– Вы что себе позволяете? – взвилась дама. – Я разве сюда за оскорблениями пришла?

Посетительница вскочила со стула и отправилась на поиски начальства, чтобы найти окорот на наглеца.



– Географические! – громко объявил Свинцов, войдя в помещение.

После Итальянской он уже успел сходить в Мучной переулок к владелице комнат, которая заявила вчера на студента-жильца, устроившего у нее нелегальный притон, где вечно толкутся игроки.

Облаухов с Африкановым весьма заинтриговались парадоксальным объявлением околоточного надзирателя. Географические – объекты? координаты? открытия? Как выяснилось, карты! Бабуля была не только без меры подозрительна, но и туга на ухо: студенты готовились к экзаменам, для чего штудировали географические карты, чем и натолкнули владелицу комнат на подозрения. Пришлось напугать ее штрафом за безосновательный вызов полиции, а студентам указать на недопустимость распространения шума.



Тем временем Африканова вызвал в следующий зал фон Штайндлер, а к Облаухову подсел гражданин беспокойного вида и заявил, что его планируют вскоре ограбить и он знает имена преступников.

– Это люди с моей работы, – трагически сообщил он.

– Так-с… – протянул Облаухов, вынимая из ящика новый бланк. – Откуда вам это известно?

– Откуда? – с горькой усмешкой переспросил посетитель. – Мне сообщил отец.

– Прекрасно. – Облаухов обмакнул перо и изготовился занести данные в протокол. – А он может это подтвердить?

– Нет, он мертв, – легко ответил посетитель, словно такое положение дел являлось самоочевидным.

Облаухов и Свинцов переглянулись. Что-то в облике господина вынуждало подозревать в нем некую скрытую подробность, разгадка которой была немаловажной для уяснения сути обстоятельства.

– Информацию об опасности он сообщил мне во время спиритического сеанса, – уточнил молодой человек, не обратив внимание на впечатление, которое произвели его слова на чинов полиции. – Надо принять меры.

В ходе опроса выяснилось, что покойный отец частенько предупреждает сына о грядущих неприятностях. Вот две недели назад он предрек отпрыску инфлюэнцу. Ровно через три дня молодого человека действительно поразила инфекция.

– Правда, я не сразу понял, – хихикнув, признался посетитель. – Сначала думал, что папенька говорил «инфляция». Он и при жизни-то невнятно выражался, а сейчас и подавно стал… Многие его высказывания я и вовсе разобрать не могу.

– Так, может, он и сейчас что-то не то имел в виду? – предположил Свинцов.

– В каком смысле?

– Ну, может, он говорил не «ограбить» а, допустим, «наградить»?

Свинцов перенес ударение в середину слова, чтобы созвучность обоих слов была максимальной.

– Конечно! – поддержал коллегу Облаухов. – Это же совершенно очевидно. Ограбить – наградить. Вас на службе наградят! К этому все идет. Об этом вас батюшка и поторопился известить. Эх, отеческое сердце – и после смерти печется о любимом отпрыске.

Сошлись на том, что во время следующего сеанса молодой человек дополнительно уточнит, что же все-таки имел в виду дорогой родитель – ограбление или награждение.



Городовой Пампушко втолкнул в участок коренастого крючника[77] в брезентовой куртке с обшитыми кумачом карманами.

– На Калашниковской пристани взял! – не без гордости объявил Пампушко.

– Муку спер? – весело поинтересовался Облаухов, обратив внимание, что грузчик был весь перепачкан мукой.

– Какой там, – отозвался Пампушко. – Баба как есть.

Оказалось, небывалое дело! Под видом грузчика Егора в артели на разгрузке работала баба! Крепкое телосложение позволяло ей таскать тяжести наравне с мужиками – брала за раз до семи пудов! Жила со всеми в общем бараке, делила стол и ночлег, и никто не догадывался о ее тайне.

– Зачем же ты в мужицкое вырядилась? – не без уважения поинтересовался Свинцов.

– Бабой я четыре рубля получу, а Егором за тот же труд – пятнадцать, – пояснила Ульяна.

Журчащая мутным ручьем бесконечная череда подобных дел совершенно, казалось, смыла собой воспоминания о трагедии сегодняшнего дня. Но это только на первый взгляд. Между дознаниями чины полиции нет-нет да и обменивались сожалениями об утрате такого необычного сыскного чиновника, который и проработал-то у них всего ничего, а память по себе оставил, как выходило, самую невероятную. Наиболее остро утрату переживал письмоводитель Спасский, который совершенно преклонялся перед гением Ардова и готов был служить ему в любом качестве, хоть бы даже и просто штиблеты чистить. Сейчас Андрей Андреевич тихо плакал за телеграфным аппаратом и отвергал всякие попытки чинов полиции как-то его успокоить. Вероятно, он провел бы в этих стенаниях всю ночь, если бы ближе к вечеру в участок с горящими глазами не ворвался возбужденный Жарков.

– Спасский, бросайте рыдать, есть дела поважней! – выкрикнул он и скрылся в прозекторской.

Сказано это было таким бодрым и даже победным тоном, что Андрей Андреевич тут же утер слезы и устремился следом за криминалистом. Туда же, в прозекторскую, направлялись и другие чины полиции, приглашенные Петром Павловичем по дороге.

Тем временем Касьян Демьянович Костоглот стремительной походкой двигался по темным переулкам «Вяземской лавры». От него исходили такие сильные эманации, что никто из местных стопщиков и прощелыг не осмелился подкатить к незнакомцу, чтобы попытаться взять на зыхер[78] или попросту загрунтовать[79].

Узнав, что Варвара Андреевна пропала из дома мадам Сапфировой, он, казалось, утратил последние остатки благоразумия и бросил всякую заботу об исходе дела, в которое угодил. Ему хотелось рвать на куски всякого, кто встанет на пути, но он плохо понимал, какие шаги следует предпринять, чтобы спасти Варвару. Еще день назад Касьяну Демьяновичу казалось, что он сумел обхитрить ополчившихся на него негодяев и получил шанс кончить дело в свою пользу, но сейчас чувство обреченности вынуждало его признать поражение и сдаться на милость победителя. Буйный нрав Костоглота никак не мог смириться с таким оборотом.

Попетляв между бараками, Касьян Демьянович наконец остановился перед обшарпанной дверью и, не таясь, властно саданул кулаком по облупленным доскам.

– Чего надо? – раздался сиплый голос.

– Пришел должок отдать.

Едва в проем просунулась бритая голова, Костоглот, крякнув, придавил ее дверью, навалившись всем телом. Как только он отпустил дверь, стремщик, застонав, упал на колени и обхватил голову руками. Пнув его, Костоглот ступил вглубь.

Сталкиваясь в коридоре с различными типами, коммерции советник, не раздумывая, обрушивал на них кулаки и молча заталкивал обратно в дыры, из которых они выползали. В одной из комнат он обнаружил тройку картежников: одному точным ударом своротил челюсть, второго ухватил за руку и с силой приложил о стену, а третьего, успевшего выхватить финку, на эту же финку и насадил.

– О, Касьян Демьяныч! – раздался вполне дружелюбный голос. – Так вот кто у нас шумит.

Костоглот обернулся и увидел Серафима Пипочку, возникшего из-за висевшей на стене холстины.

– А я уж думал, фараоны нагрянули, – улыбнулся клюквенник, обводя взглядом разбросанных по полу приятелей.

– Скажи своему хозяину, что я согласен.

– А вы приходите послезавтра на турнир, там все и обсудите, – предложил Пипка таким тоном, словно перед ним находился добрый приятель, заглянувший на чашку чая.

Глава 35. Казнь

К шести часам вечера воскресенья клуб «Пять шаровъ» был набит до отказа. Царила приподнятая атмосфера, стоял гам и дым коромыслом. Официанты в бескозырках и гюйсах на голой спине лавировали с подносами, играл специально приглашенный венгерский оркестр, на сцене под фигурой обнаженной нимфы с трубой зажигательно плясали девицы в сине-белых матросских костюмчиках с киями в руках.

Турнир уже начался. За столами разворачивались нешуточные баталии. Особое внимание собравшихся привлекал месье Гарнье – молодой француз с длинными вьющимися волосами и дартаньяновской бородкой. Он выделывал удивительные кренделя – казалось, шары под его воздействием теряют свои природные свойства и нарушают самые законы физики. Француз, судя по всему, не говорил по-русски, по крайней мере был молчалив и сосредоточен. Вокруг него мгновенно сформировалась группа поклонников, покоренных не только его безупречной игрой, но и особой элегантностью, мягкостью движений, каким-то внутренним благородством: в каждой партии он давал противнику шанс перехватить инициативу, как будто специально выводя шары на ударную позицию, но стоило оппоненту ошибиться – и месье Гарнье уже не оставлял шанса, заканчивая партию с неизменным триумфом.

Закончив танец, девушки с веселым визгом устремились за кулисы, а на авансцену выкатился артист Соломухин в пиратском костюме, с косынкой на голове – именно он был приглашен сегодня для конферанса. Судя по красному цвету лица и разболтанной пластике, он был уже изрядно подшофе.

– Господа, наш турнир в самом разгаре! Сегодня здесь собрались лучшие мастера карамболя не только нашего города, но и, с позволения сказать, всей империи! Прошу поприветствовать нашего московского гостя Елизара Краснова! – указал он на полноватого господина в бордовой жилетке за одним из столов, с которого ручьями стекал пот. Публика откликнулась одобрительными возгласами и аплодисментами.

Соломухин перечислил еще нескольких почетных участников из Нижнего Новгорода, Киева, Костромы, которые должны были указывать на масштаб соревнования. Каждое имя зрители встречали с хмельным восторгом, не очень-то интересуясь, за каким столом следует искать объявленного игорка. С особым нажимом ведущий упомянул французского гостя – его присутствие придавало турниру международный статус. Это известие вызвало дополнительный прилив чувств, а кто-то даже попытался затянуть «Карманьолу»[80], но сбился на первой же строчке, дав петуха к всеобщему удовольствию.

Вновь ударила музыка. На помост выкатились танцовщицы, успевшие переодеться в довольно фривольные костюмы золотых рыбок.

К сцене подошел один из официантов с бокалами на подносе. Соломухин осушил все три большими глотками и потрепал парня по щеке, не подозревая, что перед ним стоял письмоводитель третьего полицейского участка Андрей Андреевич Спасский. За какой надобностью чин полиции решил нарядиться в порочный костюм морячка, пока оставалось загадкой.

Спустя час определились финалисты турнира. За одним столом месье Гарнье разделал под орех канцелярского служителя господина Удалова, а за другим верх в схватке одержал Касьян Демьянович Костоглот, обставив дворянского заседателя Грушневецкого.

– Господа, первый русский турнир по карамболю подходит к финалу, – хорошо поставленным голосом перекрыл гомон посетителей Соломухин. – Осталась финальная игра, в которой сойдутся сильнейшие!

Под аплодисменты зала Соломухин огласил имена финалистов и указал стол в центре, на котором будет сыграна решающая партия. Официанты принялись расставлять вокруг стола стойки с оградительными лентами и загонять за них публику.

Костоглот продолжал молча стоять у своего стола, сжимая кий в руке. За спиной у него появился Пипочка, облаченный во фрак.

– Где твой воротило[81]? – повернув голову, резко спросил Касьян Демьянович.

– Сейчас, еще немножко, Касьян Демьянович, – елейным голоском, в котором издевательства было больше, чем почтения, ответил карманник.

Не сдержав страсти, коммерции советник схватил Пипку за лацкан и подтащил к себе. Серафим, не трепыхаясь, молча указал глазами в сторону. Костоглот перевел взгляд. На сцене Соломухин принял от ассистента кочан капусты.

– Прежде чем мы приступим к финальной партии нашего турнира, представляю вашему вниманию смертельный номер!

Пара карликов выкатили на помост настоящую гильотину. По залу прошла волна возбуждения. Соломухин опустил кочан на место, где обычно оказывается шея приговоренного к казни человека.

– У нас все по-настоящему, никакого обмана, – с достоинством возвестил он. – Посмотрите, какое лезвие!

С этими словами ведущий дернул за рычаг, лезвие с грохотом обрушилось вниз и рассекло кочан надвое. Половинки разлетелись в разные стороны. Раздались возгласы восторга и одобрения.

– Сейчас вашему вниманию будет представлен удивительный фокус! – продолжил артист, слегка покачиваясь. – Прямо на ваших глазах эта страшная гильотина отсечет голову прекрасной барышне, а потом, если на то будет воля победителя, мы постараемся вернуть ее на место.

Почувствовав неладное, Костоглот начал пробираться поближе к сцене. Карлики вывели на нее Найденову, обмотанную какими-то цветными лентами. Она держалась спокойно, но внимательный взгляд вполне мог бы разглядеть в ее облике высшую степень напряжения. Соломухин, зевнув, на мгновение склонился к ее уху:

– Не подведи, Варвара Андреевна. Папаша благодарить будет.

В это же время к уху Костоглота приблизил губы Пипочка:

– Не желаете отменить фокус, Касьян Демьяныч? Одна ваша подпись – и девушка спасена.

Костоглот повернул к Пипке ошарашенное лицо.

– Не верьте этим фокусникам, Касьян Демьяныч, – заговорщицки прошептал клюквенник. – На зыхер берут![82] Машинка работает без сбоев. Если уж отсечет – никакие фокусы не помогут. Жалко девчонку.

Костоглот в смятении опять обернулся к сцене. Он на мгновение поймал взгляд Варвары, в котором сумел прочесть ужас и смятение.

Вступил оркестр. Соломухин помог Найденовой опуститься на колени и указал место, куда следует положить голову.

Пипка показал Костоглоту несколько листов бумаги.

– Ну что, подпишем, Касьян Демьяныч?

Коммерции советник бросил взгляд на бумаги. Потом на сцену. Казалось, он пытался понять, сумеет ли он взобраться на помост и спасти Варвару.

– Не успеете, – прочитал его мысли клюквенник. – Солома дело знает.

Карлики уже подняли верхнюю часть деревянного «воротника», который должен будет зафиксировать сверху шею жертвы.

– Перо там, на стойке, – указал Пипка на тумбу маркера у стены под клеткой с попугаем. – Не изволите проследовать?

Костоглот еще раз посмотрел на сцену. Найденова готовилась опустить голову.

– Если подпишу – отпустите?

– Само собой, Касьян Демьяныч.

Костоглот устремился к стойке маркера, расталкивая хмельных зрителей, ожидавших обещанного фокуса.

Варвара Андреевна уложила голову в специальное ложе в основании гильотины. Карлик опустил ей на шею верхнюю часть «воротника». Публика замерла в предвкушении смертельного номера. Механизм выглядел на редкость натурально, и представить, каким образом жертве удастся избежать обезглавливания, было решительно невозможно.

Барабанщик заиграл дробь. Соломухин отвлекся на бокал шампанского, который ему услужливо подал официант.

У стойки взволнованный Костоглот торопливо обмакнул перо в чернильницу и занес над нижней частью бумаги.

– Не торопитесь! – раздался рядом знакомый голос.

Костоглот поднял глаза и увидел перед собой месье Гарнье, с которым ему предстояло сразиться в финальном поединке. Только сейчас, оказавшись рядом, Касьян Демьяныч сумел распознать за усиками и бородкой знакомое лицо чиновника сыскного отделения Спасской части, про которого было известно, что он не далее как позавчера ночью был разорван газовым взрывом у себя на квартире.

Узнал сыщика и Серафим Пипочка. От неожиданности он всхлипнул и слегка присел. Глаза наполнились неподдельным ужасом, как если бы он встретил восставшего из могилы мертвеца. Воришка сделал было движение в сторону, но почувствовал крепкую руку Свинцова у себя на затылке. Околоточный надзиратель был обряжен во фрачную тройку с шейной медалью на станиславской ленте.

– Не спеши, Маруся, я не поскользнуся! – ласково скаламбурил Иван Данилович и, крепко обхватив Пипку за талию, прижал к себе с такой силой, что у того, кажется, хрустнуло ребро.

Костоглот обратил растерянный взгляд к Ардову.

– У них Варвара, – тихо сказал он.

Ардов движением глаз предложил Костоглоту обратить внимание на сцену. Там на авансцене стоял криминалист Жарков в своем рабочем кожаном фартуке с пятнами и потеками. Необычный наряд выглядел вполне гармонично среди пиратов и полуголых морячков-официантов.

– По многочисленным просьбам публики фокус будет завершен после финальной партии! – вполне артистично объявил Петр Павлович. – Победитель лично определит судьбу прекрасной барышни!

Жарков указал на Найденову, которой карлики помогали выбраться из деревянного «воротника» гильотины под пристальным вниманием Пилипченко, стоявшего за колонной рядом со сценой. Он тоже был одет в партикулярное.

Соломухин сидел на приступке в основании гильотины и спал, свесив голову на грудь. Публика никак не почувствовала, что ход вечера отступил от задуманного плана, настолько филигранно повел свою роль Петр Павлович.

Костоглот обратил к Ардову удивленный взгляд.

– Барбитуровая кислота, – пояснил Илья Алексеевич и, встретившись через весь зал глазами со Спасским, кивнул ему в знак благодарности. – Несколько капель приводят к здоровому, крепкому сну.

– Видел Гриша сон, что теперь он слон, – опять скаламбурил Свинцов и аккуратно повел задержанного на выход, стараясь не привлекать внимания.

К Соломухину также подошли переодетые чины полиции третьего участка и, подхватив под руки, уволокли за сцену.

– Прошу господ финалистов приступить к решающему сражению! – объявил Жарков.

Публика качнулась в некотором разочаровании из-за прерванного пикантного зрелища и начала устраиваться вокруг обнесенного веревочкой пространства с бильярдным столом. Самые нерасторопные поспешили к кассе сделать ставки. Заиграла музыка. Старик-маркер в белых перчатках принялся расставлять шары на зеленом сукне.

Глава 36. Финальная партия

Ардов сделал первый удар. Биток столкнулся с красным шаром, отлетел от бортов и чиркнул по желтому.

– Шар – три борта – шар! – огласил маркер и начертал цифру на доске.

– Первый шар был запущен во вторник поздно вечером, – сказал Илья Алексеевич и неспешно двинулся вдоль борта, выбирая позицию для следующего удара. – Вы задержались здесь допоздна, потому что обещали повидаться с глазу на глаз с одним человеком. Коротая время, вы катали шары с добрым приятелем, начальником контрольной комиссии Министерства путей сообщения, коллежским асессором Остроцким. Одержав победу, вы, по обыкновению, взяли с него вместо денег долговую расписку, которые он с легкостью наловчился вам выписывать.

Костоглот не удержался и украдкой бросил на соперника заинтересованный взгляд.

– Я видел пачку этих расписок у вас в кабинете, когда вы собирали вещи перед побегом, – ответил Ардов на немой вопрос.

Касьян Демьяныч постарался никак не выдать своего удивления наблюдательностью чиновника сыскного отделения, которого до сегодняшнего дня не воспринимал всерьез.

На этот раз биток Ардова сначала ударил в три борта, а затем последовательно в оба прицельных шара. Удар был неплохой, и публика за ограждением одобрительно загудела, маркер огласил результат.

Расстояние от зрителей до стола было достаточным, чтобы слова Ильи Алексеевича слышал только тот, кому они предназначались.

– Вы давно и, надо полагать, не без умысла ссужали его деньгами, приобщали к кутежам и разгульной жизни, на которую никакого жалованья не хватит. Когда удавка долгов сжалась вокруг шеи Остроцкого достаточно сильно, вы предложили ему, как чиновнику ревизионной комиссии, в обязанности которого как раз входила проверка верности сведений о прибылях и убытках железнодорожного общества, сделать положительное заключение на ваш отчет. Игра стоила свеч. По этому расчету выручка за прошлый год у вас составила всего триста тысяч рублей, а расходов набралось на четыре миллиона. Так, благодаря Остроцкому, государство оказалось должно вашему обществу сумму, в двенадцать раз превысившую его доходы.

Увлекшись, следующий удар Ардов выполнил неточно, и ход перешел к сопернику.

Костоглот никак не реагировал на слова сыщика, – казалось, он был весь поглощен выбором удачной позиции.

– Но о вашем секрете прознал один весьма изобретательный человек, которого именуют в городе не иначе как черным гением криминала. Он решил склонить вас поделиться доходами. «Если доходы нечестные, то он, безусловно, пойдет на уступки, опасаясь огласки», – так, скорее всего, думал он. Как мы знаем, расчет был ошибочен, но этот игрок не привык отступать.

Костоглот приготовился к удару и задержал дыхание.

– Вы спросите меня, откуда он узнал? – продолжил Илья Алексеевич. – Ваш кучер!

Рука бильярдиста дрогнула, и удар получился смазанным. Биток пошел чуть левее нужной линии и в финале комбинации не сумел выйти на касание с желтым шаром, как было задумано. Ход перешел к Ардову.

– Каждый раз, когда вы отправляли с кучером корреспонденцию в министерство, он по дороге заезжал сюда, в клуб, и на полчаса передавал конверт человеку, который его подкупил. Изучив бумаги, вашу сургучную печать возвращали на место, и конверт следовал далее по адресу.

Костоглот хотел было что-то сказать, но сдержал себя, лишь сильнее сжав зубы, отчего мускулы под кожей лица слегка вздулись.



Ардов допросил кучера вчера, когда с самого утра считался для всех погибшим. Нацепив позаимствованный у Шуры парик с вьющимися волосами и скрыв лицо под накладной растительностью, он успел сделать в течение дня несколько чрезвычайно важных визитов, побывав, в частности, и у вдовы Остроцкого. Ответ же на едва ли не ключевой вопрос всей истории сыщику удалось вытрясти из костоглотовского кучера. Заподозрил его Илья Алексеевич в момент, когда в пятницу вечером играл в бильярд с Шурой Баратовым. Именно тогда картина преступления начала приобретать окончательные очертания. Пока Шура делился впечатлениями от посещения публичного дома мадам Сапфировой, Ардов воспользовался «методом римской комнаты», чтобы получше рассмотреть ускользнувшие обстоятельства событий последних дней. Помимо прочего он восстановил и момент, когда стоял с букетом у афишной тумбы рядом с театром «Аквариумъ» и размышлял о причастности Найденовой к преступлению. Он увидел множество экипажей, доставлявших к театральному подъезду своих пассажиров. Особое внимание надлежало уделить знакомой лакированной карете на желтых колесах с щербатым кучером в жокейских сапогах, который как раз подавал прикурить проходившему мимо упитанному господину в котелке…

«Стоп!» – воскликнул тогда Илья Алексеевич, чем ввел в замешательство Шуру. Усилием мысли он заставил застыть изображение и, медленно подойдя к карете, заглянул в лицо прохожего. Это был артист Соломухин, которого на тот момент Илья Алексеевич еще не знал в лицо, а познакомился позже, в гримуборной. Ардов позволил изображению «ожить» и пустил его в замедленном темпе, не желая пропустить ни единой детали. Раскуривая папироску, Соломухин несколько раз пыхнул дымком. Илья Алексеевич ощутил сладковатый запах распаренных сухофруктов в сочетании с древесными нотами. «Сушеная груша», – тихо пробормотал тогда Илья Алексеевич. В этот момент кучер раскрыл ладонь правой руки и показал серебряную табакерочку со стола Костоглота. Прикрывая пламя спички от ветра, артист незаметно принял вещицу и ловким движением тут же опустил в карман сюртука. После чего откланялся и заспешил к театру.

Возможно, этот эпизод и не стоил бы столь пристального рассмотрения, если бы на следующий день табакерка не оказалась на месте убийства начальника контрольной комиссии железнодорожного министерства.

Кучера Ардов нашел во дворе костоглотовского дома, где едва не столкнулся нос к носу с приставом Троекрутовым, явившимся арестовывать Касьяна Демьяновича по приказу обер-полицмейстера. Парень не стал отпираться и быстро сознался в неблаговидных делишках: да, почту по дороге в министерство завозил господинчику в жилетке с бабочкой в «Пяти шарахъ», за что всякий раз получал по целковому; табакерочку свистнул также по его приказу, пока хозяин с конюхом охаживали в сарае какого-то нежеланного гостя; передал ее у театра человеку, обратившемуся условленным образом.



Зрители наградили Ардова аплодисментами: он сыграл весьма эффектную комбинацию, пустив биток от двух бортов к прицельному шару и затем, еще через один борт, к красному.

– После партии вы встретились с неким Кульковым, о котором ходатайствовала Варвара Андреевна. Предполагалось, что этот господин, будучи акционером литейного завода, обсудит с вами поставки стали по сходной цене. На самом же деле это оказался недавно вернувшийся с каторги уголовник Куль. Двенадцать лет назад он был осужден по второму разряду за ограбление почтового вагона.

Илья Алексеевич сделал неудачный ход и уступил право удара.

– Этот Куль потребовал от вас долю в акционерном обществе, угрожая в случае отказа раскрыть все те махинации, которые вы проворачивали с Остроцким. Наглость вам показалась просто неслыханной. Зная вашу несдержанность, думаю, окоротили вы его довольно грубо. Вообще, самоуверенность сослужила вам в этом деле плохую службу: вы слишком уж положились на силу ваших покровителей, способных одним движением руки стереть в порошок любого, кто сунется в ваше дело. Вот и в этот раз, обнаружив утром в домашнем кабинете свиную голову, вы поторопились получить аудиенцию у господина обер-полицмейстера и, вероятно, испытали бурю досады и возмущения, когда он через обслугу известил вас об отказе встречаться и пообещал прислать сыщика. Эта осторожность, а возможно, и недоверие человека, которого вы не без оснований почитали за друга, сильно вас задели. Вы вознамерились решить дело без посторонней помощи, а после победы решительно изменить расстановку сил в обществе и проучить Райзнера.

Во время монолога Касьян Демьяныч исполнил неплохую комбинацию и приноравливался к следующему удару. Илья Алексеевич отошел от стола и как бы невзначай оказался рядом с переодетым Свинцовым, который стоял у ограждения и уже долгое время усиленно вращал глазами. Он что-то шепнул Ардову на ухо и получил благодарный кивок в ответ.

– Хряк был выбран неслучайно, – продолжил Илья Алексеевич, вернувшись к столу. – Именно такую кличку носил подельник Куля, вместе с которым они ограбили почтовый вагон, завладев наличностью и облигациями почти на два миллиона рублей. Легко было представить, что, отсидев в остроге и не выдав подельника, Куль явился к нему за своей долей, но был жестоко убит после ссоры. Тем более что из Одессы скоро пришел портрет «настоящего» Костоглота, который, как видите, нисколько на вас не похож.

Ардов извлек из кармана фотокарточку и положил на стол. Касьян Демьянович взял картонку в руки. Вид у него был совершенно ошарашенный. Казалось, он просто не мог поверить, что это происходит на самом деле. Он повертел снимок в руках, несколько раз обратил на Ардова растерянный взгляд, хотел было что-то сказать, но все же взял себя в руки и вернул картонку.

– Согласитесь, не всякий преступник додумается до такого: скрыть бывшего «банщика», занимавшегося кражами по вокзалам, под личиной респектабельного одесского коммерсанта, перебравшегося в столицу по приглашению самого великого князя. Но с двумя миллионами наличных начать новую жизнь не так-то и сложно, верно? Такому человеку расправиться с бывшим подельником – раз плюнуть.

Касьян Демьянович сделал удар такой силы, что шар вылетел за борт. Маркер объявил фол и исправил цифру на доске.

– По иронии судьбы единственным человеком, который мог бы подтвердить ваше алиби, оказался ваш соперник артист Лянин, продолжавший в тот вечер, по обыкновению, следить за Найденовой, в которую был трагически влюблен.

Глава 37. Пуговичка

– Смотрю, Касьян Демьяныч, ты гарандессочку[83] себе завел? – пакостно ухмыльнувшись, протянул Куль.

Получив окорот, он вышел следом за Костоглотом из клуба на улицу, где в карете ожидала конца встречи Найденова. Было уже темно. Единственный фонарь над входом освещал двор тусклым желтоватым светом. Услыхав отвратительный голос, Касьян Демьянович на мгновение остановился, но сделал усилие и молча двинулся дальше к карете.

– Сказывают, чевая маренка[84], – не унимался каторжник. – Варварой, кажется, кличут?

Куль кивнул на экипаж с желтыми ободами на колесах. Костоглот замедлил ход. Внутренности его закипали все больше, и вот сейчас настал момент, когда внутри заклокотало.

– Поди, пора на хипес ставить?[85] – сплюнув, бросил ему вслед Куль, прикуривая папироску под фонарем.

– Крыса… – тихо произнес Костоглот.

Не сумев удержать себя, он развернулся и с бешеной силой метнул в негодяя бильярдный шар, который невесть зачем прихватил из клуба. Шар с глухим треском впечатался в деревянную дверь рядом с головой Куля и упал ему под ноги. На поверхности, сбоку от таблички, осталась круглая вмятина с осыпавшейся краской. Каторжник инстинктивно втянул голову в плечи и замер: только что он едва не распрощался с жизнью.

Раздался грохот колес – экипаж увозил прочь главу акционерного общества «Златоустовская железная дорога». В карете, почувствовав что-то неладное, Варвара Андреевна принялась просить прощения, но Касьян Демьянович заверил, что все нормально, и отказался что-либо объяснять.

Докурив папироску, Куль поднял шар и вернулся в клуб. Из-за угла дома, сокрытый темнотой, за сценой наблюдал артист Лянин. Как только синяя дверь закрылась за Кулем, Лянин бросил свой наблюдательный пункт и поспешил вон со двора. Он не видел, как спустя буквально несколько минут мужчина крепкого телосложения вытащил из дверей бездыханное тело, обхватив его под мышками. Оглядевшись, мужчина взялся поудобнее и поволок труп в темную подворотню.

Ардову стоило немалых трудов выудить из Лянина подробности виденного им в тот вечер. Однако благодаря стараниям чинов полиции, которые разыгрывали за стеной сцены кровавого истязания, артист заговорил, стараясь, впрочем, сохранять в интонации нотки презрения, которым, как он считал, надлежит одаривать всякого соперника, к числу которых причислял и Костоглота, и Ардова.



– Куля прибил артист Соломухин – жестокий и беспринципный душегуб, – продолжил Ардов, выбирая одновременно направление удара. – Он же вложил пуговицу в кулак трупа, чтобы направить на вас подозрения следствия. Эту пуговичку с вашего жилета срезал карманник со смешным прозвищем Пипочка – он уже сознался господину околоточному надзирателю, который только что опросил его по моей просьбе. В тот вечер Пипка долго терся рядом с вами под видом большого поклонника карамболя, в котором, как выяснилось, ничего не смыслит.

Костоглот невольно коснулся пальцами жилета, словно хотел проверить, на месте ли пуговицы.

– Я говорил, что игру с вами затеял чрезвычайно хитрый и изощренный противник, – напомнил Илья Алексеевич. – Он привык не только продумывать все заранее, но и закладывать на каждом участке по нескольку ходов, чтобы иметь возможность импровизировать в партии.

Ардов сделал удар по битку, но тот, оттолкнувшись от трех бортов, так и не коснулся прицельного шара. Ход перешел к Костоглоту. Он задумчиво смотрел на стол и старательно натирал мелом наконечник кия.

– По-вашему выходит, пуговичка могла и не понадобиться, если бы предложение было принято сразу? – наконец подал он голос, и стало понятно, что рассказ Ардова всецело его захватил, как он ни старался показывать обратное.

– Совершенно верно, – подтвердил Илья Алексеевич. – Но поскольку вы проявили известную своенравность, противник продолжил игру.

Касьян Демьянович сыграл комбинацию «борт – шар – два борта – шар», чем вызвал восторг зрителей.

– Необходимо было выбить вас из седла, – продолжил Ардов, – устроить аппрессию[86], загнать в угол. Вот тогда Соломухин и притащил к вам в кабинет голову хряка, воспользовавшись помощью вашего кучера, давно заимевшего дубликат ключика от вашего кабинета. Дикость и бессмысленность выходки и вправду обескуражили вас. Известно, что больше всего человека беспокоит то, чего он не понимает. А вы явно не могли взять в толк, при чем здесь свиная голова и что может последовать дальше. Выходка казалась абсурдной, лишенной видимой цели, и вы почти убедили себя в том, что имеете дело с мелкими пакостниками.

Костоглот сделал еще один удачный удар, и маркер сравнял количество очков на доске.

– А днем к вам в контору заявился тот самый Серафим Пипочка, визит которого вы велели не отмечать в журнале посещений. Он поведал про пуговичку. А также предположил, что завтра, вполне вероятно, город содрогнется от нового убийства, где на месте преступления фараоны, скорее всего, обнаружат улику, которая, вне всякого сомнения, опять укажет на вас. А там, если вы не пойдете на сделку, будут обнародованы и прочие ваши черные делишки – скажем, на страницах «Петербургскiхъ Вѣдомостей». И уже никто во всем городе не посмеет сомневаться, что досточтимый председатель правления общества «Златоустовская железная дорога» оказался бандитом и кровавым убийцей по прозвищу Хряк.

Касьян Демьяныч метнул в сторону Ардова огненный взгляд и сыграл еще одну комбинацию.

– Три борта – шар – шар, – возвестил маркер и начертил на доске.

– Вот тут вы наконец осознали, что за делом стоит вполне расчетливый махинатор, которого надо бы вычислить и прижать как следует, чтобы запомнил на всю жизнь.

Илья Алексеевич обошел стол, подойдя ближе к сопернику, словно желая взглянуть на стол с его позиции.

– Сделав вид, что всерьез обдумываете предложение, вы пригласили парламентера занести бумаги вечером к себе домой, в особняк на Итальянской.

Костоглот внимательно слушал, вращая поставленный на бампер кий, чтобы покрыть шафт[87] меловой спиралью.

– Позвольте вопрос, – Ардов обратился напрямую к Костоглоту, – вы ведь не могли не поинтересоваться, как будут устранены неблагоприятные улики в случае, если вы пойдете на сделку?

После паузы Касьян Демьянович кивнул. Потом, помолчав, сказал:

– Ответ был в том смысле, что достаточно сыщику, ведущему дело, лишиться жизни от несчастного случая, чтобы никто больше не испытывал острого желания изучать детали.

– Я так и думал! – обрадовался Илья Алексеевич. – Кому, кроме меня, могли быть интересны обстоятельства смерти забубенного каторжника, верно?

– Я не думал до этого доводить, – счел нужным заметить Костоглот перед тем, как сделать удар.

Его биток не сумел поймать второй прицельный шар, и очередь перешла к Ардову.

– Я знаю, – заверил он и взглянул на соперника едва не с жалостью. – Вы все еще не понимали, не могли поверить, что с вами ведет игру оч-ч-чень хитрый, очень изобретательный, очень коварный враг.

Глава 38. Дочь

Сарай был освещен керосиновой лампой, подвешенной за крючок над табуретом, на котором сидел Серафим Пипочка. Руки у него были стянуты сзади кожаным ремешком, лицо избито, на манишке темнели капли крови. Сам он завалился чуть на сторону и безучастно смотрел на грязный пол, где валялись несколько листов бумаги. За его спиной стоял конюх Игнат, удерживая мешкообразное тело Пипочки от падения.

Костоглот присел перед гостем на корточки. Он был без сюртука, рукава сорочки завернуты, волосы налипли на взмокший лоб. Он тяжело дышал, как будто до этого перетаскал полдюжины мешков с солью.

– Ты, я смотрю, фасон держишь… – сказал Касьян Демьянович, стараясь поймать мутный взгляд Пипки.

Несмотря на то что Костоглот осознавал себя хозяином положения, выглядел он скорее растерянным. Это и неудивительно, ведь главной цели, которую он ставил перед собой, заманивая парламентера на переговоры в темный сарай, достичь так и не удалось: при всей своей рыхлости и неказистости Серафим упорно не желал называть имя хозяина и не признавался, где его можно сыскать. Столь неожиданная мужественность вызывала невольное уважение. Хотя на самом деле держать язык за зубами Пипку вынуждал страх – животный, неконтролируемый страх, который охватывал его всякий раз, когда он думал о человеке, втянувшем его в это дело и ежедневно дававшем новые указания – иногда запиской через мальчишку-посыльного, а иногда и лично в «Пяти шарахъ».

– А хочешь, денег тебе дам?

Костоглот извлек из кармана бумажник и показал несколько 25-рублевых билетов.

– Сколько хочешь?

Пипочка безучастно взглянул на ассигнации.

– А хочешь – косую[88]? – с каким-то восторгом предложил Касьян Демьянович, словно радуясь за Пипочку, которому вдруг подвалила такая удача. – С косухой новую жизнь начнешь, человеком сделаешься.

Серафим посмотрел на мучителя начавшим заплывать глазом.

– Подпиши лучше, – тихо проговорил он одними губами. – Он не отстанет.

Костоглот поднялся. Взгляд опять затянуло стальной поволокой.

Словно почувствовав очередной приступ хозяйского гнева, Игнат двинул пленника кулаком в ухо. Тот молча упал на бок.

– Дурак ты, дядя, – прохрипел Пипочка.



– О том, что во вторник вечером вам нанес визит некий загадочный человек, я узнал случайно, допрашивая кучера. Во время разговора он обронил, что стащил табакерку как раз в тот момент, когда вы встречали в сарае «нежеланного гостя». «Зачем нормальному человеку встречать гостей в сарае?» – подумал я и разузнал подробности ваших переговоров из первых, можно сказать, рук – от конюха Игната. Он охотно вывалил мне все, что знал, поскольку является человеком простым и искренне считает, что, наказывая наглеца, никакого нарушения вы не допустили. «Так, постращали маненько», – Илья Алексеевич попытался передать манеру конюха.

Костоглот невольно улыбнулся, узнав в интонации знакомый егоровский говорок. Кажется, ему было приятно, что хотя бы один человек во всей этой истории если и не сохранил по простодушию его тайну, но по крайней мере остался верен хозяину.

Ардов исполнил сложный удар сверху по прижатому к короткому борту битку, чем заслужил аплодисменты.

– Шар – три борта – шар, – объявил маркер и добавил мелом очко.

Илья Алексеевич вел в счете со значительным отрывом.

– Узнав, что вы не только повторно отвергли сделку, но даже избили посланника, ваш враг пришел в ярость, – продолжил Ардов излагать скрытую хронологию событий последних дней. – Он решил реализовать угрозы и сделать все, чтобы разрушить вашу жизнь и упечь на каторгу. Поэтому утром в своем кабинете был убит коллежский асессор Остроцкий, а под столом у него оказалась серебряная табакерка. Ваш враг предпочитает уничтожать жертву, даже если не удается реализовать первоначальный план по извлечению прибыли – чтобы не колебать славу не только самой изобретательной, ни и самой беспощадной фигуры преступного мира, не оставляющей без наказания отказы и возражения. Но вместе с тем, будучи верен тактике всегда оставлять возможности для маневра, он и на этот раз постарался обставить смерть чиновника с таким расчетом, чтобы в расследовании оставалась возможность потянуть за любую ниточку и представить дело на нужный лад: хочешь – как умышленное убийство с подозрением на вас, а хочешь – как добровольный уход поиздержавшегося чиновника из жизни.

– А как тогда табакерка? – не удержался от вопроса Костоглот, очевидно желая понять, каким образом он мог бы доказать свою непричастность к убийству, если дело было бы решено представить как самоубийство.

– Да вы же сами давеча сказали! – удивился сыщик. – Подарили другу! И кто там будет разбираться, что еще накануне убийства табакерка стояла у вас на столе и до смерти Остроцкого вы с ним не имели возможности видеться. Об этом знал только я, но в случае вашего согласия пойти на сделку преступник планировал мое устранение.

Касьян Демьянович властным ударом отправил биток к дальнему борту, оттуда шар поочередно коснулся длинных стенок, столкнулся с красным и, поменяв траекторию, отправился через весь стол в направлении желтого. Публика замерла в ожидании. Желтый шар словно магнитом притягивал к себе потерявшего всякую энергию биток – он катился, казалось, вопреки физическим законам. И все-таки коснулся цели.

Зрители взорвались аплодисментами.

Благодаря высокому классу игры интерес к поединку не ослабевал. Имел значение и артистизм соперников: «француз» исполнял удары элегантно, зачастую выбирая парадоксальные, совершенно непредсказуемые комбинации, а вот его соперник, хотя и предпочитал простые и ясные ходы, бил с какой-то особой строгостью, силой и прямотой, что тоже не могло не вызывать восторга у зрителей.

– Узнав об убийстве Остроцкого, вы наконец-то поняли, сколь серьезный противник вышел на битву с вами. Стало ясно, что шантаж будет продолжен и следующий удар нанесут по самому слабому звену – вашей дочери.

Касьян Демьянович резко развернулся к Ардову, потом окинул быстрым взглядом публику, словно хотел удостовериться, что сказанное слово никто не услышал.

– Да-да, я не оговорился, – подтвердил сыщик. – Варвара Найденова ваша дочь, вы сами прекрасно об этом знаете, но предпочитаете скрывать ото всех, даже от нее.

Илья Алексеевич сделал удар, который не принес ему желаемого очка.

– Должен сказать вам, что выглядит это довольно нелепо. Вместо прямых и искренних отношений вы предложили ей двусмысленную роль содержанки, не требуя при этом телесной близости. Задумывались ли вы хоть однажды, какие страдания доставляет ей непонимание ваших отношений? – воскликнул Ардов как будто с личной обидой, но тут же понизил тон под строгим взглядом соперника. – Неужели вы не осознаете порочность таких отношений?

– Рождены в пороке, – попытался оправдать себя Костоглот, очевидно имея в виду изначальную испорченность человеческой природы в силу первородного греха.

– Рождены в страстях! – не удержался Илья Алексеевич и перешел на горячий шепот, чтобы не сорваться на крик. – А грех – наш собственный выбор, следствие страсти.

Он хотел добавить что-то еще, но вовремя осознал, что выбрал не самое подходящее время для хамартиологического[89] диспута.

– Бог весть почему вы до сих пор не признались, – переведя дух, сказал он уже спокойнее. – Вы единственный для нее родной человек. Впрочем, как и она для вас. Стыдно?.. Чего тут стыдиться? Ну да, незаконнорожденная, да, мать проститутка…

Ардов помолчал, словно думая о чем-то своем.

– Отец – это так важно, – вздохнул он. – Я бы отдал все на свете, чтобы иметь возможность видеть его живым…

Илья Алексеевич скривился, словно выпил горькой микстуры. Он подошел к висящему на стуле сюртуку и достал из кармана маленькую коробочку. Приложив ее к уху, он принялся вращать рычажок – полились хрустальные капельки мелодии.

Он вспомнил, как незадолго до смерти отец отчитал его за обедом. После той взбучки Илья решил отвечать родителю подчеркнуто холодно и отстраненно, а сам и вовсе не обращался ни с какими вопросами, желая показать, насколько глубокую обиду получил от родного человека. Поводом к выволочке послужили какие-то неосторожные мечтательные слова, указывающие, как можно было судить из неожиданной отцовской отповеди, на совершеннейшую неготовность молодого человека к вступлению во взрослую жизнь. Он распек сына за недостаточное трудолюбие, невнимательность и еще бог знает за что – за все то, за что обыкновенно укоряют своих отпрысков любящие родители, желая видеть в них только самые лучшие качества. Всего перечня недостатков, оглашенных отцом, Ардов даже не расслышал, потому что волна соленой обиды мгновенно накрыла его, как тогда, в море на итальянском курорте, когда пятилетний Илья едва не захлебнулся, плескаясь у самого берега. В тот раз отец спас его. А сейчас он уже сам выглядел разбушевавшейся стихией, уже сам пугал Илью необъяснимым гневом, который угрожал затащить в самую пучину. Обида не отпускала парня всю неделю, он был уверен, что отец ненавидит его, разлюбил, не находит ни единого в сыне достоинства. Вообще он сильно изменился с тех пор, как ввел в дом новую супругу на место умершей матери. Лизавета была едва ли не в два раза моложе отца, кротка и добра, но сейчас Илья едва ли не больше всего ненавидел ее, полагая, что именно эта глупая кукла завладела всем отцовским вниманием, всей его любовью, которые предназначались только ему одному.

Все эти черные чувства освободили душу Ильи Алексеевича в один миг, когда, возвратившись однажды с занятий, он обнаружил внизу у лестницы лежащими без движения тела отца, Лизаветы и лакея Нилыча. Рот Ардова вмиг наполнился кислой слюной, а в ушах появилось протяжное многоголосие комариного хора. Илья Алексеевич избегал восстанавливать в памяти тот страшный момент, но сейчас эта картина самовольно раскрылась перед глазами. Он увидел ковер, потемневший от натекшей крови, бежевое платье мачехи, избрызганное красными пятнами. Такие же пятна были на обоях, на кушетке, на зеркале… Илья Алексеевич вздрогнул. В зеркале отразилась тень человека, выскользнувшего из-за портьеры и устремившегося к открытой двери. Никогда раньше Илья Алексеевич не обращал внимание на это отражение за его спиной. Затаив дыхание, он приблизился к стеклу и присмотрелся. Преступник, который, видимо, не успел покинуть места преступления до возвращения Ильи Алексеевича, был уже у самой двери. Он обернулся напоследок, оглядывая исполненную кровавую картину, и этого мига Ардову хватило, чтобы разглядеть лицо убийцы. Это был Соломухин.



Звук соударения шаров вынудил Илью Алексеевича вынырнуть из воспоминаний и вернуться к столу. Какое-то время он приходил в себя от сделанного страшного открытия. Загадка, долгие годы мучившая его, приближалась к раскрытию. Оставалось довести игру до конца и познакомиться с главным инспиратором.

– Не скрою, ваш арест в тот момент был почти неминуем, и, думаю, с высокой степенью вероятности вы не смогли бы оправдаться в предъявленных обвинениях – уж слишком изощренные силки расставил для вас охотник. По крайней мере, ему почти удалось убедить меня в вашей виновности. Но ваш высокопоставленный друг проявил куда большую мудрость, почувствовав, что партия сложнее, чем может показаться на первый раз. Он велел подождать.

Костоглот поднял взгляд, в котором читалась едва ли не благодарность за сказанные слова.

– Видите, он все-таки до последнего пытался вас защитить, – мягко укорил его Ардов.

Рука Костоглота дрогнула, и биток, хотя и коснулся трех бортов, касания ни с одним шаром так и не произвел. Право удара перешло Ардову.

– И тогда враг решил воспользоваться ситуацией. «Ну, раз господин обер-полицмейстер не решается заглотить наживку и тянет время, не позволяя арестовать своего протеже, не стоит ли продолжить игру? Разве это не удовольствие – понимать, что даже сам начальник полиции стал невольно играть на моей стороне, по моим правилам?» – попытался изобразить ход мысли преступника Ардов.

Сделав удар, сыщик обернулся к Касьяну Демьяновичу. Тот пребывал в крайней степени напряжения, повторно переживая все последние обстоятельства.

– Для этого ему необходимо было заполучить Варвару – единственное ваше слабое звено. И она была украдена.

Глава 39. Настоящий Костоглот

Получив право удара, Костоглот долго выбирал направление, как будто боялся сбить рассказ Ардова.

– Смерть Лянина не планировалась заранее. Поначалу я полагал, что он случайно оказался свидетелем похищения вашей дочери Соломухиным и поплатился за это жизнью. На самом же деле Соломухин решил лишить жизни Валентина сразу, как только узнал, что он видел, как вы, покидая во вторник вечером клуб, оставили Куля живым и невредимым. Свидетельство Лянина могло сломать всю линию вашего обвинения в случае, если до этого дошло бы дело.

Костоглот удивленно взглянул на Ардова.

– Да, он следил за Варварой, – пояснил сыщик. – Страсть ревности вынуждала его на лишенные видимого смысла действия.

– Три борта – шар – шар, – огласил маркер, засчитывая удар Костоглота.

– Вы сумели опередить Соломухина и увезти Варвару из театра. Ну, не вы лично, ваш кучер и конюх – он оставил след подошвы под подоконником.

– Она не хотела признавать опасность, – заговорил Касьян Демьянович, словно желал оправдаться.

– Это неудивительно, ведь она ничего плохого не совершала, – согласился Ардов. – А вы не желали ей ничего объяснять. Поэтому велели Егору спрятать дочь в доме терпимости у мадам Сапфировой. Место было ей знакомо, потому что там некогда работала ее мать, приехавшая в Петербург из Одессы, чтобы вычеркнуть вас из своей жизни.

– Шар – три борта – шар! – принял новый удар маркер и произвел изменение в счете.

– Вероятнее всего, вы и бежали бы, но Соломухин в очередной раз оказался «на высоте»: он отыскал и выкрал Варвару, пока вы готовились к побегу – снимали деньги со счетов, собирали долги и оформляли билеты. Вашему противнику не составило труда узнать адрес, достаточно было спросить кучера, который и привез ее в это тайное место.

– Гаденыш… – прошептал Костоглот и так сильно ударил по битку, что шар опять вылетел за борт – очевидно, Касьян Демьяныч представил, что наносит удар по лбу вероломного кучеришки, которого вытащил буквально из грязи и который был всем ему обязан.

Маркер объявил фол. Ход перешел к Ардову.

– Желая спасти Варвару, вы и пришли сюда, – подошел к финалу Илья Алексеевич, натирая мелом шафт кия. – Пипка пообещал вам обменять дочь на подпись в бумагах. А вы, как я полагаю, рассчитываете на встречу с главным злодеем, которого намерены отправить на тот свет, иначе зачем бы вы спрятали револьвер в той бригантине, верно?

Ардов кивнул на один из макетов кораблей, во множестве расставленных на тумбах по всему залу. Об этом ему сообщил все тот же Спасский, который с самого утра нанялся сюда официантом и самым внимательным образом следил за происходящим.



Весь план сегодняшних действий чинам полиции изложил Жарков, получивший подробные инструкции от Ардова, к которому был вызван на тайную встречу посредством записки прямо с места его несостоявшейся гибели. Петру Павловичу стоило немалых трудов убедить пристава собрать весь состав участка для проведения операции. Он ссылался на некие распоряжения, оставленные погибшим, не имея права раскрыть подлинные обстоятельства. Впрочем, наиболее смышленые коллеги, к числу которых относились Спасский и Свинцов, вполне догадались об истинном руководителе операции и пришли в состояние крайнего восторга, чем едва не выдали ардовскую тайну. Сегодня в зале они действовали в особом приподнятом состоянии духа, что бывает свойственно любому человеку, осознающему, что участвует в талантливом, отлично продуманном маневре, в результате которого противник получит сокрушительный удар.

Решающим аргументом для Троекрутова стало клятвенное обещание, что именно здесь, именно к финалу турнира он сможет получить на блюдечке с голубой каемочкой того самого Костоглота, которого ему поручил арестовать сам обер-полицмейстер и которого пристав до сих пор не сумел схватить.

Единственным, кто не смог принять участие в операции, был филер Шептульский. Узнав о трагической смерти Ардова, он ушел в запой.



– Я не Хряк, – сказал Костоглот.

– А я это знаю!

Сделав удар, Ардов вынул из кармана и передал Касьяну Демьяновичу бумажную трубочку, извлеченную позавчера из клетки жако. Костоглот развернул бумажку и обнаружил изображение собственного лица. Он припомнил, что заказал этот снимок в фотографическом ателье Вольфа Чеховского на Дерибасовской, 13, около пяти лет назад.

– Корреспондент из Одессы прислал ваш настоящий портрет. Но прежде, чем оказаться у меня, он побывал в руках главного кукловода. Здесь, в клубе, за вон той стойкой, преступник аккуратно срезал ваш портрет с картонки и выбросил в клетку, а на прежнее место приделал изображение отца артиста Твальберга, который стоял у него в гримуборной и был украден.

Биток Ардова оттолкнулся от красного, встретился с желтым и пересчитал три борта, сумев избежать ненужного соударения с пришедшими в движение прицельными шарами, которые едва не помешали успешному завершению комбинации.

– Изобретательности вашего шантажиста можно только позавидовать, – отметил Ардов если не с восхищением, то уж точно с признанием незаурядных способностей преступного ума. – Должен сознаться, я и сам в какой-то момент уверовал, что вы и есть бывший бандит Хряк. Вы ведь даже знаете некоторые жаргонные словечки… Это помогло мне довольно живо представить вашу встречу с Кулем…

Разговор Костоглота и Куля в том виде, в каком Илья Алексеевич вообразил его, будучи позавчера в клубе, не имел, конечно, ничего общего с действительностью. Полученный в редакции «Петербургскiхъ Вѣдомостей» поддельный портрет полностью сбил его с толку и, восстанавливая ход преступления с самого начала, Ардов почти уверился, что во вторник здесь встречались два старых корюша-мойщика[90], один из которых сумел занять достойное место в высших кругах под чужим именем, а другой так и остался по сути своей торбохватом[91], каким и начинал свой криминальный путь.

А вот о том, как полученная редакцией одесская бандероль оказалась в руках опаснейшего преступника, Ардову еще предстояло расспросить редактора Клотова. Беспокоить его с этим вопросом до сегодняшней развязки было невозможно из опасений спугнуть главного зачинщика вестью о появлении ожившего сыщика.

Ардов сделал решающий удар и закончил партию.

Глава 40. Маски сброшены!

Зрители принялись аплодировать. Некоторые особо разгоряченные даже бросились обнимать Ардова, словно он одержал победу не на бильярдном столе, а где-нибудь при Амба-Алаги во главе абиссинского войска[92], о которой не так давно сообщали газеты.

– В турнире победил французский гость месье Гарнье! – объявил со сцены Жарков. – Сделавшие верную ставку могут получить выигрыш в расчетной кассе!

Ударила музыка. Поставившие на француза отправились осаждать окошко кассы, остальные устремились на выход. Маркер выводил мелом на доске финальный счет.

Илья Алексеевич подошел к нему сзади.

– Я победил, – сказал он. – Не правда ли, господин маркер?

Старик обернулся. Облик его изменился на глазах: пропал подслеповатый старческий прищур, ушло мелкое дрожание головы, вместо согбенности тело обрело уверенность и стройность.

– Вы способный игрок, Ардов, – сказал он спокойным, слегка насмешливым тоном.

С обеих сторон от маркера встали Свинцов и Жарков. Он оценил их появление таким же насмешливым взглядом.

Подошел Костоглот.

– Знакомьтесь, Касьян Демьянович, это Карл Донатович Мервус, ваш главный враг, – кивнул Ардов на маркера. – Именно он придумал эту отвратительную махинацию против вас.

Лицо коммерции советника стало наливаться кровью, и на всякий случай по незаметному сигналу Ардова возле Костоглота встал Африканов – нельзя было допустить самосуда. Вздохнув, Мервус медленно снял парик, отодрал от лица усы, бороду, баки. Появилось холеное, чисто выскобленное личико с капризными губками и водянистыми, почти прозрачными глазами.

– Какую долю вы требуете от господина Костоглота? – спросил сыщик.

– Начинал с четверти, – не теряя самообладания, признался Мервус и стал стягивать перчатки. – Но поскольку пришлось потратиться, сейчас требования возросли.

– И сколько же сейчас?

– Сейчас – все.

Ответ прозвучал так, словно это было само собой разумеющимся.

– Гадюка, – тихо произнес Костоглот и рванулся ухватить Мервуса за горло. Африканов среагировал вовремя и не дал Касьяну Демьяновичу расправиться с преступником. Сам же Мервус даже не шелохнулся, а лишь слегка повел головой в сторону, словно хотел этим движением вправить себе шейный позвонок.

Африканов тряхнул Костоглота и с усилием развернул в сторону: неподалеку стояла Варвара и во все глаза смотрела на своего отца. Касьян Демьянович мгновенно потерял запал и медленно направился к девушке. Обнялись. Оба заплакали. Он просил прощения, что так и не нашел сил признаться, она – что не поверила в опасность, о которой он твердил: если бы не своенравничала, ничего этого не случилось бы. Костоглот возражал и приводил в ответ свои грехи.