к малышу. Потом поставил корзину рядом с кроватью и стал возбужденно расхаживать по комнате в ожидании хозяйки. Потом не выдержал и побежал вниз. Да и в комнате сразу же запахло зловонием.

– Ну что? Готово? – поинтересовался Драммонд у миссис Рэндолл.

– А я уже приготовилась нести вам наверх, – ответила та, выставляя поднос со снедью на узенькую стойку.

Драммонд глянул на поднос и сразу же заметил, что кое-чего не хватает.

– А про солонку забыли, миссис Рэндолл?

– Ой, виновата! Сейчас принесу! – Хозяйка вернулась через минуту, держа в руке, сплошь усыпанной веснушками, солонку. – Она, между прочим, с серебряным покрытием. Мне подарили ее на свадьбу, когда я выходила замуж за мистера Мэйка. Только не забудьте мне ее потом вернуть. Она же стоит кучу денег.

– Можете на меня положиться. Обещаю, все верну в целости и сохранности! – Резким движением Драммонд подхватил поднос, так, что даже посуда, стоявшая на нем, задребезжала, и снова подался наверх. – Чуть позже я спущусь, чтобы помыться.

Войдя в комнату, Драммонд быстро сорвал с себя рубашку, открутил с солонки серебряный колпачок и высыпал всю соль на материю. Потом вырвал из Библии, лежавшей на ночном столике, одну страничку. Сделал из нее рожок, взял стакан молока и перелил его через рожок в пустую солонку. Подхватил младенца на руки, стараясь при этом дышать только через рот, уж очень от малыша воняло, поднес кончик солонки к лицу ребеночка и аккуратно вставил между его губками, похожими на два лепестка розы.

Поначалу никакой реакции не последовало. Сердце Драммонда колотилось с удвоенной энергией, стараясь за них обоих. Тогда он убрал миниатюрный серебряный сосок и капнул несколько капель молока себе на палец. Опять сработал какой-то внутренний инстинкт. Драммонд смазал молоком губки младенца и застыл в томительном ожидании. Через пару секунд губы ребенка пришли в движение. Драммонд снова вставил импровизированную соску ему в рот и впервые за все последние семнадцать лет вознес молитву небесам. А еще через какую-то минуту с облегчением услышал, как его самодельная бутылочка слегка дернулась, а следом послышалось мерное почмокивание: младенец начал уверенно сосать из бутылочки.

Драммонд снова возвел очи к потолку и глухо пробормотал:

– Благодарю Тебя.

Когда малыш полностью осушил всю солонку до самого дна, Драммонд взял таз, налил туда немного воды из кувшина, кое-как размотал дурно пахнущие пеленки и постарался, как мог, обмыть младенца. Хотя бы удалить все присохшие фекалии с его тельца. Потом смастерил подгузник из двух своих носовых платков и приладил его на спинке ребеночка, аккуратно прикрыв его попу. Оставалось лишь надеяться, что в ближайшие пару часов никакого очередного извержения не последует. Перепачканные пеленки Драммонд свернул в один ком, замотал их в простыню, которую снял с кровати, и сунул вонючий сверток в один из ящиков комода. Во вторую простыню Драммонд запеленал ребеночка. Пока пеленал, обратил внимание на то, как сразу же вздулся у него животик. А еще – какие у малыша слабенькие и тонюсенькие ножки. Похожи на лапки лягушонка, но никак не на человеческие ноги. Ребенок между тем крепко спал. Драммонд присел, чтобы наспех проглотить свой успевший остыть ужин – твердое на зуб мясное рагу, изрядно сдобрив его несколькими щедрыми глотками виски. Потом Драммонд спустился вниз и вышел во двор, чтобы покормить лошадь и хоть немного омыться самому в бочке с водой, стоявшей на заднем дворе.

Немного освежившись и почувствовав себя гораздо бодрее после водной процедуры, Драммонд снова побежал наверх, к себе в номер. Ребенок крепко спал и даже не пошевелился во сне. Драммонд опять приложил ухо к его грудке. Дыхание было ровным, и сердечко тоже билось равномерно. Он уже вскарабкался на свой матрас и тоже приготовился отойти ко сну, когда вспомнил про ту жестянку, которую подобрал в корзине с младенцем, а потом сунул ее в свой вещевой мешок.

Жестянка сильно поржавела и была вся покрыта красной грязью. Судя по всему, она долго пролежала в земле. Драммонд с большим усилием открыл ее и увидел внутри небольшую коробочку, обтянутую кожей. Отстегнул замочек и приподнял крышку. И чуть не задохнулся от волнения, увидев, что там. Даже сердце замерло на мгновение.

Жемчужина Розит… Та самая жемчужина, которая забрала жизнь у брата, но спасла его собственную жизнь.

– Но как такое может быть? – ошеломленно пробормотал Драммонд, а глаза его между тем снова уставились на жемчужину, ослепленные ее гипнотической красотой. Точно так же, как и много лет тому назад, когда он увидел ее впервые. И что ему сейчас делать с этой находкой? Ведь он-то знает, жемчужина стоит кучу денег. Сам когда-то вручил двадцать тысяч фунтов продавцу.

После того как Драммонд покинул Брум, не имея возможности снова вернуться на свое любимое ранчо в Килгарра, он стал странствовать по аутбэку и все эти долгие семнадцать лет перебивался случайными заработками. Он целиком ушел в себя, никому не доверял, ни с кем не делился. Долгие годы блужданий по пустыне «Никогда-никогда» превратили его в совершенно другого человека. В человека-изгоя с окаменевшей душой, у которого вместо сердца – кусок льда. А винить нужно было только самого себя. И может, еще вот эту проклятую жемчужину. Однако же что-то шевельнулось в его омертвелой душе, когда он увидел этого младенца.

Драммонд захлопнул коробочку и снова спрятал ее в жестянку. Не будет он больше любоваться пагубным блеском жемчужины.

Однако какое отношение имеет найденный им ребенок к жемчужине Розит? Ведь когда Драммонд видел ее в последний раз, он сам спрятал эту коробочку в один из ящиков письменного стола Китти. Помнится, Камира тогда умоляла не показывать жемчужину своей хозяйке и…

– О боже! Боже правый!

Драммонд вдруг вспомнил, чьи глаза напомнили ему глаза младенца.

– Алкина…

Драммонд вскочил с кровати и подошел к спящему ребенку. Принялся внимательно разглядывать его личико. Впервые за всю свою жизнь Драммонд вдруг почувствовал, буквально всей кожей почувствовал, всемогущество рока. Вот она, судьба! Ее, как говорится, не объедешь. Внутреннее чутье подсказывало, что спящий младенец, в корзине которого была спрятана проклятая жемчужина, каким-то образом связан с ним.

– Спи спокойно, малыш. Завтра я отвезу тебя в Хермансберг. – Драммонд осторожно погладил его нежную щечку, потом снова вернулся к себе на постель. – А потом я поеду в Брум и там узнаю, кем ты мне все же приходишься.





Пастор Альбрехт оторвался от чтения Библии, заслышав цокот копыт на подъезде к миссии. Глянул в окно и увидел, как какой-то мужчина спешился с лошади и огляделся по сторонам, явно не зная, куда ему идти. Пастор Альбрехт поднялся со своего места, подошел к дверям и вышел на улицу. Солнце слепило глаза.

– Гутен таг, – сказал он по-немецки. – Или лучше «Доброе утро»?

– Все равно. Я говорю на двух языках, – ответил незнакомец. Во дворе толклись несколько послушниц, облаченных в белые монашеские одежды. Они с любопытством поглядывали на красивого мужчину. В здешних безлюдных местах любой странник был желанным гостем.

– Занимайтесь своим делом, – тотчас же остудил их интерес пастор, и монашенки снова принялись хлопотать по двору.

– Мы можем где-нибудь поговорить с вами, пастор? – спросил у него незнакомец.

– Пройдемте в мой кабинет. – Священник жестом указал на комнату за своей спиной. И в этот момент услышал жалобный детский писк, раздавшийся из-за перевязи, опоясавшей грудь мужчины. – Пожалуйста, присаживайтесь, – пригласил пастор и плотно прикрыл за собой дверь. Потом захлопнул ставни на окнах. Никаких любопытных глаз!

– Спасибо, сейчас присяду. Но вначале вручу вам вот это.

Мужчина развязал перевязь и осторожно положил ее на стол вместе с содержимым. Там, среди дурно пахнущих тряпок лежал крохотный младенец, совсем недавно появившийся на свет. Мальчик набрал в свои легкие побольше воздуха и громко заверещал, словно умоляя сами небеса, чтобы его наконец покормили.

– И кого мы тут имеем?

– Его мать умерла некоторое время тому назад недалеко от Алиса-Спрингс. Погонщики верблюдов, к каравану которых она пристала, рассказали мне, что она держала путь в Хермансберг. Я предложил им свою помощь. Сказал, что смогу доставить к вам ребенка гораздо быстрее, чем они. Минувшей ночью мне удалось немного покормить малыша, воспользовавшись солонкой в качестве бутылочки с молоком.

– Надо же, до чего додумались! Весьма изобретательно, мой господин.

– Возможно, помогла и соль, оставшаяся на стенках солонки. Во всяком случае, сегодня он выглядит более окрепшим.

– Какой же он маленький! – Пастор Альбрехт осмотрел младенца, проверил его ножки и ручки, убедился, что тот хватается ручонкой за его палец. – Но он, конечно, сильно ослаб от недоедания.

– Слава богу, хоть выжил.

– И за это нужно благодарить вас в первую очередь, да благослови вас Господь, мой господин. Немногие погонщики, которые бродят по нашим местам, поступили бы так, как вы. Как я понимаю, его мать была аборигенкой?

– Не могу утверждать это с уверенностью, так как она умерла и ее похоронили еще до того, как я встретился с этим караваном. Но так уж случилось по воле судьбы, что, может статься, я знаю ее семью.

Пастор глянул на собеседника с явным подозрением.

– То есть вы хотите сказать, что вы отец этого малыша?

– Нет, что вы! Ни в коем случае! Дело в том, что при младенце я обнаружил одну вещицу, которая мне хорошо знакома. – Драммонд достал из кармана жестянку. – Мне нужно будет наведаться в Брум, чтобы подтвердить свою догадку.

– Понятно. – Пастор взял протянутую ему жестянку и слегка повертел ее в руках. – Тогда не сочтите за труд и поставьте меня в известность о том, что вы там узнаете. А пока же скажу вам так: если малыш выживет, то отныне его домом станет наш приют в Хермансберге.

– Пожалуйста, сохраните эту железную банку где-нибудь в надежном месте до моего возвращения. И просьба: ради собственного же блага, не смотрите, что там внутри.

– За кого вы меня принимаете, уважаемый? – Пастор недовольно нахмурился. – Я служу Господу. И мне можно доверять.

– Само собой.

Мужчина покопался в кармане и извлек оттуда несколько мятых бан-кнот.

– Вот мой посильный вклад на содержание вашей миссии и на питание малышу.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил его пастор.

– Наведаюсь к вам снова, как только смогу.

– Последний вопрос. Его мать успела дать ему имя?

– Нет.

– Тогда я назову его Френсис, в честь Франциска Ассизского, святого, который покровительствует животным. Из того, что вы мне рассказали, я понял, что верблюды тоже помогли ему выжить. – Пастор коротко улыбнулся.

– Прекрасное имя, – согласился с ним незнакомец.

– А как вас зовут, мой господин? – поинтересовался у него пастор Альбрехт.

– В здешних местах меня все знают как мистера Ди. Всего вам доброго, пастор.

Незнакомец вышел из кабинета, громко хлопнув за собой дверью. Пастор подошел к окну и открыл ставни. Он увидел, как мужчина снова вскочил в седло и ускакал прочь. Несмотря на то что мужчина был, судя по всему, в отличном здравии, полон сил и энергии, что-то в его облике сквозило беззащитное, что-то такое, что вызывало жалость к нему.

– Еще одна грешная душа, – пробормотал пастор и снова принялся разглядывать малыша, лежавшего перед ним на столе. Мальчик, в свою очередь, тоже посмотрел на него своими огромными синими глазами. – Ты перенес такую дальнюю дорогу, кроха, – ласково обронил пастор. Потом он взял перьевую ручку, открыл какой-то фолиант и записал на чистой странице. Имя – Френсис, следом поставил дату. И сделал примечание: привез погонщик, назвавшийся мистером Ди, из Алиса-Спрингс.





Месяцем позже Драммонд привязал лошадь на небольшой лужайке в полумиле от дома и направился дальше пешком. Стояла темная, беспросветная ночь. Густые облака закрыли собой все звезды, чему он был только рад. Он подошел к въездным воротам и, сняв сапоги, спрятал их в кустах зеленой изгороди. В доме тоже было темно, ни единого огонька в окнах. Только с конюшни изредка доносился какой-то шорох. Драммонд вздохнул, подумав о том, что все лучшее и все самое худшее в его жизни случилось именно под крышей этого дома, когда-то крытой железом, а теперь, судя по тому, что можно было разглядеть в темноте, черепичной. Фред крепко спал на своем привычном месте рядом с конюшней. Драммонд миновал его и направился прямиком к домику Камиры. Только бы она не заперла дверь на ночь, взмолился он мысленно, взявшись за дверную ручку. Дверь легко отворилась. Драммонд зашел в дом и плотно прикрыл за собой дверь. Некоторое время постоял неподвижно, пока глаза не привыкли к темноте. Камира лежала на кровати, подложив руку под голову. Драммонд подошел ближе, боясь напугать Камиру своим неожиданным вторжением. Она может закричать и разбудить всех обитателей дома.

Он опустился перед изголовьем на колени и зажег свечу, стоявшую на прикроватной тумбочке, чтобы Камира сразу же опознала его.

Потом легонько тронул ее за плечо. Она пошевелилась во сне.

– Камира, это я, мистер Драм. Вот приехал, чтобы повидаться с тобой. Это я, правда, но ты только ничего не говори. Ни звука! – Драммонд закрыл ей рот рукой. Камира ошарашенно уставилась на его лицо. Судя по выражению ее глаз, она уже полностью проснулась. – Пожалуйста, только не кричи, ладно?

Страх в ее глазах стал отступать, она попыталась убрать руку Драммонда со своего рта.

– Будешь молчать? Обещаешь?

Она кивнула в знак согласия. Драммонд отнял свою руку и приложил палец к губам.

– Мы же не хотим никого разбудить, верно?

Камира снова кивнула, не произнося ни звука. Потом рывком уселась на постели.

– Что вы здесь делаете, мистер Драм? Вас же уже давно нет в живых, – громким шепотом промолвила она.

– Но мы-то с тобой прекрасно знаем, что я жив-живехонек, не правда ли?

– И зачем вы вернулись сюда?

– Потому что мне есть что тебе сказать.

– Что моя дочь умерла? – Глаза Камиры мгновенно наполнились слезами. – Я уже знаю. Мне моя душа все рассказала.

– К великому сожалению, душа твоя не ошиблась. Мне очень жаль, Камира, очень… Она была… беременна?

– Да. – Она подавленно опустила голову. – Только вы никому не говорите об этом, хорошо? Ребеночек тоже умер.

Драммонд понял, что его догадка оказалась верной. Теперь он знал это точно.

– Что ж, получается, что кое-чего ты все же не знаешь, – прошептал он в ответ.

– Чего же я не знаю?

Он ласково погладил руку Камиры.

– Ребенок Кэт жив. Поздравляю! У тебя есть внук.

Затем Драммонд рассказал всю историю о том, как он нашел малыша. В глазах Камиры застыло нескрываемое удивление. Кажется, история поразила ее до глубины души.

– Это все устроили наши предки. Какой умный план придумали, – пробормотала Камира. – И где же он сейчас? – Она обвела комнату взглядом, словно ища своего внучка, который спрятался от нее.

– Он еще слишком слабенький, и я не рискнул взять его в такую долгую дорогу. Я оставил малыша в хороших руках. Это миссия Хермансберг. Должен тебе сказать, что в его корзинке я обнаружил ту плохую жемчужину. Видно, Алкина нашла ее и…

– Нет! Эта жемчужина проклята. Не хочу, чтобы она находилась рядом с моим внуком! – Камира повысила голос, и Драммонд снова сделал предупреждающий жест, приложив палец к губам.

– Клянусь тебе, я припрятал ее в надежном месте, как можно дальше от малыша. Сейчас тебе самой решать, что ты будешь делать и со своим внуком, и с жемчужиной. Думаю, ты могла бы привезти его сюда, когда он немного окрепнет.

– Сюда ему нельзя! – яростно прошептала Камира.

– Почему нельзя? А я-то полагал, малыш станет для тебя истинным утешением.

Наступила очередь Камиры рассказывать Драммонду свою историю.

– Ну и дела! Получается, младенец – это сын моего племянника? И мой кровный родственник? – совершенно искренне удивился Драммонд.

– Да. В нем течет наша общая с вами кровь. Так что он принадлежит нам обоим, – строго проговорила Камира.

– Во-первых, не нам. Ребенок принадлежит, прежде всего, моему племяннику Чарли. Ведь после того, как мать малыша переселилась к своим предкам, Чарли сейчас его единственный…

– Нет! Для всех будет лучше, если мистер Чарли станет и впредь считать, что его ребенок тоже умер.

– Как ты можешь говорить такое? Ушам своим не верю! Ведь ты же его бабушка…

– Вас здесь давно не было, мистер Драм. И вы не понимаете… Миссис Китти все эти годы работала как проклятая… После того как вы уехали, работа заменила ей все… Старалась ради своего сына.

Драммонд удивленно вскинул брови.

– Да, она была больна. Очень больна, – подтвердила его догадку Камира. – И печалилась.

– А как она сейчас? И где она? – Драммонд повернул голову и бросил взгляд в сторону дома.

– Уехала в Европу. Устроила себе такой вот отпуск. А вместо себя оставила на хозяйстве мистера Чарли. Хотя он и убивается из-за Алкины, думаю, он скоро оправится и придет в себя. Молодость возьмет свое. Может, даже женится на своей секретарше… Очень славная девушка. Вот почему я и говорю, что ему лучше ничего не знать. Понимаете меня?

– А что же Китти? Ведь она приходится малышу такой же бабушкой, как и ты, Камира. Думаю, я даже уверен в том, что она, как и Чарли, имеет полное право знать о существовании ребенка. А что же сам малыш, в конце концов? Лично я не могу вот так просто взять и бросить своего внучатого племянника в какой-то там миссии.

Камира сползла с постели.

– Я поеду вместе с вами. Отвезите меня в эту миссию. Я буду заботиться там о своем внуке.

– И ты, не задумываясь, бросишь здесь все? А что же Китти? Я ведь знаю, как много ты для нее значишь и как во многом она зависит от тебя.

Камира между тем вытащила откуда-то мешок из дерюги. Явно в нем раньше хранились овощи. Потому что от него несло запахом гнилой ка- пусты.

– Я выбираю свою семью. Она тоже выбрала свою семью. Так что все к лучшему.

– Сдается мне, ты сильно недооцениваешь свою хозяйку. В конце концов, позволь напомнить, что она привела тебя в свой дом против воли моего покойного брата. У нее любящее сердце. Уверен, она бы тоже захотела быть членом твоей семьи. Во всяком случае, быть в курсе принятого тобою решения… А еще я уверен в том, что она с радостью бы приняла внука в своем доме.

– Может, и так. Но пока ее нет. Она сейчас восстанавливает свое здоровье, и ей нужен покой. А я не хочу навлекать позор ни на нее, ни на Чарли. Лучше я сама отправлюсь к внуку. И сохраню все в тайне.

Драммонд понял, что Камира действительно ни перед чем не остановится, чтобы защитить от злых наветов свою хозяйку, которая привела ее к себе в дом, и ее сына, к появлению на свет которого Камира тоже причастна. Ради этого она даже готова бросить их и уехать прочь. И спорить тут было бесполезно. Так она решила, нравится ему это или нет.

– А как же Фред? Неужели и ему ты ничего не скажешь?

– Да он не умеет держать язык за зубами, мистер Драм. Тут же всем разболтает. Может, когда-нибудь и скажу, но не сейчас.

Камира бросила выжидательный взгляд на Драммонда. Все ее нехитрые пожитки и самые дорогие ее сердцу вещи были уже сложены в мешок.

– Так вы отвезете меня к моему внуку?

Драммонд покорно кивнул в ответ и открыл входную дверь.

Сиси

Хермансберг, северная территория Австралии

Январь 2008 года





Древний символ аборигенов, обозначающий звезду или солнце

27

Солнце уже клонилось к закату, когда я подняла глаза и взглянула на дедушку. Мой дедушка Френсис, тот самый малыш, которого когда-то, много лет тому назад, спас в пустыне человек, назвавшийся просто «мистером Ди» и даже не подозревавший о том, что они связаны друг с другом родственными узами.

– Невероятно! – пробормотала я вполголоса и отогнала муху от своего лица. Щека была влажной от слез.

– Да, получается, что я вот такое живое доказательство того, что чудеса все же случаются и родная кровь находит родную кровь. – Френсис слабо улыбнулся, и я, взглянув на него, поняла, что он тоже сильно взволнован. И чувствуется, очень устал, повествуя так долго о былом. – Не у кого спросить, почему с нами порой случаются такие удивительные вещи. Только они там, наверху, наши предки или сам Бог знают ответы на эти вопросы. И пока мы не присоединимся к ним, ответа нам не узнать.

– А что потом было с Китти и Драммондом? – спросила я у него.

– Да, Келено, это еще тот вопрос! Прояви в свое время Драммонд немного терпения и выдержки, они могли бы быть счастливы, создали бы новую семью после гибели Эндрю и зажили бы вместе. Но Драммонд был импульсивным человеком, жил сиюминутным. Кстати, должен признаться, что и у меня в характере тоже что-то есть от моего двоюродного дедушки Драммонда, – улыбнулся Френсис.

– И у меня тоже, – неожиданно для себя призналась я. А потом подумала: смогла бы я вот так же, как это сделала когда-то Китти, вычеркнуть из своей жизни и отправить прочь любимого мужчину? «Или женщину», – почему-то вспомнила я Крисси.

– А ты встречался когда-нибудь с Драммондом?

– О, это уже совсем другая история. Но предлагаю отложить ее до следующего раза. Я, знаешь, внезапно почувствовал себя таким безнадежно старым, просто страх. Проголодалась?

– Пожалуй, не отказалась бы перекусить чего-нибудь – ответила я. В животе у меня призывно заурчало верный сигнал, что пора обедать. Но вряд ли мы в этой глуши отыщем какую-нибудь забегаловку, где нам подадут бургер.

Какое-то время Френсис молчал, отрешенно уставившись куда-то вдаль, туда, где виднелся небольшой ручей.

– Тогда поехали ко мне, – обронил он наконец. – Я живу тут неподалеку. И еды у меня полным-полно.

– Э-э-э… – нерешительно протянула я, глядя на небо, окрасившееся в нежно-розовые и персиковые тона заката. Скоро совсем стемнеет. – Вообще-то я планировала вернуться в Алису еще до наступления темноты.

– Как знаешь. Тебе решать. Но если бы ты поехала со мной, мы могли бы еще немного поговорить о прошлом. Могла бы, кстати, и заночевать у меня. Свободная кровать имеется.

– Ладно! Поехали! – согласилась я, понимая, что нельзя манкировать приглашением родного дедушки. В конце концов, он доверил мне столько тайн, касающихся нашей с ним семьи. Так как же я могу не доверять ему ?

Мы поднялись со своих мест и, миновав спальню Фила, снова вышли во двор. И обнаружили там Фила. Он стоял, прислонившись к стене.

– Уже готовы ехать обратно, Келено? – поинтересовался он у меня.

Я объяснила ему, что мои планы немного изменились. Кажется, это его обрадовало. Он неторопливо приблизился ко мне и пожал руку.

– Рад слышать. Значит, вы уже здесь больше не чужая, да? Своя!

– Именно так. Когда я уйду на покой, она займет мое место в комитете, – пошутил в ответ Френсис.

– Мой фургон, кстати, не заперт, – крикнул нам вдогонку Фил.

Я открыла заднюю дверцу, чтобы забрать свой рюкзачок с вещами. Но дедушка опередил меня. Своими сильными загорелыми руками он поднял рюкзак с сиденья, словно перышко, и вытащил его наружу.

– За мной, – коротко скомандовал Френсис, направляясь со двора.

«Наверное, припарковал свою машину где-то поблизости», – решила я. Но, когда мы вышли за ограду, единственным транспортным средством, которое предстало моему взору, оказалась небольшая повозка, впряженная в пони. Повозка примостилась на крохотном клочке зеленой лужайки.

– Залезай, – пригласил меня Френсис и швырнул мой рюкзачок на деревянное сиденье. – Можешь управлять лошадью? – поинтересовался Френсис, беря в руки поводья.

– В детстве меня немного обучали верховой езде, но, поскольку моей сестре Стар эти занятия были категорически не по душе, мы очень скоро забросили их.

– А тебе самой нравилось?

– Да, очень.

Френсис тронул лошадь с места и повернул ее не на дорогу, а прямиком по затвердевшей земле. Пони покатила повозку, легко преодолев на своем пути первый небольшой склон.

– Я тебя научу, как обращаться с лошадью, если хочешь. Тем более, если помнишь, твой двоюродный прапрадедушка Драммонд был отличным наездником и большую часть своей жизни провел в седле.

– Или верхом на верблюде, – уточнила я, наблюдая за тем, как пони уверенно движется вперед, ступая по бугристой земле. Дедушка слегка ослабил поводья и бросил на меня долгий взгляд.

– Вот бы сейчас увидели нас с тобой твои мать и бабушка, – неожиданно обронил он. – Вместе, здесь. – Он покачал головой и погладил меня по лицу. Рука была шероховатой, словно наждачная бумага. Но все равно в этом прикосновении было столько любви и ласки.

Внезапно меня осенило: то, о чем я уже давно хотела спросить.

– Скажи, а что значит «Время творения»? – начала я. – Вообще-то я уже слышала много историй об этом времени начала всех начал. И о наших предках, которые теперь на небе. Но все же, что это такое?

Френсис издал короткий смешок.

– Знаешь, Келено, в нашей культуре, я имею в виду культуру аборигенов, Время творения – это все. Собственно, именно тогда земля приобрела существующую ныне форму и возникли все формы жизни. То есть был сотворен мир в его нынешнем виде.

– Да, но как это все произошло?

– Я расскажу тебе так, как в свое время, когда я еще был ребенком, мне это рассказывала моя бабушка Камира. В самом начале сотворения мира земля была пуста: бескрайняя пустыня, погруженная во тьму. Нет ни звуков, никакой жизни, ничего нет. А потом сюда пришли наши предки, или прародители. Они любили эту землю и взялись ее обихаживать. И сотворили все, что здесь сейчас есть: муравьев, кенгуру, валлаби, змей…

– И пауков тоже? – перебила я его.

– Да, Келено, и пауков тоже. В этом мире все взаимосвязано и все важно, пусть даже та или иная тварь кажется безобразной и пугает своим видом. А еще наши прародители сотворили луну, солнце, людей и создали племена.

– Они все еще здесь, с нами?

– Нет, после того как они все сотворили, предки удалились на покой. Они ушли на небо, часть растворилась в земле, в облаках, в дожде… Они присутствуют в каждом существе, которое создали. И они завещали нам, людям, своим потомкам, беречь и охранять все живое здесь, на земле.