31 октября 1898 года

46

На Садовой улице и далее на Екатерининском канале

Умереть боится тот, кому есть что терять. Ванзаров смерти не боялся. Терять ему было нечего. Капитала нет, домов, экипажей не имеется. Семьи нет, жены нет, детей нет… Брат Борис, чиновник МИДа, счастлив со своей женой и считает младшего глупцом, который загубил карьеру, уйдя в полицию. Богатство состоит из шкафа с книгами, институтского друга Тухли и Лебедева. Случись что, они опечалятся, но вскоре утешатся. Тухля в объятиях жены, Аполлон Григорьевич в объятиях актрисок. Зато найдется немало добрых людей, которые искренне порадуются, что Ванзарова больше нет. В сыскной полиции и повыше. Может, мiр воровской выпьет чарку за помин души, помянет добрым словом и оставит в легендах: дескать, был такой зухер, которому не стыдно было попасться.

К неизбежному концу Ванзаров относился со спокойствием истинного стоика: все в этом мире проходящее, века, царства и люди. Изучив древних греков, он неплохо представлял, какие страдания человеку может преподнести рок и олимпийские боги. Для многих героев смерть была спасением. Так чего бояться простому смертному чиновнику сыска. Вот только погибать раньше завершения дела Ванзаров был не согласен. Кто знает, что там, на той стороне: будут ответы или придется мучиться вечность от любопытства. Нельзя сомневаться, что обыск охранки – второе и последнее предупреждение: отойди или умри. Кто-то считал, что Ванзаров слишком глубоко залез. Хотя логика пока не выискала, куда именно. В чем же тогда дело?

Убийца Квицинского не может опасаться Ванзарова настолько, хотя бы потому, что уверен: прямых улик нет, доказать убийство под гипнозом почти невозможно. Быть может, он опасается, что Ванзаров слишком близко подобрался к machina terroris? Неуверен, что сам сможет найти, и убирает с дороги опасного конкурента? Слишком спешит, не выбирая способы достижения цели? Или причина настолько проста, что увидеть ее чрезвычайно сложно? Логика любезно оставляла вопросы без ответов.

Одно ясно наверняка: больше не будет сложных комбинаций. В ход пойдет выстрел или удар ножом. Что проще: в уличной толпе ударить сзади. Тут никакая реакция не спасет. Или на темной лестнице разрядить барабан револьвера. Ванзаров такая мишень, что промахнуться трудно. Особенно с близкого расстояния. О таком развитии событий кричала психологика: человек, который перевернул контору нотариуса и редакцию «Ребуса», не боится применять силу, даже если владеет гипнозом.

Любой нормальный чиновник полиции, осознав, какая опасность над ним нависла, поступил бы, как разумный человек: нашел причину бросить все и срочно уехать из столицы. Или сказаться больным, закрывшись дома с револьвером и запасом патронов. Любой нормальный чиновник спасал бы свою жизнь, которая так нужна ему и его семье. Ванзаров считал нормальным раскрыть преступление, чего бы это ему ни стоило. Тем более однажды он умирал, чтобы поймать убийцу. Ради дела быть мертвым только дважды – хорошая привычка.

Сладко зевнув после раздумий, которые у любого чиновника отбили бы сон, Ванзаров закрыл окно и крепко заснул. Перед смертью, как известно, надо хорошенько выспаться.

Он проснулся в семь утра бодрым, свежим и полным сил. Он знал, чем займется в первую очередь. А пока облился из ведра ледяной водой и растерся до пунцовых следов. Из шкафа достал последнюю чистую сорочку, тщательно оделся. Полковник Пирамидов избавил от хлопот с ключами: замок был вывернут так, что дверь можно было прикрыть. Выглянув в окно, Ванзаров заметил невзрачную фигуру, которая прогуливалась вдоль решетки сада, зябко поеживаясь и зевая. Филер устал, вел себя глупо и неосмотрительно. Наверняка ночь провел в сторожке у дворника, сунув рубль на водку. Он не выспался и голоден. Лучшее сочетание, чтобы потерять бдительность.

В воротах дома Ванзаров пропустил кухарку, которая возвращалась с провизией с Сенного рынка, пожелал ей доброго дня и даже манерно приподнял шляпу, чем вогнал в краску вологодскую деваху. Демонстративно откинув пальто, он достал карманные часы, проверил, который час, и направился к Екатерининскому каналу. Перейдя через мостик на другую сторону, Ванзаров не спеша, чтобы голодный филер не потерял его, прошелся до трактира Пермякова Ивана Дмитриевича, в котором часто завтракал, когда было время и остатки жалованья.

Половой Бобрин постоянного гостя знал отлично. Тот редко оставлял чаевые, но заслужил уважение: мужчина солидный, ведет себя степенно, отменно вежлив, никогда не «тычет», служит в полиции. Бобрин знал, за каким столиком привык завтракать Ванзаров, держал его свободным. Усадив гостя, он стал спрашивать, чего господни изволит. И тут господин полицейский предложил десять рублей (сколько осталось в кошельке) за мелкую услугу. А завтрак в другой раз: хлеба со стола поест – и довольно. Услуга была столь забавна, а сумма с лихвой покрывала битую посуду. Половой обещал исполнить в лучшем виде.

Невзрачный господин уселся, куда ноги донесли – так он устал. Он был на виду объекта слежки, но это его уже мало беспокоило. Подбежавшему половому заказал чаю с холодной закуской, да поживее, времени мало. Половой обещал мигом. Сняв черную фуражку-московку, господин остался в пальто, так озяб. Он старательно глядел в окно, в отражении стекла наблюдая за объектом, как вдруг рядом грохнуло шумно и звонко. Господин повернул голову. Около стола валялся поднос и осколки разбитой посуды. Половой поднялся с колен и громким голосом стал стыдить его: дескать, как не совестно делать подножку. Шум господину был не нужен. Он попытался утихомирить полового, но Бобрин разошелся, взывал к совести, требовал платить за бой и звал полицию. Господин полез в карман, чтобы заткнуть половому рот купюрой, но тут, как из-под земли, объявился неизвестный, который сунул книжечку департамента полиции и потребовал проследовать в участок для пресечения безобразного поступка. Полицейский в штатском от слов перешел к делу, и не успел хулиган опомниться, как его выдернули из-за стола и потащили к выходу. Локоть его держал стальной захват, половые провожали руганью.

Отойдя от окон трактира, Ванзаров толкнул пойманного к решетке канала, как приговоренного к расстрелу ставят к стенке.

– Кто послал? – спросил он.

Вопрос, заданный спокойным тоном, заставил стянуть с головы фуражку и смять в руках.

– Не серчайте, Родион Георгиевич, не по злу, а совсем обнищал, – ответил человек, улыбаясь жалко и просительно. – Взял грех на душу, знал, что тем и кончится… Нельзя своих водить.

Небритое лицо, по которому сложно составить мгновенный портрет, было смутно знакомо. Приглядевшись, Ванзаров вспомнил, что три года назад, когда пришел в сыск, этот господин изредка появлялся. Он был филером не из лучших. Потом попал в какую-то некрасивую историю с деньгами, его вышвырнули без надежд на пенсию и возврат на службу. Фамилия у него была странно запоминающаяся…

– Вы… Портовый? – попытался Ванзаров.

Жалкий человечек благодарно кивнул.

– Почтовый. Ох, и беда мне с фамилией… Особенно когда в почтовом отделении… Благодарствую, что не забыли-с… Вы-то вон как вознеслись, а я в ничтожестве пребываю…

Бывший филер был противен, как прокисшая каша. Ванзаров не хотел знать ни его жалоб, ни комплиментов.

– Кто послал? – повторил он.

Почтовый вздрогнул, будто замерз.

– Уж простите сердечно, – пробормотал он. – Все от безденежья… Поддался соблазну… ходить за вами Морфей подрядил…

Кличка эта ни о чем не говорила. Среди воров таких не бывало.

– Кто он?

– Ой, дурной человек, злой. – Почтовый вытер нос рукавом куртки. – Страшный человек… Для него убить – что стакан воды выпить… Скрывает, но я-то выяснил, от меня не спрячешься: он из бомбистов, тайный бунтовщик и революционер, хоть и доктор. Я как подумал: денежку возьму, за вами похожу, а потом сдам его охранке, может, прощение заслужу.

– В какой больнице служит?

Бывший филер услужливо кивнул.

– Проверил: в больнице Святителя Николая Чудотворца. Это где душевнобольных держат. Такой гладкий, с виду не скажешь, что бунтовщик. А вот фамилию его не знаю… Но вы-то все распознаете… Говорил ему, не следует с вами связываться. Да и сам не хотел браться… Так ведь на деньги позарился…

– Сколько за меня обещано?

– Триста, – ответил Почтовый и потупился.

Сумма составляла почти три месячных жалованья чиновника сыска. Что можно считать комплиментом: плата достойная. А для филера – гигантская.

– Какую задачу поставили? – спросил недешевый Ванзаров.

– Простейшую: водить вас, знать, где были. Вот я за вами третий день и гуляю. Сил не осталось. Спасибо, что поймали, теперь отдохну…

– Где и когда у вас встреча с Морфеем?

– Сегодня вечером у Матисова моста, со стороны больницы. Видать, не любит господин Морфей далеко от службы отлучаться. Сказал, чтобы был к семи, сам подойдет. Плохой он человек, хоть и доктор, – повторил Почтовый. – Страшно перед ним стоять, взгляд тяжелый, так и душит…

– Что еще для него делали?

Почтовый повел плечами.

– Да все то же. До вас приказано было ходить за чиновником из охранки. До среды за ним ходил. Потом вас было приказано вести…

– Фамилия чиновника из охранки Квицинский?

– Вам и это ведомо? – испугался Почтовый. – Говорил, не надо вас трогать.

– Филерский дневник ведете?

Лицо бывшего филера подернулось улыбкой.

– А то как же, привычка-с.

Ванзарова протянул руку:

– Блокнот.

Тон был таким, что отбивал желание возражать. Почтовый полез за пазуху и вынул грязную книжечку, из корешка которой торчал грызенный карандаш. Полистав записи, Ванзаров узнал график своих передвижений с комментариями в филерском стиле, то есть с яркими кличками. Но самое ценное – перемещения Квицинского занимали всего неделю и обрывались на вечере 27 октября. Записную книжку Ванзаров сунул в карман пальто.

– Пошли, – сказал он, застегиваясь.

Почтовый нахлобучил фуражку.

– Куда изволите?

– 3-й участок Казанской части. Место вам знакомо. Прошу. – Ванзаров указал направление к Офицерской улице.

– А для чего мне в участок, Родион Георгиевич?

– Оформим хулиганский поступок: половому в трактире поставил подножку. Получите сутки ареста и заплатите за разбитую посуду… Вы теперь состоятельный господин, триста рублей заработали. Шагайте.

Вести насильно Ванзаров не собирался. Прикасаться к бывшему филеру было противно, как к дохлой кошке. Сам пойдет. И Почтовый поплелся, кряхтя и жалуясь на судьбу, которая заставила совершить глупость.

47

Дом на Казанской

Доходный дом не самый респектабельный, не чета «Версалю», но в Казанской части считался одним из лучших. Простой публике жилье было не по карману даже на последнем, пятом, этаже, не говоря уже о лучших, втором и третьем. Поговаривали, что лет пятьдесят назад в доме жил друг Пушкина и великий польский поэт Мицкевич, хотя в какой именно квартире, уже никто не помнил. Может, нарочно выдумали, чтобы квартиры сдавать подороже.

Сын домовладельца, Егор Матренов, не в пример своим сверстникам был юношей рассудительным и положительного поведения. Не занимался глупостями, то есть не ездил кутить в частные театры, а изучал коммерческое дело на радость родителю. В юные года Егора привлекали не барышни, а барыши. Он спал и видел, как станет самым богатым домовладельцем столицы, а может, и всей империи. Для этого надо складывать копеечку к рублику, повышать квартирную плату и делать услуги жильцам, чтобы они не вздумали жаловаться на цены, а, напротив, были счастливы. Егор был безнадежно услужливым юношей.

Стоя во дворе этим утром, он только и ждал, кому бы услужить. Прежде устроил головомойку дворнику за плохо метенный тротуар перед домом, хотя дураку понятно: зачем мести, когда скоро лед грязь скроет. Дворник отправился с метлой на улицу, а Егор остался полновластным хозяином двора. Даме, которая спустилась по черной лестнице, явно требовалась помощь. Егор прекрасно знал Ирину Николаевну, впрочем, как и ее слабости, известные всему дому.

– Ах, да, голубчик… Мне нужна… Помощь, конечно, – ответила она на его приветствие.

Егор отметил, что дама выглядит уставшей, будто не выспалась, неопрятно одета и, кажется, в больших сомнениях.

– Что угодно-с, приказывайте, – с отменной вежливостью ответил он.

– Да, конечно… Угодно… Я ведь в дорогу собралась… Уезжаю… Ты знаешь…

– Куда изволите отбыть?

– Ах… Еще не знаю… Куда-нибудь подальше… Мир посмотреть… Так скучно сидеть на одном месте…

Будущий домовладелец, конечно, был наслышан о странностях Ирины Николаевны, но сейчас от нее пахло духами. И ничем иным.

– Желаете вещи спустить и извозчика прислать?

– Да, вещи… Они у меня там… – Она неопределенно махнула рукой. – На лестнице оставила… Снеси вниз, голубчик. Так зачем тебе стараться, прикажи дворнику. Он снесет. Он сильный.

– Ничего-с, мне в удовольствие, – ответил Егор и направился к двери, ведущей на черную лестницу.

Поднимаясь по ступенькам, он заметил темные следы, которые привели на второй этаж, прямо к квартире Ирины Николаевны: опять дворник поленился чисто вымыть. На лестничной площадке стояли три чемодана и корзина. Тут же лежал длинный куль, по виду ковер, завернутый в беленую ткань. Егор подумал, что состоятельные господа возят с собой ковры и заворачивают не в брезент, а в дорогой хлопок. Когда разбогатеет, тоже будет таким манером путешествовать.

Подхватив чемоданы, Егор не ощутил тяжести, как будто пустые. Ему хватило рук зацепить и корзинку. Сбежав вниз, он оставил багаж около Ирины Николаевны и вернулся за баулом. Этот груз оказался настоящим. Егор приподнял с одного конца и понял, что без дворника не совладает. Ковер оказался неподъемным, но показать слабость на виду постоялицы посчитал недостойным. Кое-как пристроившись, Егор подхватил куль под мышку и поволок по ступенькам. Другой конец ковра гулко шлепался о камень. Было тяжело, но дорога шла вниз. Толкнув дверь спиной, Егор выволок тяжесть во двор. Он надеялся, что уж тут дворник заметит, но хитрый татарин упрямо мел улицу.

Из последних сил Егор дотащил ковер, не бросил, а старательно опустил рядом с чемоданами.

– Ох, и тяжелый, – еле дыша, пробормотал он.

Ирина Николаевна задумчиво кивнула.

– Да, тяжело… Я, кажется, забыла нечто важное. Надо в дорогу. Надо вернуться… Голубчик, побудь с вещами, я скоро. – И она пошла к черной лестнице.

Оглядывая багаж, Егор подумал: что за странность? Хозяйка собралась в дорогу, а Наталья, горничная и кухарка, которая держит на себе дом, куда-то подевалась. Наверное, вещи укладывает.

Тут Егор заметил, что баул развязался. Опустившись на корточки, он растянул края ткани. И заглянул.

Услышав вопль, дворник Тагир перестал мести. Точно: хозяйский сынок орет. Да так, словно в него бешеная собака вцепилась. Еще не зная, что стряслось, Тагир кликнул городового Иванова, который топтался на своем посту. Мало ли что…

А то виноват всегда дворник…

48

Офицерская, 28

Пристав подозревал, что не может долго сердиться на Ванзарова, и теперь убедился окончательно. Когда чиновник полиции привел задержанного хулигана, Вильчевский, конечно, побурчал, что сыск занимается не своим делом, участку одолжения не нужны, но штраф в двадцать рублей выписал с большим удовольствием и отправил Почтового в общую камеру, для осознания проступка и непременного исправления. Бывшего филера не узнал или не пожелал узнавать.

Когда надзиратель увел суточного арестанта, пристав подвинул Ванзарову чашку.

– Что, Родион, заварил кашу, – без злобы сказал он, как врач ставит диагноз. – И угораздило тебя этого доктора полоумных наук вызвать… То ли дело наш господин Лебедев. Разве не справился?

Ванзаров пил особый чай пристава, пахнущий шустовским коньяком, чтобы заглушить требования желудка, которого поманили трактиром и оставили без завтрака.

– Муртазину отвезли в лечебницу? – спросил он, уклоняясь от опасной темы.

– Отвез, – ответил Вильчевский, разбавляя свой чай, чем следует.

– Кто принял?

– Ординатор Охчинский. Положили в палату…

– Доктор дал прогноз на выздоровление?

Пристав только рукой махнул.

– Говорит, тяжелый случай. Будут делать все возможное.

– Так к лучшему, – сказал Ванзаров, глотая напиток и не замечая крепости коньяка.

– Это почему же?

– Умалишенных у нас не судят.

Разговор Вильчевскому был неприятен. Он считал, что убийца, безумный или в своем уме, должен нести наказание. А то что же за порядок: кто захочет старушку-процентщицу топориком зарубить, изобразит сумасшествие и пойдет себе гулять в больничном саду. Нет, совершил злодейство – изволь пожаловать на уральскую каторгу, с киркой и лопатой.

– Никак жалеешь хорошенькую горничную? – только спросил он.

Отодвинув чашку, Ванзаров жестом отказался от добавки.

– Дело не в жалости, а в справедливости, Петр Людвигович. Можно ли судить куклу, которую дергают за веревочки?

– Вот, значит, как… Она невинная потому, что сумасшедшая… А в твою умную голову не приходила мысль, что девчонка обманула нас всех: и тебя, и доктора московского, и даже господина Лебедева? Взяла и разыграла из себя полоумную. Заранее продумала и с холодным сердцем убила бедную Елизавету Марковну. Тебе мадам Пират не жалко? Она не взывает к справедливости?

Вильчевский говорил, что думал, со всей армейской простотой, в чем было его большое достоинство. К счастью, о нем не догадывался.

– В убийстве мадам Рейсторм для Муртазиной нет никакого смысла, – ответил Ванзаров. – Скорее можно предположить, что она убила Квицинского.

– Вот как? – пристав забыл подлить в чай заварки, хлебнул крепкое и не поморщился. – Для чего?

– Чтобы не попасть на сеанс гипноза и не проговориться, – ответил Ванзаров. Под действием чая логика оживилась и явила идею. – Но если предположить обратное…

Пристав слыхал о способности Ванзарова впадать в прострацию среди бела дня и сейчас наблюдал нечто подобное, что сильно его заинтересовало.

– Что обратное, Родион? – шепотом спросил он.

– Неизвестно, что делала Муртазина остаток дня 29 октября… Она умная и сообразительная. Могла догадаться, с какой целью Квицинский приходил к ней. Могла сама поехать к гипнотисту, которого нашел Квицинский. – Ванзаров размышлял вслух, не замечая этого. – Поехать, чтобы узнать то, что она могла не помнить… Вернее, ее заставили забыть… Спросите меня: зачем?

– Зачем, Родион?

– Чтобы найти вещь, которую могли спрятать в доме мадам Рейсторм, а Муртазину заставили забыть об этом. Идеальный сейф: человек хранит то, о чем не догадывается.

– Ну, прибежала на гипноз, рассказала, а дальше?

Заниматься с приставом майевтикой, то есть рождением истины по методу Сократа, когда на простые вопросы даются простые ответы, было трудно. Ванзаров тряхнул головой, в которой витала дымка шустовского.

– Тот, кто ввел в гипноз Муртазину, узнал нечто важное. Мог сообразить, что вещь нужна ему самому, – ответил Ванзаров.

– Что за вещь?

– Изобретение покойного Иртемьева.

– Механизм какой-то чудной?

– Глупость. Вернее, опасная иллюзия. Многие в нее верят. К сожалению.

Вильчевский ничего не понял, но многозначительно кивнул.

– Выходит, гипнотизер надоумил Муртазину зарезать Елизавету Марковну? – спросил он. – Старушка чем мешала?

– Могла знать нечто важное.

– А горничная стала резать ее кортиком, чтобы добиться признания?

– Благодарю, Петр Людвигович, – сказал Ванзаров, вставая и оправляя сюртук.

– Рады стараться, ваше благородие, – ответил пристав. – А что я такого сделал?

– Указали на логическую петлю: если бы Муртазина решилась вырвать признание у мадам Рейсторм, она бы не поехала к гипнотисту. Все прочее теряет смысл, включая разыгранное безумие…

– Что же остается? – растерянно спросил Вильчевский.

– Очевидный вывод: кто-то побывал у них на квартире, чтобы задать Елизавете Марковне простые вопросы. Попытался погрузить в гипноз, старушка оказалась крепким пиратом, не поддалась. Тогда Муртазиной приказали резать ее кортиком. Но и это не помогло. Мадам Рейсторм умерла, ничего не выдав. После чего обработали мозги Муртазиной. Результат вам известен.

– Лучше бы этого не слышал, – от души сказал пристав, налил чистого коньяку и опрокинул в глотку. – Как будешь искать фокусника?

Тут несчастного Вильчевского окончательно сбили с толку: Ванзаров захотел наведаться в мертвецкую. Отказать в невинной просьбе было нельзя. Взяв ключи, пристав отвел в холодное и темное помещение. Он думал, что чиновник сыска желает осмотреть тело мадам Рейсторм, но Ванзаров разложил одежду Квицинского и стал рассматривать его жилетку. В руках у него была восковая фигурка, которую он прикладывал к пуговицам. Затем Ванзаров попросил посветить и поднес фигурку к волосам трупа. Вильчевский зажмурился, слушая неприятное шуршание.

– Доволен? – спросил он, когда запирал мертвецкую.

– Господин Лебедев осмотрел тело мадам Рейсторм? – спросил Ванзаров, пряча фигурку. Все эти сыскные секреты, ничего только не расскажет.

– Такой дотошный, что удивления достойно, – с уважением ответил Вильчевский. – Вчера вечером тут занимался, долго корпел. Вышел чрезвычайно довольный, насвистывал и сигарку изволил прикурить. Наверняка подтвердил очевидное…

– И такое возможно.

Поблагодарив пристава за чай, Ванзаров поднялся в приемное отделение. Чиновники кивали, выражая радость его появлению, сам начальник сыска справился о здоровье, но пролетку не дал. Чего и следовало ожидать.

Проверив разыскные альбомы и картотеки политических, Ванзаров не нашел никого с кличкой Морфей. Или безвестный доктор еще не попадал в поле зрения полиции, или кличка была придумана специально для Почтового, или же бывший филер неумно соврал, что вскоре выяснится.

Ванзаров еще успел телефонировать в отряд филеров, чтобы Курочкин отправил агента взять под наблюдение дом на Миргородской и мадам Штальберг, как в сыск буквально влетел Вильчевский. Пристав был зол не на шутку.

– Заварили-таки кашу! – крикнул он, топнув сапогом и плохо владея собой. – Милости прошу расхлебывать!

Чиновники сыска усиленно взялись за бумаги. В наступившей тишине только перья скрипели. Кому расхлебывать кашу, и так было ясно.

49

Угол рек Мойки и Пряжки, 1

Происшествие было экстраординарное. Проводя утренний обход, Охчинский обнаружил в палате только одну больную. Куда делась другая, не мог сказать никто: ни дежуривший санитар, ни младший доктор Садальский, ни даже сторож во дворе. Окно было распахнуто, причем тугой шпингалет рамы вырван, в палате стоял жуткий холод. Новенькая в каталепсии, привезенная полицией, замерзла так, что ей пришлось делать срочные согревающие процедуры. На постели пропавшей остались одеяло с подушкой, но не было простыни. Если бы она бросилась в окно, тело нашли бы внизу. Но его не было. Оставалось предположить, что дама улетела ночью на простыне.

Хуже всего, что пропала мадам Иртемьева, к которой охранное отделение приказало никого не подпускать. Все это было столь странно, что Охчинский не решился доложить главному врачу больницы, господину Чечотту, а Садальскому приказал держать язык за зубами, если не хочет потерять место. Его вину в исчезновении пациентки еще предстоит установить.

Ординатор сидел в кабинете и наделся, что беда как-нибудь сама разрешится, если других средств лечения не остается. Вежливо постучали, он разрешил войти. На пороге появился приятный господин в черном пальто. Он вежливо поклонился.

– Имею честь видеть господина Охчинского?

– Что вам угодно? – ответил ординатор, прикидывая, кто бы это мог быть.

– Позвольте представиться: доктор Погорельский, Мессель Викентьевич, – ответил гость и еще раз поклонился.

Фамилию Охчинский слышал. Кажется, толковый специалист, занимался эпидемиями и гипнозом. Что-то такое печатал по глупейшей тематике животного магнетизма, однако производит приятное впечатление. Ординатор предложил садиться и спросил, чем может быть полезен коллеге, так сказать.

– Для начала разрешите передать привет от нашего общего учителя, профессора Тихомирова, – сказал Погорельский, склоняя голову. – Алексей Игнатьевич просил узнать, насколько действенной оказалась методика, которую вам показал на пациентке…

Напоминание заставило Охчинского натянуто улыбнуться: он так и не смог вспомнить ни визита дорогого учителя, ни методику, которая ему была показана. А теперь еще и мадам Иртемьева испарилась…

– Передайте профессору, что результат обнадеживающий, – сказал он. – Когда будет время, расскажу ему подробности лично…

– Прекрасно. – Доктор Погорельский вальяжно закинул ногу на ногу. – У меня сообщение от нашего общего учителя… Профессор хочет вас предупредить.

– Предупредить меня? – переспросил Охчинский. – О чем же?

– Простите, неверно выразился: не предупредить, а предостеречь…

– Что-то случилось?

– Пока еще нет, но может. – Погорельский со стулом подвинулся ближе. – Профессор просил сохранить медицинскую тайну.

– Ну, разумеется, – ответил Охчинский. – А в чем, собственно, дело?

– Не так давно у профессора был пациент, который страдает необычной формой шизофрении: он вообразил себя сыщиком сыскной полиции. Причем ищет убийц какого-то воображаемого человека среди врачей-психиатров…

– Оригинальный случай…

– Профессор потратил несколько сеансов, но улучшение не наступило. Больной упорно изображает из себя сыщика. Так как он не слишком опасен, Алексей Игнатьевич посоветовал родным не класть несчастного к вам в больницу.

Охчинский заинтересовался, как доктор, который столкнулся с чем-то новым.

– Да, необычный случай. Не припомню такого.

– Должен признаться, что этот господин побывал у меня на приеме, – сказал Погорельский. – Мои сеансы гипнотизма оказались бессильны ему помочь.

– Из такого навязчивого состояния тяжело выйти.

– В том-то и дело… Профессор в этом окончательно убедился… Просил передать: этот господин может нагрянуть к вам в поисках убийцы.

– Нам не привыкать, – ответил ординатор.

– Разумеется. Профессор просил вас, Константин Владимирович, принять возможные меры, чтобы немного подержать беднягу у себя. Небольшой курс терапии ему точно не повредит.

– А родные не будут возражать?

Доктор Погорельский развел руками.

– Что вы, коллега! Они будут рады, если вам удастся помочь несчастному.

– Конечно… Разумеется… Передайте профессору, сделаю все возможное… Как фамилия больного?

– Ванзаров, Родион Георгиевич, – ответил Погорельский. – Будьте начеку: он хитер, чрезвычайно ловок и убедительно изображает сыщика. К тому же обладает большой физической силой, без помощи санитаров совладать с ним будет трудно.

– Ничего, найдем методы и на сыщика, – ответил Охчинский.

Поговорив еще с четверть часа, они расстались друзьями.

Погорельский уносил ответный привет для профессора и обещал вскоре заглянуть, чтобы поделиться опытом гипноза, что Охчинского чрезвычайно интересовало. Особенно в нынешнем положении.

50

Дом на Казанской

Двор походил на греческий амфитеатр. Вместо каменных скамеек для зрителей имелись окна кухонь, спален и кабинетов. Зрители уже заняли места. Горничные, кухарки, молоденькие барышни, а кое-где и хозяйки семейств торчали в окнах, пытаясь узнать, что же там случилось, отчего набежали городовые и виднеется фигура самого участкового пристава. Спектакль выглядел не слишком зрелищным. Наоборот, скучным: ничего любопытного вроде драки или горения мусора не случилось, однако присутствие во дворе полиции держало у окон.

Самые нетерпеливые отправили прислугу разузнать, что стряслось. Горничные вернулись ни с чем: городовые приказали не совать носы, куда не следует, что только разжигало женское любопытство. Тут надо заметить, что женское любопытство, в отличие от научного любопытства Лебедева и сыскного любопытства Ванзарова, – вещь чрезвычайно полезная. Если криминалист или чиновник полиции жаждут узнать всего лишь истину или раскрыть преступление, то любопытство женское дает тему для разговоров с подругами, то есть краеугольный камень существования любой дамы. Если у дам, конечно, имеются краеугольные камни, кроме камней в кольцах и серьгах.

Зрительницы терялись в догадках. Они наблюдали, как сын домовладельцев, милый Егорушка, сидел на дровянике, а пристав что-то у него допытывался. Обходительный юноша покачивался и мотал головой. Посреди двора виднелось несколько чемоданов, корзина, прикрытая платком, и лежал большой куль, замотанный ковром. Около него присел какой-то господин с роскошными усами, это дамы сразу отметили, как и его довольно симпатичную внешность. Те же, кому была видна его спина, обратили внимание, какая она крепкая и ладная.

Господин в цивильном пальто присел на корточки перед кулем, рассмотрел что-то внутри, чего не было видно из окон потому, что мешали края ткани, и поманил кого-то. Городовой подвел к нему дворника Тагира. Начиналось что-то самое интересное, зрительницы приникли к оконным стеклам. Татарин стянул шапку, присел рядом с господином и заглянул внутрь куля. Ах, как много отдали бы зрительницы, чтобы узнать тайну, уже известную дворнику. Затаив дыхание, они следили, как дворник что-то рассказывает симпатичному господину, но не слышали слов, а по губам читать не умели. Оставалось дождаться, когда полиция уйдет, и уж тогда Тагир выложит все начистоту. Не лопнуть бы от любопытства. Дамы и кухарки, уткнувшись носами в стекло, терялись в догадках.

Дворника Ванзаров отпустил. Подошел пристав. За ним держался Можейко, которому первому довелось заглянуть в куль. Помощник пристава не имел права выказать слабость и только мотал головой, отгоняя видение, что стояло перед глазами и не желало исчезать. Он пытался забыть, но снова и снова видел пустые глаза, обращенные к нему, отвалившийся рот и другую раззявленную пасть, черным полумесяцем рассекавшую горло. Картина столь сильно врезалась в мозги потому, что помощник пристава слишком легкомысленно заглянул туда, где должен был находиться ковер. Придется вечером лечиться в трактире…

– Что говорит сын домовладельца? – спросил Ванзаров.

Вильчевский сердито дернул подбородком.

– Язык потерял, бедняга. Нужно рюмки две, а то и три, чтобы пришел в чувство… Дворник-то опознал?

– Горничная Наталья. Служит в квартире на втором этаже. Говорит, чемоданы принадлежат хозяйке горничной Ирине Николаевне и ее мужу. Дворник видел, как юноша принес их, потом приволок куль… На земле след от двери черной лестницы…

Пристав, конечно, не обязан знать всех жителей своей части, но это семейство было известное: почтенные, уважаемые господа. И вдруг такое…

– Что натворили, – проговорил он, как будто знал виноватых.

– Надо подняться в квартиру, – сказал Ванзаров. – Зайдем с черной лестницы.

Он направился к крашеной двери, разглядывая утоптанную землю двора. Вильчевскому ничего не оставалось, как последовать за ним.

Поднимаясь по ступенькам, Ванзаров указывал на следы.

– Видите?

Пристав видел только грязь плохо убранной лестницы. Происшествие сильно расстроило его. Не очередным зверством, а тем, что на участок снова свалилось мутное дело, с которым непонятно как быть.

– Следы женской ноги, – не унимался чиновник сыска. – Вот широкие мазки, явно волокли куль…

Вильчевский предпочел бы ничего этого не видеть. Он и сам стал замечать странные, почерневшие отметины, отчего только больше сердился: не любил, когда его тыкали носом. Особенно сыск.

На лестничной площадке Ванзаров остановился.

– Господин Можейко, вы бы шли на свежий воздух. А то нас ждет не самое приятное зрелище, – сказал он.

– Ничего-ничего… Я ничего, – пробормотал помощник пристава, которого уже мутило.

– Иди уже! – прикрикнул на него Вильчевский, скрывая раздражение. – Не хватало еще тебя в чувство приводить.

Можейко счел окрик приказом, который надо исполнять немедленно, и с большим облегчением сбежал с лестницы.

– Будьте готовы, Петр Людвигович, картина преступления не порадует, – сказал Ванзаров, берясь за ручку двери.

– Всегда готов, – буркнул пристав. – Вам откуда известно?

– Когда режут горло, выливается много крови, – последовал ответ. – Судя по цвету кожи, жертва обескровлена полностью.

На память невольно пришло, как в деревне режут свинью, подвесив за ноги и полоснув по горлу… От мерзости Вильчевского передернуло, хорошо под шинелью не заметно.

– Все-то тебе, Родион, наперед известно. Не тяни.

Ванзаров распахнул дверь.

Как часто бывает в петербургских доходных домах, на черную лестницу выходила кухня. На плите стояли кастрюли и сковорода, самовар, готовый к растопке, сверкал начищенным боком. Ведра, полные воды, ожидали готовки. Печь топилась и потрескивала поленьями. На кухне царил порядок, какой устроит для себя умелая кухарка. Только на полу кухни, деревянном и крашеном, широко растеклась лужа темно-пурпурного цвета. От нее отходили следы и широкая полоса, какую мог оставить куль. У края лужи валялся большой поварской нож. Бурое вещество подсохло. Запах от него стоял такой, что пристав зажал нос.

– Мать честная, – пробормотал он. – Это что же такое…

Вопрос не требовал ответа.

– Горничная собиралась готовить завтрак, – ответил Ванзаров. – Ее ударили по горлу ножом. Рана, как видели, широкая и глубокая. Наталья упала и умирала на полу, истекая кровью. Удар был неожиданным.

– Почему так решил? – спросил пристав, чтобы отвлечься от зрелища.

– На кухне порядок. Нет следов, что она пыталась защищаться или бежать от убийцы. Наталья подпустила к себе убийцу потому, что это был домашний человек. Никто чужой к ней не подходил.

– Ну, это нельзя утверждать наверняка.

– Можно, – ответил Ванзаров. – Убить кухарку имеет смысл сразу в прихожей, как только откроет парадную дверь, чтобы не могла помочь хозяйке.

Вильчевский выразил несогласие.

– А если это ее дружок пришел через черную лестницу? Приревновал и прикончил.

– Разумное предположение. Только Наталью замотали в простыню и вынесли с чемоданами во двор. Ни одному дружку-ревнивцу такое не придет на ум.

Очевидную ошибку пристав счел за лучшее пропустить.

– Чего тут стоять, идем в комнаты, – сказал он и пошел вперед, старательно обходя засохшую лужу. Ванзаров последовал за ним.

Они вошли в гостиную. Ирина Николаевна сидела в дорожном костюме на краешке кресла, сложив рук на коленях, как ученица. Вошедшим не удивилась, как будто ждала, кивнула.

– А, господа… Очень хорошо… – проговорила она, болезненно улыбаясь. – Не могу понять, куда запропастилась Наталья… Отправила ее за провизией… Мне в дорогу надо… Куда делась это глупая девчонка…

Судя по лицу, которое Ванзаров видел, «девчонке» было далеко за тридцать.

– Собрались в дорогу, Ирина Николаевна? – спросил он, за что получил тычок от пристава: нельзя же проявлять такое бессердечие.

Дама повела голову на его голос.

– Да, пора-пора в дорогу… Засиделась на одном месте… Чемоданы мои собраны и уже во дворе, Егорушка их принес…

– Вместе с чемоданами находится куль, завернутый в простыню.

– Куль? Завернутый? – Дама как будто не понимала, что от нее хотят. – Ах это… Это мне надо с собой… В путешествие…

От жалости и злости пристав готов был кусать кулак. Все ясно: бедняжка тронулась умом. И как Родион не понимает… Какая бесчеловечность…

– Ваш супруг давно ушел? – продолжил Ванзаров, не зная жалости.

– Супруг? – Ирина Николаевна, кажется, не понимала вопроса. – Ах это… Его не было с вечера… Опять дела и дела…

Допрос пора было пресечь. Вильчевский решительно дернул Ванзарова за рукав. Но тут из прихожей донесся звук открываемой двери, и в гостиную вошел хозяин дома, источая ароматы одеколона. Увидев чужих, он замер, как будто его поймали на месте преступления.

– Господа, что это значит? – строго спросил профессор Тихомиров.

51

Гороховая, 2

Полковник пребывал в тягостных раздумьях. С одной стороны, он не мог отрицать: Крашевская правильно угадала, у кого спрятано нечто ценное. Он тщательно изучил записки с фотографиями из саквояжа Иртемьева и пришел к выводу, что они не дают прямой разгадки, но имеют прямое отношение к машине страха, что тоже говорило о весомом результате сеанса. Зная то, что не знал Ванзаров, Пирамидов был уверен: никто из его людей или охраны крепости не мог сговориться с Крашевской. Да и сама она не знала, что будет подвергнута гипнозу. Тут было чисто и надежно. Он еще вспомнил, как Квицинский часто объяснял неудачи сеансов: спиритические силы никогда не дают точных ответов, их не следует понимать впрямую. Мадемуазель Крашевская ответ дала, и ответ правильный, в зыбких границах спиритизма.

Убеждая себя в верности действий, полковник не мог не видеть странности в том, что Ванзаров стащил саквояж. Вывод был простой: Ванзаров еще неделю назад, имея неограниченные возможности хозяйничать в доме Иртемьева, собрал записи и фотографии, которые его интересовали. Возможно, не из дурных побуждений, а ради научного интереса или простого любопытства. А то, что Ванзарову удалось убедить полковника в невиновности, как раз говорило против него: наверняка у чиновника сыска есть способности к гипнозу. Ничем иным нельзя объяснить, что Пирамидов его отпустил, еще вынужден был выкручиваться. Придя к такой мысли, полковник убедился: Ванзаров хитер и опасен.

Размышления были прерваны помощником Соколом, который вбежал в кабинет с таким лицом, будто в охранку прибыл министр МВД. Он сообщил новость, которая заставила полковника выйти из-за стола и одернуть мундир.

– Проси, – приказал он.

В кабинет вошла дама, модно и дорого одетая. Глаза ее чуть прикрывала легкая вуаль на меховой шапочке, не мешавшая видеть лицо. Пирамидов щелкнул каблуками и отдал официальный поклон.

– А, Владимир Михайлович, как я рада вам, – сказала она с простой и обворожительной улыбкой, какая полагается даме высшего света.

– К вашим услугам, мадам… – И он назвал ее по фамилии мужа. Действительно, познакомиться с женой самого высокого начальника – счастье. Что тут скажешь.

Мягким движением руки она отменила официальность.

– Прошу вас, Владимир Михайлович, к чему эти церемонии…

Тут Пирамидов вспомнил, что не предложил даме сесть, а она не может нарушить правила приличия. Он засуетился, выхватил кресло и предоставил гостье. Сев, она расправила юбку и улыбнулась.

– Я приехала к вам совершенно неофициально, можно сказать с преступным умыслом. Если что, можете меня арестовать. – Полковнику протянула тонкие кисти рук, затянутые в дорогие перчатки.

– Что вы, Адель Ионовна, и в мыслях не было, – отвечал полковник светским манером. – Слухи о нашей строгости – только слухи. Уж поверьте, настоящих преступников мы и пальцем не тронем. Так чем могу быть вам полезен?

Она предупреждающе подняла хорошенький пальчик.

– Только под большим секретом.

– Разумеется, мы умеем хранить тайны…

– Рада слышать. – Адель Ионовна оправила вуалетку. – Дело в том, что завтра у нас в доме состоится приватный сеанс спиритизма. На него приглашены… Ну, вам я могу открыть имена гостей…

Полковник узнал, что завтра вечером в доме на Таврической улице соберутся высшие лица МВД, а быть может, и сам министр. Он о таком событии узнает буквально случайно. Как мило… С другой стороны, нашлось весомое подтверждение, что в верхах к спиритизму проявляют нешуточный интерес. А может быть, и выше… Как жаль, что Квицинского больше нет. Так нужен…

– Сеанс будет непростым, – продолжила Адель Ионовна. – Ради него в столицу приезжает молодой, но очень талантливый медиум из Варшавы Янек Гузик. Слышали о таком?

– Разве месье Гузик приезжает? – спросил Пирамидов, не скрывая сомнений.

– Конечно, приезжает инкогнито! – ответила она и помахала ручкой. – А, я понимаю, с чем связан ваш вопрос. Я знаю, что кто-то из ваших чиновников решил сам пригласить Гузика, уговаривал и упрашивал его. Но пан Гузик умеет видеть намерения людей. Он разгадал, что этот человек хочет использовать его в своих целях, и отказал. Более того, даже не думал отвечать на его приглашения. Такая наивность! Но прошу вас, не наказывайте вашего чиновника, уверена: он действовал из лучших побуждений…

– Что вы, разве можно наказывать за лучшие побуждения, – ответил полковник.

Открылась глубина предательства: милейший Леонид Антонович задумал перепрыгнуть через голову своего начальника. Надо отдать должное: задумано красиво. Привести к высшему начальству медиума из Варшавы, устроить сеанс и показать, какой он ловкий и умелый чиновник. Чего доброго, на этом сеансе можно найти место нахождения машины страха и преподнести начальству на блюдечке… Нет, Квицинский, конечно, подлец, но какой ум. Как умело спланировал. Только обломилась тонкая веточка: Гузик его раскусил много раньше и водил за нос… Что ни говори, а спиритизм – сила. Людей, видит насквозь…

Мысли эти пронеслись в голове полковника вихрем и оставили приятное ощущение: не зря он подозревал ложь в Квицинском.

– Вы чудесный человек, Владимир Михайлович!

Он поклонился. Хорошо, что мадам неизвестно, насколько он чудесный.

– Итак, Гузик приезжает, – напомнил Пирамидов. – Что требуется от нас: обеспечить ему негласную охрану?

Адель Ионовна сделала умное выражение хорошенького личика.

– Что вы! Мне и приезжать бы не пришлось. Александр Ильич сам бы вас попросил о таком одолжении…

Мадам явила чисто женскую наивность: начальство не просит, а приказывает.

– Если не охрана, тогда что же?

– Вам известно, как проходит спиритический сеанс? – спросила она.

Полковник достаточно наслушался об этом от бывшего помощника.

– В таком случае вам известно, что для большого сеанса медиуму требуется сенсетив и магнетизер. Сенсетив у нас есть. А вот магнетизером пан Гузик требует некую мадемуазель Крашевскую… Считает ее одной из самых сильных магнетизеров, каких встречал. Мы стали разыскивать, и тут Александр Ильич узнает, что она содержится в крепости… Вообразите: она ваша арестантка!

В голосе Адель Ионовны была радость. А вот Пирамидову было не до смеха. Он понял, куда клонит супруга его начальника: привезти на сеанс арестованную. Как раз в манере Александра Ильича: сам, дескать, ни о чем не знает, ничего не просит, а что жена приехала с просьбой, так это его не касается.

– Что же от меня требуется? – спросил он самым невинным образом.

Адель Ионовна сложила на груди ручки.

– Милый, милый Владимир Михайлович! Могу упасть вам в ноги и упросить отпустить вашу арестантку, уж не знаю, что она натворила, на один вечерок к нам. Под вашим надзором, разумеется… Иначе пан Гузик откажется проводить сеанс…