Так просто Аполлон Григорьевич не желал отказываться от идеи. Раз уж случайно ее родил.

– Куда угодно! – возразил он. – Как думает женщина: главное – получить – а там видно будет… Жадность…

Ванзаров кивнул:

– В таком случае пытки и смерть мадам Рейсторм совсем не имеют смысла.

– Почему?

– У Муртазиной было сколько угодно времени, чтобы обыскать квартиру: мадам Рейсторм спала круглые сутки под опиумом, – ответил Ванзаров. – Ломал пальцы и душил тот, кто слишком спешил, раз гипноз не подействовал на мадам. При этом убийца совсем не знал, каким стальным и властным характером обладала Елизавета Марковна. Что было отлично известно ее горничной.

Только из нежелания согласиться с еще одной проигранной партией, Лебедев заявил, что доказательства не слишком убедили, и, прерывая спор, рассказал, как они с Токарским посетили нотариуса: Клокоцкий под гипнозом тоже рассказал о визите Иртемьева, хотя бы без страданий, какие достались господину Прибыткову. Ванзаров не выразил ни радости, ни удивления, как будто знал заранее.

– Господин Токарский не слишком утомился, помогая сыску? – спросил он.

– Хотите, чтобы он провел гипноз над мадам Тихомировой? – оживился Лебедев.

Испытывать судьбу еще раз Ванзаров не захотел. Помощь московского доктора была нужна в ином. Он рассказал про господина, запевшего петухом, о даме, жевавшей шляпку, и учителе латыни.

– Надо выяснить, у какого доктора они побывали на приеме, – продолжил Ванзаров. – Об этом знает председатель Общества экспериментальной психологии.

– А, этот шарлатан Вагнер! – вскричал Аполлон Григорьевич, который не мог простить Вагнеру предательства классической науки и переход на сторону спиритизма.

– Именно он. Господину Бурцову это известно, но он тщательно скрывает.

Упомянуть судебного следователя, как помахать красной тряпкой перед носом быка. Лебедев дал клятву, что если Токарскому не удастся, то он вырвет у Вагнера признания. Даже если для этого понадобится каленое железо.

– А в уплату сообщите мне: что зашифровано в записной книжке Квицинского, – потребовал он и предъявил объект любопытства.

Ванзаров взял книжечку с листками, смятыми высыханием. Он надеялся, что криминалист забудет, но надежды оказались тщетны. Все тайное должно было стать явным. И никак иначе.

– Шифра нет, только сокращения, – сказал он, перегибая загрубевшие странички. – «МК» – это медиумический кружок, «М-а» – Муртазина, «Т-в» – Тихомиров, «КР» – крепость, «В-т» – наша общая знакомая мадемуазель Волант, то есть Крашевская, «Г-к» – Гузик, «Об./Г-к.» – обед с Гузиком, «СГ» – сеанс гипноза, «Варш» – Варшавский вокзал, «Дн/Р.» – ужин в «Дононе» с цыганкой Радой… Сокращение «С-й» пока не знаю… Ну и так далее… Ничего интересного…

Мелкое жульничество Лебедев не прощал. Выхватив записную книжечку и развернув ее на завтрашнем дне, 1 ноября, предъявил запись.

– Это что такое: «ΑΩ»?

– Альфа и омега, – неохотно ответил Ванзаров. – Как вам известно.

– И что означает?

– Вероятно, планы господина Квицинского.

– Почему перед альфой и омегой стоит «ВО»? – не унимался Аполлон Григорьевич. – Что это такое?

– На этот счет есть разные предположения, – сказал Ванзаров. – Лучше скажите, Аполлон Григорьевич: вам попадалась кличка Морфей?

В соседней комнате криминалист держал картотеку преступников, но и без нее ответил уверенно: никогда не встречал подобной клички. Уголовные и политические предпочитают что попроще.

Ванзаров заторопился. Удержав его, Лебедев казался непривычно серьезен.

– Уж не знаю, что вы там ищете, но прошу вас, друг мой, будьте осторожны… Могу не успеть вытащить вас с того света опять. А одному мне здесь будет тоскливо: слишком много глупцов развелось… Берегите себя, не лезьте на рожон…

Чиновник сыска ничего не мог обещать.

54

Невский проспект

Молодой человек, модно и дорого одетый, вызывает повышенный интерес. Яцек, давно мечтавший прогуляться по главному проспекту столицы, оказался в центре особого внимания. Как только он вышел из гостиницы, извозчики стали приглашать прокатиться, обращаясь к нему «пан», будто угадав поляка, что Яцеку льстило. Он выбрал самую новую пролетку, уселся эдаким франтом и тихим ходом лошадки доехал до Невского, до которого пешком было пять минут. С него содрали тройную цену, но Яцек об этом не догадывался, считая нормальным столичную дороговизну. Он сошел у Казанского собора и отправился совершать «спацер», то есть прогулку.

И тут же заметил взгляды, которые обращались именно к нему. Яцек знал, что самые красивые девушки живут в Варшаве. Но здесь, на Невском, чуть было не отказался от своего мнения. Такие красавицы попадались ему. И все, как одна, улыбались столь таинственно и маняще, что у Яцека заколотилось сердце. Неужто он имеет такой успех у столичных дам? Как чудесно. Впрочем, дамы не только улыбались. Одна или две подмигнули ему и сделали жест, словно звали за собой. Яцек, конечно, мечтал окунуться в роман и сгореть в любви дотла, но вот так сразу нырять не решился, надо же хоть немного посмотреть Петербург. Он шел дальше, кланяясь на призывные взгляды и не подозревая, что сгорать не требовалось, а получить любовь можно было за вполне сносную цену, причем уходить далеко от Невского не пришлось. Бланкетки держали квартиры поблизости.

Проходя мимо огромного Гостиного двора, Яцек не позволил себе заглянуть в яркие магазины, чтобы не потратить наличные деньги, которых было совсем мало. Покупку подарков отложил на последний день, когда можно будет не считать копейки. Он перешел Садовую улицу и вышел к саду, в котором виднелся памятник, как он знал, императрице Екатерине. И тут случилось странное. Яцеку стали улыбаться молодые мужчины. Да так нежно, что окончательно смутили варшавского юношу. Господа делали пальцем какой-то знак, которого Яцек понять не мог, и подмигивали. Это было столь странно и непривычно, что Яцек невежливо опустил взгляд и поскорее пошел прочь. Господа не отставали.

– Не желаете в баньку у Красного моста? – услышал он за спиной.

От страха Яцек не разобрал слов и уже совсем решился бежать, когда сзади кто-то крикнул: «Пошел прочь, тетка!» Раздались возмущенные возгласы, но преследователь отстал. Яцек обернулся.

– Пан Бронислав! Как рад вас видеть! – искренне соврал он.

Старший товарищ отряхивал перчатки, будто испачкался.

– Петербург не Варшава, – сказал он, оглянувшись на мужчин, которые отходили от них, возмущенно переговариваясь. – Изучить город по книгам нельзя… Опасность подстерегает на каждом шагу…

Яцеку стало стыдно. Да, он, как мальчишка-школяр, сбежал, стоило пану Брониславу отлучиться. И вот расплата. Он покаялся и принес извинения: ведь так скучно сидеть третий день в номере, глядя на модную одежду в шкафу. Юноше так хочется посетить театры, пройтись по набережным, посмотреть императорский дворец… Кстати, нельзя достать билеты в Александринский театр или оперу?

Пан Бронислав обещал, как только закончат дело, чем сильно обрадовал Яцека. Он был столь добр, что разрешил прогуляться обратно до гостиницы пешком.

– Пан Бронислав, а почему вы назвали того господина «тетка»? Или я неправильно понял слово?

Объяснение оказалось столь простым, что щеки Яцека загорелись от стыда. А может, холодный ветер надул. Юноша дал себе слово, что не позволит себе убегать из гостиницы, раз на улицах столько неожиданностей.

55

Дом на Миргородской

Курочкин, как обычно, появился ниоткуда. Доложил, что объект наблюдения задержан при попытке бегства с чемоданом и большим узлом. Находится в дворницкой, под арестом.

– Цыганским проклятием угрожала? – спросил Ванзаров.

– Путь попробует, – ответил филер столь спокойно, будто частенько принимал участие в турнирах колдунов, где дерутся не шпагами, а проклятиями.

Рада забилась в уголок между шкафом и стеной. Поджала ноги под сиденье шаткого венского стула, скрестив на груди руки и глядя на вошедшего чиновника сыска исподлобья. Перед ней стоял чемодан, который наверняка принадлежал покойному мужу и знавал лучшие времена и рестораны Ниццы. Черная шаль с красными цветами превратилась в узел, какой закидывают за спину в дороге, чтобы руки были свободными. Несмотря на спешные сборы, волосы Рады были гладко причесаны, она была в сером платье без кружев. Так одеваются домашние учительницы.

Сняв шляпу, Ванзаров отдал глубокий поклон.

– Прошу простить, мадам Штальберг, что задержали, – сказал он. – Это вынужденная мера, чтобы вы не совершили ошибку.

Рада недобро усмехнулась. Даже в кривой улыбке лицо ее оставалось красиво. Как брильянт в куче мусора.

– Обо мне заботишься, полицейский?

– Нет, о себе.

Ответ сбил с толку и заставил поерзать на стуле. Рада готовилась совсем к другому: биться до конца, а если придется – ногтями. Вместо драки – вежливые раскланивания.

– Неужто? – только дерзила она.

– Так точно, мадам. – Ванзаров опять поклонился. – Если бы сбежали, пришлось объявить вас в розыск. Вас нашли бы, допрашивали в полиции, чтобы убедиться в вашей невиновности. Зачем такие хлопоты? Мне они не нужны. Продолжайте петь в «Аркадии» для нижегородских купцов. Это лучшее доказательство вашей невиновности. В которой я не сомневаюсь.

В него впились черные цыганские глаза, от которых можно потерять голову, если она недостаточна крепка.

– Ты правду говоришь? – робко спросила Рада.

– Чтобы обманывать, цыганки должны разбираться в людях, видеть их слабости и недостатки. Вы должны сказать: правда или нет.

Она вскочила и подошла так близко, что почти коснулась его грудью. Не мигая, Рада всматривалась в его глаза, что редко кому было позволено.

– Ты похож на моего мужа, – вдруг сказала она и отшатнулась. – Такой же добрый и наивный. Ты чистый, к тебе грязь не липнет… Как же ты, такой, в полиции служишь.

Потребовалось собрать в кулак всю силу духа, накопленную за изучением греческих философов. А объяснять причины, почему он сменил академическую карьеру на сыск, было не к месту.

– Подтверждаю: вас ни в чем не обвиняют, – сказал Ванзаров. – Вы совершенно свободны, вам не запрещено покидать столицу. Могу донести чемодан и узел до квартиры…

Для пущего эффекта Ванзаров толкнул дверь, от которой отпрянул Курочкин. Как часто бывает с женщинами, Рада повела себя наперекор: уселась на стул, закинув ногу на ногу так, что из-под юбки высунулся носок ботиночка.

– Значит, уверен, что в смерти того человека нет моей вины?

– Факты указывают, – сказал он. – На встрече с Квицинским отрезали у него пуговицу. Когда отрезали клок волос, он заметил, схватил вас за руку. Вырвались и убежали. Сделали восковую куколку, напичкали ее цыганским колдовством. Только Квицинский погиб не от этого…

Рада блеснула глазами.

– Что можешь понимать в цыганской ворожбе?

– На кукле множество мелких дырочек, как следы от иголки. Как понимаю, колдовство имеет прямое применение: или утопить, или заколоть. Уколами старались доставить Квицинскому мучения. Но не убивать.

Она закрылась руками, как птица укрывается крыльями от налетевшего ветра. Так и сидела. Ванзаров ждал.

Наконец Рада открыла лицо, утерев глаза сгибом локтя. Плакала она беззвучно.

– Умный ты, Родион, – сказала она с тяжким вздохом. – И хитрый… Думаешь, не вижу, как подбираешься, словно змей ползешь… Ладно, говори напрямик, все расскажу, что пожелаешь.

В момент такого откровения нельзя стоять над женщиной. Подхватив табурет, Ванзаров сел так, чтобы между ними осталась достаточная дистанция, несмотря на размеры дворницкой.

– Госпожа Штальберг…

– Называй по имени, – перебила она.

– Благодарю… Рада… Как вы узнали, что именно Квицинский застрелил вашего мужа? Охранное отделение такими сведениями не делится. Кто вам сообщил?

Послышался тяжкий вздох.

– Долгая история, – сказала она.

– Я не спешу, – ответил Ванзаров. Он старался не думать, что цыганская вдова вызывает у него чуть больше сострадания, чем полагается.

– Дело давнее, года два назад началось, – начала Рада, повернув голову к окну, занавешенному ситцевой занавесочкой. – Пели мы в «Аркадии»… И вот однажды за столом появился Борис с тем человеком. Смотрел на меня Борис так, что обо всем забыл. Ну и я влюбилась в него без памяти. Начал он к нам ездить… Да только Леонид, приятель его, тоже ко мне с подарками стал наведываться… Прогнала я его, сказала, чтоб ноги его не было… Ну потом у нас с Борисом большая любовь случилась. Такая огромная, что ради меня он от всего отказался… Чтобы с ним повенчаться, православие приняла. Стали мы с ним в этом доме жить… Хорошо жили, ладно… Хоть бедно, зато в любви такой, что никто не поверит… Пока не позвали меня в участок… Пришла, а там лежит муж мой, уже остывший… У сердца пятно красное растеклось… Я чуть с ума не сошла, руки на себя наложить хотела, спасибо, соседи из петли вынули. Похоронила я Бореньку и надела траур, не то чтобы со своими петь… Год прожила как мышь. Как срок вышел, сходила к нему на могилу, поплакала и вернулась в дом… Упала перед иконами, чтобы прощение попросить за то, что сделать решила… Мне ведь от бабки и матери цыганская сила перешла. Знала, как сделать, чтоб негодяй этот в муках корчился. Вот и пошла в «Донон».

Она сидела неподвижно, не замечая слезинку, что скатилась по щеке.

– Кто же вам сообщил, что Квицинский застрелил вашего мужа? – спросил Ванзаров мягко, чтобы не спугнуть.

Рада взглянула на него:

– У Бориса был приятель, не скажу, что друг, Сташевский. Это он Бориса в кружок пригласил, да только сам в тот вечер не явился… Он и рассказал, кто выстрелил. Уж не знаю, как прознал.

Фамилия казалась знакомой. Ванзаров не смог вспомнить, где попадалась.

– Сташевский затащил вашего мужа в революционный кружок?

Она печально усмехнулась:

– Умный ты, да не всегда. Сташевский спиритизмом занимается, и кружок был спиритический… Какие-то студенты да курсистки…

Логика вращалась на полных оборотах. Ванзаров еле успевал.

– Сташевский сообщил эту новость сразу? – спросил он.

– Что ты… Я же ничего не знала… В полиции сказали: погиб от случайного выстрела, виновных нет. И Сташевский пропал. Видно, уехал, испугался… А недели две назад объявился, выразил соболезнования, дескать, раньше не мог, был сильно занят, пригласил к себе, он в «Виктории» проживает. Тут и оглушил: говорит, это Квицинский застрелил Борю нарочно, из ревности… Меня не обманешь, я по глазам вижу. Правду он сказал. У меня все потемнело, захотела этому человеку отомстить.

– Сташевский устроил встречу в «Дононе»?

Рада улыбнулась наивности мужчины.

– Дело нехитрое на глаза попасться. Квицинский, как заметил меня на улице, подошел, держится, будто ничего и не было, любезности рассыпает. Пригласил в ресторан… Остальное знаешь.

Требовалась короткая пауза, чтобы собрать мысли, разбежавшиеся по тропинкам. Рада наблюдала за ним с интересом.

– Вам известно, что такое гипноз? – наконец спросил Ванзаров.

– Цыганам без этого нельзя, только мы не так называем.

– А как?

– Чужим знать не полагается. Считай – дар цыганский. Тебе зачем?

Ванзарову потребовалось заставить себя сказать то, что собирался. Настолько это было дико и странно, что логика Сократа и психологика, не говоря уже о маевтике, замерли в изумлении.

– Рада, могу просить вас об одолжении?

– Можешь, Родион, проси. Для доброй души у цыганки отказа не будет.

– Благодарю. Одну даму подвергли гипнозу и внушили убить свою горничную, – произнес Ванзаров, не веря, что говорит это вслух. – Можете при помощи вашего… цыганского… умения… выяснить, кто с ней это сделал?

Стыд от совершенного предательства всего, во что верил, был так силен, что Ванзарова бросило в жар. Хорошо, что Лебедев не видит позора, иначе порвал бы дружбу. Психологику Аполлон Григорьевич еще кое-как мог вынести, но опуститься до того, чтобы просить цыганку о помощи в магии… Нет, с такими личностями великому криминалисту явно не по пути.

Протянув руку, Рада коснулась его руки.

– Не переживай. Помогу. Все узнаем.

Сидеть было невозможно. Схватив чемодан с узелком, Ванзаров быстрым шагом пошел прочь из дворницкой, оставляя свой позор. Рада еле поспевала за ним.

56

Казанская, 29

В книге записей постояльцев гостиницы «Виктория» значилось, что месье Сташевский снял номер три месяца назад, заплатив вперед. Портье описал его, как пристойного жильца, который не устраивает пьяных дебошей, не водит к себе бланкеток (на что закрывались глаза), щедр на чаевые половым и коридорным и, в общем, может считаться образцовым гостем. Насколько было известно портье, месье Сташевский просил оставить за собой номер еще на месяц.

Ванзаров поднялся на третий этаж и постучал в номер «23».

– Самовар позже, сейчас не нужно, – крикнули ему из-за двери.

– Откройте, сыскная полиция.

Подобный приказ действует по-разному. Некоторые тянут время, другие, наоборот, стремительно несутся к двери, доказывая свою невиновность. Сташевский открыл ровно так, как делает человек, который успел дойти от дивана гостиной.

Мгновенный портрет представил характер: спокойный, уравновешенный, умный господин средних лет и среднего роста, держится скромно, с достоинством. Аккуратные усы и стрижка. Никогда не служил, не владеет собственным делом, не знает недостатка в деньгах, перстень или дорогую заколку не носит, скорее всего, живет на процентные бумаги, одевается у хорошего портного, не женат. Взгляд внимательный, изучающий.

– Да-а-а? – спросил он с чуть напевной интонацией.

Ванзаров представился. Господин Сташевский скривил губы.

– Зачем сыскная полиция? – сказал он, прикрыв за собой дверь номера.

– Занимаюсь розыском по убийству Леонида Квицинского, – ответил Ванзаров. – Что можете сообщить по этому вопросу?

Его окинули взглядом, как швейцар оценивает подвыпившего гостя: достаточно у него денег или прогнать в шею.

– Любезный, – подчеркнуто сказал Сташевский, как обращаются к официантам. – Вы уверены, что имеете право задавать мне подобные вопросы?

Такую наглость мог позволить только агент. Причем агент, который понимал свою значимость.

– Полковник Пирамидов предоставил мне особые полномочия, – ответил Ванзаров. – По данному розыску могу допрашивать кого угодно. Желаете пройти в сыск?

Спесь слетела пылью, Сташевский как будто съежился.

– Простите, не знал. Сами понимаете, некоторые щепетильные моменты не позволяют, так сказать, с распахнутым сердцем отвечать на вопросы незнакомого… Так чем могу помочь, господин Ванзаров?

– Что вам известно об убийстве Квицинского.

– А что, Леонид Антонович убит? – спросил Сташевский, как о самом обычном деле.

– Разве вам это неизвестно?

– Откуда мне может быть известно? – последовал мгновенный ответ.

– Потому что вчера Квицинский не пришел на встречу, которая должна была состояться в четыре часа пополудни. Он не опаздывал и не отменял назначенных встреч.

– А почему полагаете, что у нас была назначена встреча? – не отступал Сташевский.

– Потому что вы его агент, который присматривал за медиумическим кружком господина Стано, – ответил Ванзаров, почти не блефуя. Он вспомнил, где видел эту фамилию: в списке членов кружка. И теперь узнал последнее сокращение из записной книжки Квицинского.

Мышцы на лице Сташевского дрогнули, он напряженно хмыкнул.

– Прошу вас, тише… У стен могут быть уши. Мне не нужны неприятности. Это вам Леонид Антонович открыл мое, так сказать, положение?

– Из других источников, – ответил Ванзаров. – Так что вам известно про убийство?

Месье агент только плечами пожал.

– Решительно ничего. Узнал от вас в эту минуту. Очень жаль, что Леонида Антоновича больше нет… Умнейший был человек…

– Настолько умный, что застрелил своего приятеля, барона Штальберга, чтобы получить в любовницы его жену?

– Нет-нет, вы ошибаетесь, – не слишком уверенно стал оправдываться Сташевский, озираясь по сторонам, будто призрак убитого барона преследовал повсюду. – Это нелепая, глупая случайность…

– Случайность выдать заседание спиритического кружка за революционный?

– Это не я, поверьте, я тут ни при чем.

– Случайность не явиться, когда нагрянула охранка, а Квицинский застрелил барона?

Сташевский нервно повел усами.

– Господин Ванзаров, что вам нужно от меня?

– Зачем сообщили Раде, кто убил ее мужа?

Вопрос не вызвал ни удивления, ни робости.

– Моя ошибка, – ответил Сташевский, понурив голову. – Большая ошибка. Дернуло же за язык сказать правду… Подумал, что Рада должна знать. Проклятая порядочность… Такая глупость вышла…

– Помогали Квицинскому подготовить приезд месье Гузика?

В ответ ему покачали головой.

– Леонид Антонович все делал сам… Обещал сеанс в кружке…

Дверь номера приоткрылась, в щель просунулась голова молодого человека, неплохо подстриженная, с модными усиками. Заметив Ванзарова, юноша что-то пробормотал и скрылся.

– Ваш сын?

Забегав глазками, Сташевский натужно заулыбался.

– Надеюсь, вы человек широких взглядов и не станете осуждать слабости других, так сказать. Я могу рассчитывать на вашу деликатность, так сказать?

Намек был слишком прозрачным.

Ванзаров приказал Сташевскому не покидать столицу без его ведома. А если месье что-то вспомнит имеющее отношение к Квицинскому, пусть сразу сообщит в сыскную. Здесь неподалеку…

57

Казанская, 29

С детства Ванзаров воспитывал себя в спартанском духе. Зимой обливался ледяной водой под испуганным взглядом матери. Летом терпел жару и не пил воду. Осенью ходил без зонта под проливными дождями, а весной не обращал внимания на барышень, которые с марта по май казались особо привлекательными. Он считал, что, испытывая невзгоды, настоящий философ, ну или почти настоящий, закаляет волю и обучается смотреть на трудности жизни, как на смену времен года. Ванзаров нарочно отказывал себе в том, что ему больше всего хотелось, и надеялся, что за годы усердной дрессировки достиг немалых успехов. Ну а досадные срывы, когда желания оказывались сильнее воли и долга, списывал на исключения, какие бывают в любом правиле.

Чаще всего исключения случались с обедами. Ну и с ужинами. Хотя надо признать, что и с завтраками. Умея терпеть голод сутками и забывать о еде, когда требовало дело, Ванзаров терял стойкость и чувство меры, оказавшись за столом. Ругал себя, наказывал гимнастическими упражнениями, но ничего не мог поделать. Слаба все-таки человеческая природа, так и норовит поддаться искушению. Как ни закаляй, как ни держи в узде, все равно вырвется.

Спускаясь по гостиничной лестнице, Ванзаров ощутил аромат. Густой, сочный, манящий, аппетитный, какой бывает у хорошей кухни и толковых поваров. Нужны нечеловеческие силы, чтобы голодному человеку, променявшему завтрак на дела службы, пройти мимо. Понимая, что поддается искушению, Ванзаров поддался ему и свернул в ресторан, вместо того чтобы голодным выйти из гостиницы.

На поздний завтрак собралось не много гостей. Не успев выбрать столик, Ванзаров заметил, как ему приветливо машет господин в жандармском мундире. Голод как-то сразу съежился и подвинулся, уступая необходимости. Из безвольного обжоры Ванзаров превратился в чиновника сыска. Он подошел к столу, за которым завтракал Мочалов. Как видно, ротмистру пришлась по душе кухня. Официанту было приказано подать еще один прибор. Ротмистр так был рад встрече, что предложил угостить знакомого завтраком. Ванзаров поблагодарил, сказал, что не голоден.

– Удачно повстречал вас, Николай Илларионович, – сказал он, присаживаясь за стол и старательно отводя взгляд от тарелок. Мочалов завтракал обильно, да еще и с пирожками.

– Может, все же перекусите? – отвечал ротмистр, усердно жуя. – Тут отменно готовят…

Ванзаров мужественно отказался – в другой раз.

– Необходимо прояснить некоторые моменты, связанные с Квицинским.

Мочалов гостеприимным жестом позволил задавать любые вопросы.

– Вы знали, что Квицинский застрелил барона Штальберга совсем не случайно?

Кусок телятины не попал в рот и вернулся на тарелку.

– С чего вы взяли? – спросил ротмистр. Отложил вилку и насторожился.

– Во-первых, кружок был не революционный, а спиритический. Конечно, в первые мгновения трудно разобрать, кто есть кто. У Квицинского было несколько секунд, чтобы прицельно выстрелить и убить мужа женщины, которую он страстно хотел получить. Мадам Штальберг дала показания, как он соперничал с бароном за ее руку и сердце. Предполагаю, в докладах Квицинский указывал на необходимость изучить цыганский гипнотизм для пользы дела.

Ротмистр отогнал официанта, который сунулся с услугами. Настроение его резко сменилось. Он стал мрачен и сдержан.

– Дело прошлое, незачем ворошить, Родион Георгиевич… К его смерти не имеет отношения…

– За несколько часов до гибели Квицинский сидел в «Дононе» с вдовой убитого барона. Она хотела отомстить за смерть мужа цыганским колдовством, – сказал Ванзаров. Аромат еды был над ним уже не властен.

– Верите в колдовство? – с усмешкой спросил ротмистр.

– Верю в логику человеческих поступков…

– И что с того? – ротмистр поворошил вилкой в тарелке.

– Вы скрыли от меня нечто важное, Николай Илларионович, – ответил Ванзаров, терпя звук металла, царапающего фарфор.

– Скрыл? И в мыслях не было. Ответил на все ваши вопросы, – сказал Мочалов, налил себе бокал вина и пригубил. – Как приказано господином полковником.

– Вы не рассказали, что весь день 28 октября, и, наверное, раньше, следили за Квицинским.

Ротмистр откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, чему сильно мешали аксельбанты у правого плеча.

– Не можете этого знать, – ответил он.

– На это указывает логика вашего поведения, Николай Илларионович, – сказал Ванзаров, что было почти правдой. Ну а про записную книжку, в которой Почтовый указывал на слежку, назвав Мочалова «Усатый», поминать ни к чему. Еще придется объяснять, кто такой Почтовый, бывший филер.

– Неужели?

– Тщательно осмотрели карманы Квицинского, вынули из них все, но не стали изучать его записную книжку, спокойно отдали мне. Почему? В ней же могут найтись важные сведения для розыска убийцы. Ответ прост: вы знали ее содержание. Потому что следили за Квицинским. Господин Пирамидов это знал, тоже не заглянул в записи своего помощника: они ему были не интересны. Тем самым вы с полковником показали, что Квицинский был под наблюдением. И его вечерний маршрут был известен вплоть до момента смерти. Там, где наступила неизвестность, понадобился я.

– Полная чушь, господин чиновник сыска, – ответил Мочалов. О дружелюбии было забыто.

– Если следили за Квицинским, – продолжил Ванзаров, не обращая внимания на мелочи, – возникает серьезный вопрос: что знаете и скрываете про его убийство? Насколько сами в этом замешаны.

Кулак жандарма не сильно, но веско стукнул по столу. Гости ресторана оглянулись на шум и поскорее отвернулись.

– Что себе позволяете, господин Ванзаров? Прошу не забываться, с кем разговариваете…

– Имею честь разговаривать с любовником мадам Квицинской. Полагаю, эта часть вашей дружбы с покойным Леонидом Антоновичем господину полковнику неизвестна. В сложившейся ситуации смерть мужа открывает вам путь к руке и сердцу Ольги Сергеевны. Все, что получил Квицинский при выгодной женитьбе на дочери генерала Павловского, может стать вашим. Чем не повод убить друга?

Еще немного – и Мочалов мог броситься. Щеки его пошли багровыми пятнами, сам он еле сдерживался. Ванзаров не любил драки в общественном месте, но приготовился. Однако ротмистр сумел овладеть собой. Он жадно выпил полный бокал вина и крикнул официанту, чтобы принес водки.

– Причинили мне боль, Родион Георгиевич, – сказал Мочалов, опустив голову. – Зачем же так… Воспитанный человек…

По всей видимости, официантам не придется собирать битое стекло на радость публике. Ванзаров расслабил мышцы.

– Мне дела нет до ваших романов, господин ротмистр, – ответил он. – Рассказывайте, что было в ночь убийства Квицинского.

Не дождавшись водки, которая почему-то облегчает признания, Мочалов рассказал, что полковник давно перестал доверять Квицинскому. Внешне он во всем его поддерживал, но считал, что помощник играет двойную игру, и попросил походить за ним. Обращаться к отряду филеров было нельзя: слежка за сотрудником охранки могла дойти до начальства и вызвать нежелательные вопросы. Поэтому решили сделать по-тихому. Примерно неделю Мочалов следовал за Квицинским, фиксируя его встречи. 28 октября проследил, как тот поехал на вокзал, потом побежал на телеграф, как был в медиумическом кружке, как прогуливался с Тихомировым, как зашел в отдельный номер «Донона», видел, как выбежала Рада. Проследил за Квицинским до дома Муртазиной, дождался, когда тот вышел и направился по набережной к Средней Подьяческой.

– Что случилось? – спросил Ванзаров.

Ротмистр налил рюмку из ледяного графинчика и опрокинул в рот.

– А ничего, – сказал он, занюхав кусочком хлеба.

– Не видели, как Квицинский нырнул?

– Не в том дело. Иду за ним по набережной, держу расстояние. И вдруг ничего. Темнота… Вроде в обморок не падал и по затылку не били… А как ото сна очнулся и не понимаю: набережная пустая, Леонида нет. Я, конечно, прошел вперед, но его не было… Так странно, что не смог доложить господину полковнику. Сказал, что Квицинский в темноте ушел от слежки.

Организм Ванзарова молил укрепить силы рюмочкой водки и куском телятины. Пусть даже с тарелки ротмистра, какие церемонии между друзьями. Ванзаров остался глух. Надо использовать ситуацию.

– С чего вдруг господин полковник решил проводить у меня обыск? – спросил он.

Ротмистр поморщился.

– Квицинского нет, а он продолжает верить во всякую чушь. Крашевская, вам известная, впала в спиритический транс и что-то ему рассказала.

– Впала на ровном месте?

– Леонид пригласил какого-то доктора-гипнотизера… Тот ее стал гипнотизировать, а она впала в транс… Мерзкое, доложу вам, зрелище.

– Как фамилия доктора?

– Охчинский. Из больницы Святителя Николая Чудотворца. Может, выпьете со мной? За нашу дружбу?

Любому терпению бывает предел. Ванзаров и не заметил, как проскочила рюмочка еще холодной водки. Ну и пирожки вслед за ней. Он дал слово, что полковник ничего не узнает об отношениях ротмистра и мадам Квицинской. После чего вытерпел, как Мочалов тряс ему руку и уверял в искренней дружбе.

Выйдя в холл гостиницы, Ванзаров заметил, что из дверей торопливо вышел господин в черном пальто. Теперь он вспомнил, где его видел.

58

Михайловская площадь, 5

Некоторые наивные барышни полагают, что ученые – эдакие небожители, которые ходят друг с дружкой под ручку, ведут умные разговоры, только и знают, что делают открытия и говорят комплименты. Барышни не подозревают, что ничто человеческое ученым не чуждо. Бывает, начнут спор и так разойдутся, что не заметят, как пойдут в ход кулаки, полетят с носов пенсне и клочки сюртуков в разные стороны.

Похожую историю Аполлон Григорьевич не мог забыть. Год назад на научном собрании зашла речь о спиритизме. Лженауку взялся яростно защищать профессор Вагнер, ссылаясь на имена великого химика Бутлерова, профессора Московского университета Юркевича, математика Остроградского, писателя и доктора медицины Даля, которые поверили в спиритизм. Слушать подобную чушь Лебедев не мог, высказался так, как умел. То есть назвал тех ученых, которые верят в спиритизм, безмозглыми идиотами, место которым в доме умалишенных, на что получил словесный отпор от профессора Вагнера, который назвал не верящих в спиритизм недалекими ретроградами, консерваторами и помехой на пути развития науки. Считать себя помехой Лебедев отказался и продолжил высказываться о спиритизме и верящих в него тупых шарлатанах безжалостным образом. Обмен словесными ударами грозил завершиться побоищем. К счастью профессора Вагнера, научная общественность держала за руки Аполлона Григорьевича. Иначе последствия могли быть непредсказуемы, а спиритизм надолго бы лишился своего проповедника.

Случай был давно, но осадок остался. С тех пор Вагнер с Лебедевым взаимно не здоровались и не признавали, что живут не только на одной планете, в одной империи, но и в одном Петербурге. Все это Аполлон Григорьевич со свойственной ему мягкостью и деликатностью, кто бы мог подумать иначе, изложил Токарскому. Доктор не слышал о скандале, до Москвы слух не добрался.

– Николай Петрович – самый мирный и воспитанный человек, каких я встречал, – сказал он. – Не могу поверить, чтобы Вагнер кричал или ругался…

– Видели бы вы этого воспитанного человека, как он стулом замахнулся, – ответил Лебедев невинной овечкой, не уточнив, кто довел профессора до такого бешенства. – В общем, друг мой, мне туда соваться нельзя. Закончится поломанной мебелью и битыми стеклами. Да вы и сами справитесь.

Действительно, по дороге к Обществу экспериментальной психологии, у дома которого они стояли, Лебедев подробно и точно описал странные случаи, особенно с учителем гимназии. Однако Токарский пребывал в сомнениях.

– Трудный разговор предстоит, – сказал он.

– Да какие пустяки! Ничего трудного! – подбодрил Лебедев. – Похвалите это позорное шарлатанство – спиритизм, и Вагнер запоет перед вами соловьем.

– Не знаю, согласится ли выдавать врачебную тайну…

– Согласится! Я его знаю. Тот еще болтун.

Токарский явно искал способ отвертеться. Способ не находился, а криминалист так крепко держал за локоть, что о побеге нечего было думать.

– А вдруг заупрямится и откажется говорить? – спросил он.

– Так вы хитро, эдак по кривой заходите: дескать, у нас в Москве было несколько случаев – кто соловьем пел, кто валенки ел. Ну и что-нибудь про латынь придумайте. Этот дурак Вагнер… простите, профессор Вагнер, и клюнет. Закричит: ну надо же, и у нас подобное случилось! Тут вы невзначай и спросите: а чьи же пациенты?

Обман доктору не нравился. Сильно не нравился.

– Зря считаете Николая Петровича глупцом. Он виднейший ученый.

– Ну, так загипнотизируйте его, что ли! – в раздражении выпалил Лебедев. Все эти церемонии врачебной гильдии его сильно раздражали.

– Вагнер изучает гипноз и не поддается ему, – ответил Токарский. – Не знаю, как быть. Вот хотя бы: какова причина моего визита?

Чтобы не брякнуть лишнего, Аполлон Григорьевич воткнул в рот сигарилью, не раскуривая. И тут его осенило.

– А скажите, что прибыли обсудить поздравительное слово Тихомирову. Дескать, сверить речи, чтобы не повторяться. А потом слово за слово, и на крючок уважаемого профессора спиритизма… Так и вытащите из него все, что нужно.

– И все-таки у меня сильные сомнения, – не унимался Токарский. – Знаю я Николая Петровича: упрется – не сдвинешь.

Лебедев окончательно потерял терпение и швырнул сигарилью на тротуар.

– В общем, так, коллега. Отступать нам некуда, мне идти нельзя, а сведения нужны Ванзарову. Так нужны, что без них преступление раскрыть нельзя. Решайте: или поможете поймать злодея, или мы больше не друзья…

Столь решительный поворот не оставил выбора. С тяжким сердцем Токарский поднялся в квартиру, которую арендовало Общество. Задержался он надолго. Аполлон Григорьевич успел выкурить две сигарильи, дым которых очистил площадь от людей и лошадей. Когда же Токарский появился, вид он имел печальный, мрачный и даже раздраженный. Отвечать на вопросы криминалиста отказался: тайну сообщит только чиновнику сыска. И как Лебедев ни упрашивал – стоял на своем.

59

Офицерская, 28

Пристав Вильчевский не боялся убийц, грабителей, воров и беглых каторжных. Он боялся цыганского сглаза. Настолько, что даже песен цыганских не любил и всегда выходил из зала ресторана, когда к столу приближались цветастые юбки и звенящие монисты. Страхом этим наградила его матушка, когда маленькому Пете рассказывала, что, если не будет слушаться, украдут его цыгане и увезут в лесную чащу, где из детей варят цыганский суп. Слова эти накрепко вонзились в сознание ребенка и остались навсегда. Даже когда хрупкий мальчик превратился в заматерелого полковника по армейской пехоте, а потом пристава.

Появление в кабинете Ванзарова с чернявой барышней поначалу не вызвало подозрения. Деваха хоть и красива, но держится скромно, а по одежде и того скромнее: наверняка домашняя учительница или прислуга. Не подозревая подвоха, пристав спросил, с чем господа и дамы пожаловали.

– Мадам Тихомирова у вас под замком? – спросил Ванзаров.

Пристав покосился на чернавку: такие вопросы в присутствии посторонних он не приветствовал. Даже от чиновника сыска. Порядок должен быть без исключений.

– Куда ж ей деваться, – ответил он, не понимая, куда клонится разговор.

– Камера одиночная?

– Родион! – Вильчевский погрозил пальцем. – Следи за языком.

– Необходимо, чтобы мадам Штальберг, – Ванзаров покосился на спутницу, – осталась с Тихомировой наедине.

Вот тут пристав насторожился. Сильно не понравилось, что темнит сыщик, сильно темнит.

– Это еще зачем? – спросил он тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

– Им надо поговорить. Без посторонних глаз…

– У кого тут посторонние глаза? – Вильчевский уже не скрывал угрозы.

– Наши с вами глаза, Петр Людвигович, – ответил Ванзаров. – Пусть поговорят меж собой, по-женски. Без протокола и формальностей. Позвольте такую милость. Сделайте одолжение сыскной полиции. Ввиду исключительных обстоятельств.

Судя по тону, пристав понял, что приятель его задумал очередную «химию»[24]. Девица на доктора не похожа, так с чего вдруг такие вольности?

– Так, Родион, хватит темнить, – сказал он, плотнее усевшись в кресло. – Выкладывай, что задумал. Желаешь еще одну пациентку в больницу умалишенных отправить?

– Мои желания не расходятся с вашими, господин пристав, – сказал Ванзаров. – Обещаю, вреда заключенной не будет. А пользу мадам Штальберг принести может.

– Пользу? Это какую же пользу…

Пристав не успел начать мораль о том, как должен вести себя чиновник полиции, как вдруг девица, державшаяся позади Ванзарова, выступила вперед, подошла к столу и оперлась об него руками.

– Ты, Петр, – сказала она. – Вижу, боишься цыганского сглаза. Так ведь я цыганка, что же не признал…

Вильчевского словно связали веревками, не мог шелохнуться. Черные глаза смотрели на него по-змеиному.

– Чур, меня, чур… – пробормотал он, каменея и не в силах перекреститься.

– Не противься, Петя… Пусти меня к бедной женщине, помогу ей, чем смогу… А тебя за услугу удачей награжу, везти тебе будет всегда… Ну, милый, веди к ней…

Рада протянула руку.

Как завороженный, пристав поднялся, коснулся ее руки и повел из кабинета, будто приглашая на тур вальса. Ванзаров предпочел остаться в кабинете. Он закрыл глаза и стал ждать. Не было покоя и под сомкнутыми веками, отправился бродить по тропинкам мысленных дебрей. Тропинки петляли, но не слишком далеко. Все больше вились вокруг главного.

Кто-то коснулся его плеча. Ванзаров открыл глаза.

Вернулась Рада. Пристава с ней не было.

– У Пети дела нашлись срочные, не смог прийти, – сказала она без улыбки.

– Что мадам Тихомирова? – спросил Ванзаров, стараясь, но еще не умея понять ее мысли.

– Прости, Родион, ничего я не смогла. Большая сила ею овладела, мне не совладать… Мучается она, бедная, страдает, и сама не знает, за что.

Результат был предсказуем. Предательство логики не пошло на пользу. В сложившемся положении надо использовать любой шанс, он и был использован. Только напрасно. Хорошо хоть не навредили.

– Она совсем ничего не помнит?

– Говорит, что приходил к ней поутру белый человек, который приказал зарезать горничную, в жертву принести, – ответила Рада. – Не спрашивай, кто это. Можешь не верить мне, это не человек вовсе. Нельзя говорить об этом… Очень плохое. У меня аж мурашки по коже. Худо мне что-то.

И правда, Рада согнулась, будто от боли в животе. На столе пристава остывал особый чай. Ванзаров взял чашку и заставил сделать пару глотков. Она закашлялась, но стало лучше…