Давала Одесса и людские подкрепления. В самом городе были сформированы истребительный батальон порта, районные отряды обороны, а также женский оборонительный батальон.
Рабочие отряды сражались отчаянно, не щадя себя. Из-за острого дефицита оружия в атаку они шли, имея в руках только гранаты и бутылки с горючей смесью, вырывая автоматы и винтовки из рук ошеломленного врага.
20 августа 1941 года немецкие и румынские вой-ска возобновили наступление на Одессу. Трем стрелковым и одной кавалерийской дивизиям Красной армии противостояли 11 пехотных дивизий, три кавалерийские дивизии, одна моторизованная бригада и 1 пехотная бригада противника. Ценой невероятных усилий натиск был остановлен в нескольких километрах от города.
Многократное преимущество в живой силе делало свое дело — румынская армия, не считаясь с потерями, все ближе и ближе подходила к Одессе.
14 сентября 1941 года командование Одесского Оборонительного района сообщило в Ставку: резервы исчерпаны полностью, необходимо подкрепление. «Подкрепление будет, нужно продержаться несколько суток», — таков был ответ.
17 сентября 1941 года в Одессу из Новороссийска стали прибывать подразделения 157-й стрелковой дивизии, укрепившие позиции в Южном секторе обороны. Одновременно началась подготовка контрудара, который должен был ослабить натиск на город.
21 сентября ситуация стала критической — в Восточном секторе румынские части вышли на ближние подступы к Одессе, начав артиллерийский обстрел порта, подходного фарватера и прилегающих районов города.
Румынское командование уже рапортовало, что до взятия города остаются считаные часы. Однако в ночь на 22 сентября на побережье Черного моря в районе деревни Григорьевка с корабля Черноморского флота и при огневой поддержке был высажен десант морской пехоты — 1929 бойцов и командиров 3-го Черноморского полка морской пехоты вышли в тыл частям, штурмующим Одессу. Одновременно в тыл румын опустился воздушный десант. Десантники, возникшие просто с неба, и морские пехотинцы, появившиеся с моря, атаковали противника в населенных пунктах Чебанка, Старая Дофиновка и Новая Дофиновка. С боями они сумели продвинуться на двадцать километров на запад и юго-запад от Григорьевки. Одновременно контрудар по румынским войскам нанесли 157-я и 421-я стрелковые дивизии Приморской армии: силы десанта соединились с основными силами Приморской армии и продолжили наступление.
В результате этой операции были разбиты 13-я и 15-я румынские дивизии, захвачено большое количество пленных и трофейного оружия, освобождены несколько населенных пунктов на территории в 120 квадратных километров, в конечном счете линия фронта была отодвинута на 5–8 километров.
Ситуация на фронте стабилизировалась. Тем не менее командование Одесского Оборонительного района стало готовиться к длительной обороне в зимний период.
Одновременно были нанесены еще несколько контрударов местного значения, в результате которых были захвачены трофеи — вооружение и техника, столь необходимые обороняющимся.
Одесситы были полны решимости отстоять свой город. Статистика свидетельствует: численность защитников Одесского Оборонительного района достигла 86 тысяч человек. Почти сто тысяч человек были готовы защищать свою Одессу.
И тем неожиданнее было распоряжение Ставки от 30 сентября 1941 года: «Храбро и честно выполнившим свою задачу бойцам и командирам ООР в кратчайший срок эвакуировать войска Одесского Оборонительного района на Крымский полуостров»…
Ситуация на Южном фронте ухудшалась, угроза нависла над Севастополем. Взвесив все «за» и «против», высшее командование Красной армии приняло решение сдать Одессу ради продолжения борьбы за главную базу Черноморского флота.
Чтобы обеспечить эвакуацию войск и гражданского населения из Одессы части Приморской армии в первых числах октября нанесли несколько ударов по румынской группировке и отбили очередную попытку противника развернуть новое наступление на город.
И опять же статистика: в период с 1 по 16 октября 1941 года из Одессы под прикрытием боевых кораблей Черноморского флота были эвакуированы 86 тысяч военнослужащих, 15 тысяч человек гражданского населения, 19 танков и бронеавтомобилей, 462 орудия, 1158 автомашин, 3625 лошадей и 25 тысяч тонн военных грузов.
О том, что румыны скоро войдут в Одессу, стало известно к началу августа. В городе каждый день производили облавы — нужно было рыть окопы. Их было уже много, однако одесситы в них верили мало.
А внутри города ситуация ухудшалась катастрофически с каждым новым днем. С 9 августа была введена норма на воду — теперь на одного человека каждый день полагалось полведра воды. В Одессе всегда были проблемы с водой, но особенно плохо стало после того, как румыны подорвали водонапорную станцию на Днестре в Беляевке.
Город стремительно, каждодневно превращался в пустыню. Началась эвакуация — кто мог, старался уехать. Лишь у продуктовых магазинов да на базарах жизнь била ключом. Ожесточенные, злые люди остервенело хватали все, что попадалось под руки, не стесняясь в выражениях и в поведении — чуть ли не перегрызая глотки друг другу…
А вот сентябрь начался с тишины. Только по направлению к порту стали появляться толпы беженцев.
Поздним сентябрьским вечером Зина, выглянув на шум из окна, наблюдала страшную картину. Как она поняла, беженцев не пустили на пароход, и шофер попросту выбросил весь их багаж из своей машины на мостовую и уехал. Люди плакали от отчаяния, и свист и взрывы бомб вокруг не могли заглушить этот плач…
Каждая ночь начиналась с того, что небо пылало от зарева пожаров. А после этого наступала полная тишина, вплоть до утра. Старинные книги, бюсты, картины, расколотые сервизы, какие-то остатки прежней жизни… Все это валялось на дымящихся кирпичах… Вся прошлая жизнь… Внутри, в разрушенных комнатах продолжалось тление, еще висели и пылали разные портреты, остатки мебели… казалось горят камни… Тут же стояли пожарные, равнодушно рассматривая разные предметы — они ничего не могли поделать: пожарные рукава были пусты, воды в городе не было, а пламя заканчивало свою работу, пожирая все, все судьбы и все жизни…
А в начале октября в Одессе началась абсолютная паника: на пароходы начали грузиться войска — лошади, пушки, снаряды, танки… Одесситы поняли — их бросают…
С отводом войск началось мародерство. Грабили квартиры не только брошенные, но и сгоревшие. Тех, кто был пойман, расстреливали — но это никого не останавливало. Приличная мебель, пусть и полусгоревшая, картины, книги, ценности — все это было под боком, только руку протяни…
А потом в Одессу пришел голод. Теперь люди боролись за единственное право: жить и не умереть голодной смертью. Тогда и появилась горькая шутка: в городе открылся еще один фронт — картофельный, ведь за все лето одесситы почти не видели, страшно сказать, картошки — вся она отправлялась в армию, так что к осени картофель стал в Одессе деликатесом.
И вдруг, совсем неожиданно, в начале октября одесситам привалило невиданное счастье — каждому в руки давали по целых два килограмма картошки! Понятно, что в очередях сразу начались драки, и дрались не только за картошку, но и за картофельные очистки…
Именно тогда, в начале октября 1941-го, Зина научилась готовить самое страшное блюдо осажденной Одессы — оладьи из картофельных очистков… Несмотря на странный, порой и неприятный вкус, эти оладьи поглощались моментально… Всем очень хотелось жить…
Спустя время в Одессе начались погромы продовольственных магазинов. На Канатной толпа ворвалась в магазин и принялась без разбору, лихорадочно хватать хлеб. Картина была жуткая. Кто не смог устоять в очереди, умудрялся лезть через окна, из магазина были слышны душераздирающие крики… По тротуару лилась кровь…
Глава 25
Одесса горела. Каждую ночь в разных местах вспыхивали пожары из-за не прекращающихся бомбежек. Трупы никто не убирал — и тут, и там на тротуарах лежали мертвые люди. А еще лошади… Груды вещей — старого, изношенного рванья — ветер разносил по мостовым. Страх висел в воздухе как что-то реальное, осязаемое — как топор, подвешенный над головами. Никто не знал, как дальше жить…
В начале октября Зину разбудили страшные взрывы. Таких она не слышала в последнее время. Кое-как, наспех одевшись, вместе с остальными жильцами она выбежала на улицу. Казалось, еще немного, и их дом тоже взлетит на воздух…
Над Одессой стояло марево пожарищ, Зина отчетливо запомнила тот момент, когда ночное небо из черного вдруг стало огненно-алым. Словно их всех, стоящих и видящих, как горит их дом, живьем поглотил ад…
— Румыны на подходе, — вдруг услышала она. Один из соседей, пожилой мужчина, работавший в военкомате, повернулся к Зине, и ее напугало жуткое выражение его лица. — Со дня на день займут город. И нам всем конец…
— Не сметь… — попыталась было остановить его Крестовская, но тут же осеклась: поняла, почувствовала, что уж слишком нелепыми выглядят любые пропагандистские лозунги. Вот теперь, именно теперь они полностью исчезли, были стерты с лица земли под напором подступающей к ним бездны правды…
— Перестаньте, Зина, — даже не услышав, а увидев движение ее губ, усмехнулся сосед. — Нам с вами в первую очередь конец. Мне — как большевику, а вам — как сотруднице НКВД. Выбирайте — расстреляют или повесят?
— Что это жгут? — Зина сделала вид, что не слышит. Она не могла оторвать глаз от страшного марева, внушавшего ей просто непреодолимый ужас.
— Склады палят, — ответил сосед. — Чтобы не сдавать врагу. Здесь, в центре города, на Слободке и Пересыпи. Это наши… Все сожгут… Говорят, приказ…
— Не может быть… — снова попыталась возразить ему Зина, но тут же опять умолкла.
— Правда, — зло бросил сосед. — Вы что, не понимаете? Нас уже нет! Нас кинули на произвол судьбы! Вы знаете, какая в городе паника? Катастрофа уже случилась. Если будет хуже — это никого больше не удивит.
Крестовскую как камнем по голове ударили: этот малознакомый человек словно показал ей то, что ее ждет…
В тот вечер Зина возвращалась гораздо позже обычного. До начала комендантского часа оставалось совсем немного, но за этим уже никто не следил, одесситы оставались верны себе. И тут две тени выросли из переулка прямо ей наперерез. Заговорил, судя по всему, главный:
— Але, барышня! А подойди сюда. Ану гони винтовку, сука!
Два пьяных, опустившихся жлоба. Под наркотиками — Зина это вмиг по глазам определила, — оттого очень опасные.
— И сумку свою давай! — пискнул второй.
Грабежи в Одессе были обычным делом, ну а тем более сейчас. Грабили всех, брали даже самые ненужные, старые и ношеные вещи. Но Зина в первый раз столкнулась с таким. Паники у нее не было. Отступив шаг назад, Крестовская вскинула винтовку к плечу:
— Еще шаг — буду стрелять!
— Да ты охренела, сука? — Один из жлобов двинулся вперед.
Недолго думая, Зина выстрелила ему под ноги. Фонтанчик щебня осыпал его брюки. Взвизгнув, жлоб бросился обратно в переулок. Следом за ним потрусил второй. Зину колотило, как в лихорадке — но не от того, что она стреляла под ноги, а от того, что она поняла, что могла выстрелить прямо ему в лицо…
Дверь ее комнаты была приоткрыта. Крестовская остановилась в коридоре. В последний месяц их огромная коммунальная квартира стремительно пустела, каждый день жильцов становилось все меньше. Многие уехали в эвакуацию, кто-то решил спрятаться у родственников в деревне и переждать там… Даже постоянная жительница квартиры, ее, можно сказать, талисман, тетя Валя, уехала, решив пересидеть страшный период у сестры в Херсоне.
Поэтому приоткрытая дверь означала одно — ничего хорошего ее здесь не ждет. Это мог быть кто угодно, в том числе и мародеры, которые свободно шарили по всем квартирам. И никто не мог их остановить.
— Заходи, не бойся, — вдруг из-за двери раздался знакомый голос, сдерживающий смех, и Зина с замирающим сердцем бросилась внутрь…
Все эти месяцы она не видела Бершадова, не знала, что с ним, как он… В управлении Григорий почти не появлялся. И вот теперь он стоял в ее комнате — похудевший, загоревший, еще более смуглый, чем прежде, но такой… бесконечно любимый.
Не понимая, что делает, Зина бросилась ему на шею. Он, это был он, человек, которого она так любила, о чем сама себе не хотела, не могла признаться…
Бершадов с трудом разжал эти объятья и усадил Зину на диван.
— Я пришел за тобой. Собирай вещи.
— Зачем? — Крестовская смотрела на него во все глаза, похоже, она пока не пришла в себя.
— Мы уходим, — Бершадов говорил коротко. — Со дня на день румыны и немцы займут город. Войска, оборонявшие Одессу, перебрасывают в Севастополь. Дан приказ сдать Одессу врагу.
— Что?! — воскликнула Зина. — Нас бросают на произвол судьбы? Целый город? Вот так просто, 250 тысяч человек?! А как же… как же мы все?!
— Это отступление, — скучно произнес Бершадов. — Дан приказ — военные должны подчиниться. И ты тоже…
— Нет! Это же… так же нельзя! — Зина пыталась сдержать себя от крика. — Как они могут уйти? Бросить все? Это же просто преступление!
— Здесь уже ничего не сделаешь, — Григорий пожал плечами. — Слова бесполезны. Когда румыны и немцы войдут в Одессу, начнется ад. Поэтому еще раз повторяю: собирай вещи. Бери только самое необходимое.
— Куда мы едем? — Зина была готова сдаться.
— Не мы. Ты. Ты едешь в эвакуацию, в Среднюю Азию. И будешь ждать меня там, когда закончится война.
— А ты? Что ты будешь делать?
— Я остаюсь в осажденной Одессе. У меня приказ.
— Какой приказ?
Григорий долго молчал. Потом, вздохнув, произнес:
— Я скажу тебе правду. Я остаюсь в Одессе, чтобы организовать подпольное сопротивление, когда румыны займут город. Наши отряды будут базироваться в катакомбах. Вот уже два месяца, август и сентябрь, как я живу в катакомбах по другим документам. Теперь у меня другое имя. Я и еще такие, как я, — мы остаемся. — Он замолчал. — На смерть… На верную смерть…
— И я остаюсь, — воскликнула, перебивая его, Зина. На ее лице не дрогнул ни один мускул.
— Ты не понимаешь! — схватился за голову Бершадов. — Когда город займут, тебя расстреляют одной из первых. Ты же коммунистка, сотрудница НКВД! Все соседи на тебя покажут, все знают твое место работы. У тебя нет ни одного шанса спастись!
Крестовская смотрела на него во все глаза. Она поняла одно — они должны расстаться. По сравнению с этим расстрел казался более легкой карой. Бершадов принял ее молчание за знак согласия.
— У меня есть возможность сегодня ночью по железной дороге переправить тебя в Харьков, пока ходят поезда, — сказал он сухо. — Оттуда ты поедешь в Москву, а затем в Ташкент. Это единственное правильное решение. Другого выхода я не вижу. Поэтому собирайся.
— А я вижу другое решение, — голос Зины был абсолютно спокоен. — Я уйду в катакомбы вместе с тобой. Запомни раз и навсегда: я никуда не поеду.
— Я… Я… Сотню раз проклинал твою глупость! — Вскочив с дивана, Григорий заметался по комнате. — Пойми, ты не подходишь для конспиративной работы! Ты не разведчик! Сама провалишься и сдашь всех! Ты хоть понимаешь, что тебя ждет? Если тебя поймают — а тебя поймают! — то тебя будут пытать! Жутко, страшно, до тех пор, пока ты всех не выдашь! А так у тебя есть хоть один шанс спастись!..
Он все ходил и ходил. Зина молчала. Она понимала, что Бершадову нужно выговориться. Как минимум — избавиться от его злости.
— Посмотри, — вдруг произнесла Зина и вытянула руку вперед. Сверкнул серебряный браслет в виде змейки, полученный ею после расследования о Змее Сварога. — Посмотри, — повторила она, — посмотри, я ношу твой подарок. Он всегда со мной, я не расстаюсь с ним ни на один день. Посмотри на меня! Я говорю правду! Я никуда не уеду! Точка…
А дальше произошло невообразимое: Бершадов рухнул на колени и принялся целовать ее ноги…
Это была первая и пока единственная ночь их любви. Зина буквально теряла сознание, растворяясь в каждой клетке этого человека, который стал ее сердцем. Все те чувства, все то, что она чувствовала к Андрею Угарову, к Виктору Баргу, было лишь легким, спокойным ручейком над лазурным морем — если это вообще можно было сравнивать. В ее душе разгорелся огнедышащий вулкан, который был готов испепелить ее саму.
Она буквально умирала в его руках, сгорала в пламени и заново возрождалась… Новая женщина, ради своей любви способная на все…
На рассвете Бершадов с нежностью притянул ее к себе:
— Пусть будет так. Ты теперь всегда будешь мое сердце. До конца жизни. Навечно. Мы. Вдвоем…
И она плакала и смеялась — в пепле пожарища, захватившего город…
Страшно было подумать, но это пожарище напоминало ей ее любовь…
— Все равно надо уходить, — отстранившись от Зины, Бершадов поднялся с кровати. — Я так и думал, что ты откажешься уезжать. Поэтому приготовил тебе новые документы. Отсюда, с этой квартиры ты съедешь. Здесь каждый все знает о тебе. Ты пойдешь жить в другое место и под другим именем, и будешь выполнять мои задания. Учти, это ты сделала свой выбор.
— Я клянусь, что тебя не подведу, — пылко начала Зина, но Бершадов, сморщившись, прервал ее:
— Прекрати… Все это пустые слова. Ты и понятия не имеешь, с чем тебе придется столкнуться. Поэтому лучше молчи.
Она надолго замолчал. Потом из кармана брюк достал новенький паспорт и ключ:
— Вот твои документы, — протянул их Зине. — Ты теперь Клименко Анна Владимировна, уроженка Одессы. Ты работала учительницей начальных классов в 121 школе. Теперь живешь по адресу Градоначальницкая, 10, квартира 3. Это огромная коммуна, вся пустая. Комнату выбирай любую. Как только заселишься, сразу поставь новый замок. Связь будем держать через кафе на Староконном рынке — кафе «Луч», выходит на Среднюю улицу. Как только сделаешь ключ, иди в это кафе. За стойкой будет стоять пожилой мужчина, его зовут Михалыч. Ты спросишь его: «У вас хлеб по карточкам?» Он посмотрит на тебя и ответит: «Какой хлеб, дамочка? Возьмите лучше борщ». После этого ты сядешь за столик, он принесет тебе тарелку борща и салфетку. В салфетке будет моя записка с инструкциями. Ничего не записывай! Записку читай дома. Съешь борщ и уйдешь. Все поняла?
— Да, — Зина молчала, впитывая информацию.
— Хорошо, — кивнул Бершадов. — Паспорт, ключ от квартиры и деньги на замок оставляю на столе. Теперь ухожу. Через час — прошу, смотри на часы! — вырвалось у него, — ты должна покинуть эту квартиру. Возьми самое необходимое, остальное придется бросить. И… ничего не бойся… — он снова запнулся. — Не бойся! — повторил уже тверже.
У двери они обнялись. Потом Бершадов отстранил Зину от себя.
— Большинство сотрудников управления уехали, предпочли эвакуацию… Очень мало осталось таких, как ты.
— Идущие на смерть приветствуют тебя! — Зина бросила первое, пришедшее в голову.
— Не смешно, Зина, — качнул головой Григорий, в глазах его отразилась печаль. — Не смешно…
Поцеловав ее, рванул вниз по ступенькам…
Крестовская не сильно расстраивалась из-за оставленных вещей. Загрузив два больших чемодана — в один она все-таки умудрилась впихнуть мамин сервиз и книги, — Зина покинула дом на Соборной площади…
Она сделала свой выбор. Бершадов сказал правду: очень мало было таких, как она…
22 июня 1941 года личный состав одесской школы милиции находился под Харьковом возле села Безлюдовка. Там проводились ежегодные летние сборы курсантов. Когда поступила команда главного управления РКМ НКВД Украины об эвакуации всех милицейских школ в Узбекскую ССР, все его выполнили. А одесситы обратились в Киев с просьбой остаться для обороны родного города.
Разрешение было получено. Еще с 26 июня по Одесскому гарнизону в городе было введено военное положение. Курсанты и офицеры вместе с работниками всех управлений НКВД приступили к охране общественного порядка, создав патрульные отряды. Теперь школа милиции была боевой единицей НКВД. Она должна была решать вопросы по обеспечению общественного порядка во время налета вражеских самолетов, разбираться с задержанием дезертиров, бороться со шпионами, мародерами, спекулянтами… В общем, дел хватало… А еще надо было содействовать мобилизации населения на трудовые работы, в частности, по строительству оборонительных рубежей вокруг Одессы, а также баррикад в самом городе…
А фронт между тем стремительно приближался. Первыми непосредственное участие в уничтожении врага приняли сотрудники милиции. Через несколько дней после начала войны все они вошли в состав специального истребительного батальона.
Этот батальон сразу был отправлен на передовую. Об активном участии офицеров милиции, НКВД в обороне города говорит и тот факт, что большинство истребительных батальонов, сформированных в Одессе, возглавили именно они. Эти батальоны занимали боевые участки оборонительного фронта в районе села Дальник и не раз сталкивались в неравном бою с врагами.
Согласно полученному приказу, в конце июля из Одессы начали эвакуировать следственный изолятор. Оставшиеся, не попавшие под эвакуацию автомобили были переданы в милицейские батальоны и использовались вплоть до окончания обороны Одессы. Это превратило милицейские батальоны в хорошо вооруженные и мобильные военные единицы.
Со временем в Одессу стали прибывать работники НКВД, которые отступили из оккупированных областей Украины и Молдавии. По инициативе руководства одесской милиции был создан отряд особого назначения войск НКВД Одесского Оборонительного района. 26 августа 1941 года в приказе № 011 войск Приморской армии отмечалось: «Сформировать УНКВД по Одесской области отряд войск особого назначения в количестве 1200 человек, зачислить на все виды довольствия, кроме денежного». В состав отряда вошли сотрудники милиции и НКВД Одесской и Измаильской областей и две роты Одесского конвойного полка НКВД. Личный состав размещался в санатории Дзержинского и на Пироговской улице.
В начале войны отряд выходил на левый фланг Первого морского полка в районе Чабанки и хутора Гиндендор, в котором проживали немцы. Район патрулировали ночью. Возле Лузановки проезд в Николаев и Херсон контролировали на машинах. Некоторые руководители торговли и спекулянты пытались вывозить деньги чемоданами. Кого задерживали — отправляли на улицу Дидрихсона, где находился штаб обороны Одессы, там их ждал военный трибунал.
В начале обороны отряд стал тактическим резервом командования Приморской армии. Его мобильность позволяла перебрасывать конкретное количество бойцов для решения локальных боевых задач. Батальоны отряда особого назначения перебрасывали на сложные участки фронта в наиболее критические моменты. Они защищали Одессу под Дофиновкой, Лузановкой, Татаркой, Дачным, в районе села Протопоповки — Августовки и под Дальником.
Вот как вспоминал об этом один из курсантов: «Вышли на передовую — Лузановское направление, было очень трудно. Невозможно все это описать. Ежедневно 3–4 артподготовки всех видов оружия и после следовало наступление. Не доходя 100–150 метров до наших окопов, враг дальше продвинуться не мог. Были горы трупов, нечем было дышать, не было капли воды, чтобы промочить горло. Стояла страшная жара. Но мы стояли насмерть. За 4 дня боев погибли очень многие. Выдавала нас синяя одежда».
22 сентября роты срочно были переброшены на северную окраину села Дальник, на ликвидацию ожидающегося прорыва. Когда они прибыли на место назначения, их сразу ввели в бой. Бойцы продвинулись метров на 200–300. Но наступление было остановлено сильным огнем противника из пулеметов и минометов. Высланные на поддержку наступления рот три танка были подбиты артиллерией противника, один — вместе с экипажем… Наступление захлебнулось. Наибольшие потери личного состава были в ночное время, когда бойцы старались пополниться боеприпасами и продовольствием, и вообще в ночное время противник постоянно вел тревожащий пулеметный огонь.
Свидетельством активной обороны Одессы является двухдневный бой в начале октября в районе Дальника. Части регулярной Красной армии разгромили тогда четыре батальона румынской пехоты, 75-й пехотный полк 27-й немецкой дивизии. Самым ужасным было то, что этот бой проходил в те дни, когда большинство воинских частей, оборонявших город, уже бросили его и эвакуировались в Крым… Под Дальником солдаты стояли насмерть, еще не зная, что на помощь им никто не придет… Никакого подкрепления не будет… Командование уже приняло решение бросить Одессу, отдать ее врагу…
Дальнейшая хроника деятельности этого героического подразделения остается фактически неизвестной. Журнал боевых действий отряда оказался уничтожен.
По отдельным документам был установлен руководящий состав отряда особого назначения. Командир отряда — П. И. Демченко (бывший начальник школы милиции), комиссар отряда — Самойлов. Начальник штаба отряда — Н. Г. Барышников. Секретарь партбюро — Рыбаков. Командиры рот отряда — Харченко, Матузный, Сидоров…
Красноармейская газета войск НКВД «На защиту Родины» под заголовком «Мужественный командир» описывает один из боев так: «26 сентября 1941 года недалеко от Одессы велось ожесточенное наступление немецко-румынских войск. Наши части отходили под ударами превосходящих сил противника. Фронт был прорван в нескольких местах. На ликвидацию прорыва был послан отряд войск НКВД под командованием Барышникова. Будучи начальником штаба отряда, он все время находился на линии огня, умело управляя боем. Поднимал дух бойцов. Пять раз в этот день враг бросался в атаку, но был отбит с большими для него потерями. Точно призывной набата, несся клич командира: «Бей их, гадов, всех до единого!»
Отряд войск особого назначения, как и все работники милиции Одессы, оставили город по приказу Ставки. В ночь на 8 октября личный состав рот с переднего края был отправлен в эвакуацию, в тыл. Рядовой и сержантский состав был передан 95-й стрелковой дивизии непосредственно у командного пункта генерал-майора Воробьева в Холодной Балке. Офицерский состав был эвакуирован 10 октября в Крым.
Однако часть сотрудников милиции, в частности, работники уголовного розыска и офицеры различных управлений НКВД, были поставлена перед непростым выбором: им предлагалось остаться в тылу для организации подпольно-партизанского движения, после того, как город будет занят врагом…
Выбор этот был страшным. Тогда еще никто ничего не знал, но все понимали, что это был выбор между, возможно, тихой, спокойной жизнью в эвакуации и долей предполагаемого смертника. Как бы там ни было, но участь сотрудника НКВД, оставшегося в тылу, в оккупированном городе, при разоблачении была бы незавидна. У него не было ни единого шанса спастись. В полном смысле это был выбор между жизнью и смертью, между обыденным существованием и героизмом.
Никто никого не принуждал, каждый самостоятельно решал свою судьбу. Все прекрасно отдавали себе отчет в том, каких усилий потребуется не только для того, чтобы заниматься подпольной деятельностью, но и просто выжить. Поэтому большинство сотрудников НКВД и милиции, да и все, кто мог, предпочли эвакуацию…
Но были и те, что остались. Это одна из самых темных, трагических страниц истории Одессы, и все это еще требует детального изучения.
Остались герои. По непроверенным данным, таких было 45 человек…
Глава 26
В ночь на 16 октября в Одессе вовсю свирепствовала паника. Потерявшие человеческое достоинство люди грабили магазины, тут и сям начиная драки. Трупы валялись прямо на улицах, и над всем этим раздавался несмолкаемый грохот бесконечной бомбежки… выстрелы… крики… И гул самолетов — гудящей смерти.
Окна комнаты Крестовской выходили во двор, поэтому крики соседок моментально донеслись до ее комнаты. Накинув старенькое пальто, Зина выскочила во двор.
— Румыны! Румыны входят! Уже в городе! Скоро будут на Ришельевской! — звучало со всех сторон.
Толстая соседка с первого этажа, торгующая самогоном, тут же потащила какой-то мешок в подвал. Начался хаос — люди то выскакивали из квартир, то снова туда забегали.
Зина ринулась на Ришельевскую. В центре города творилось что-то ужасное. На Ришельевской уже была огромная толпа, раздавался звук выстрелов, похоже, из винтовок. Давка стояла ужасная, и над всем звенел, не прекращаясь, крик, превратившись в какое-то гудящее облако. Не обращая внимания ни на что, раздирая толпу руками и коленями, Зина пробилась в первые ряды.
То, что она увидела, потом долго не давало ей заснуть: совсем низко, просто над землей, летали румынские самолеты. А по улице тянулась вереница грузовиков, колонны различных машин. В них сидели румынские и немецкие солдаты. Впервые в жизни Зина видела так близко фашистскую форму…
Но самым страшным было другое: толпа, которая приветствовала врагов… Женщины кричали «ура» и бросали под колеса грузовиков цветы. Мужчины, в радостном порыве размахивали головными уборами. Какие-то старики и старухи, вытащив из дома старинные иконы (когда только успели?!), протягивали их навстречу колоннам… И — заискивание на лицах, угодничество, лицемерная подлость… Зина не верила своим глазам… Как такое могло быть?!
Машины часто останавливались, и женщины буквально облепляли их. Многие из них, бросившись со всех ног, протягивали румынам папиросы, табак, печенье… Еще совсем недавно эти самые люди ходили на праздничные демонстрации под красным флагом, боялись друг друга и писали доносы на тех, кто критикует советскую власть. И эта же самая толпа начала распинаться перед врагами, перед теми, кто пришел с войной на их землю… Зина стояла в первых рядах, испытывая мучительный стыд. Глаза ее сами по себе наполнялись слезами, и очень скоро одна слезинка покатилась по ее щеке. Затем — еще и еще. Она смахивала их рукой…
Ей хотелось кричать, забраться в самую середину этой толпы и кричать: вы что, думаете, униженное заискивание перед фашистами спасет вас от смерти, от страха, от мук? Чьи руки вы лижете — руки, которые пришли за вашей жизнью? Псы! Жалкие, униженные, раболепные псы! Не спасет вас это! Не спасет!
Но она молчала. Она понимала: здесь уже ничего нельзя сделать. И еще — она нужна Бершадову. Теперь Крестовская поняла: она среди тех, кто будет уничтожать этих тварей до последней капли крови. Свою жизнь положит на это, если потребуется. И не за красный флаг, не за Советский Союз. А потому, что эти твари с ненавистью и злом пришли на ее землю, навязав унижения и мучительный страх. Предать себя — означало предать Одессу, ту Одессу, с которой ее душа срослась каждой своей клеткой, которая была не просто городом, а любимым, близким, живым и родным существом! За нее, за эту Одессу, на лице которой остались кровоточащие шрамы разрушенных, исковерканных домов. За траншеи с трупами, где в этих траншеях были они, уничтоженные дети Одессы, погибшие на своей собственной земле. И Зина знала, что отдаст свою душу за это — чтобы отомстить за страх, кровь и боль. Чтобы город ее, самый светлый и прекрасный, город ее сердца, был свободным. Она не струсит, не сдастся. И ни при каких обстоятельствах не отступит. А пока, стиснув зубы и вытирая бегущие слезы, Зина стояла и смотрела, как на землю ее надвигается смерть…
Грабежи и убийства начались сразу же — на следующий день, 17 октября. После вступления захватчиков в Одессу город был объявлен административным центром румынского оккупационного губернаторства Транснистрия, занимавшего территорию между Днестром и Южным Бугом. Созданная в городе администрация была румынской, однако по многим вопросам ее деятельность фактически координировалась немцами. Нацисты, в частности, руководили организацией карательных операций и уничтожением евреев.
В квартиру Крестовской военный патруль пришел накануне, к вечеру 16 октября. До этого, еще днем, одна из соседок шепнула Зине, что дворникам всех домов велено составлять списки квартир, где живут евреи, коммунисты, бывшие военнослужащие и сотрудники НКВД. Та же соседка протянула Зине дешевенький пластмассовый крестик на черной веревочке:
— На, надень и больше никогда не снимай!
— Да я в Бога не верю, — попыталась отказаться Зина, но соседка не дала ей договорить.
— Это уже все равно — веришь ты или не веришь. А твою жизнь он спасет. Немцы сразу по квартирам начнут искать евреев. А какой еврей крестик наденет? То-то и оно…
Зина надела крестик только потому, чтобы не обидеть добрую женщину, проявившую о ней такую заботу. А потом — позабыла снять. Так этот крестик и остался на ней.
В длинном коридоре коммунальной квартиры, где жила Крестовская, появились двое румын, немец и дворник. Всем жильцам было велено выйти из комнат и выстроиться в коридоре. Женщины прижимали к себе детей, те плакали.
Патруль заходил в каждую комнату и переворачивал все пожитки вверх дном. Они забирали самое ценное: иконы, золотые и серебряные украшения, добротную одежду, еду… Когда поравнялись с Зиной, немец окинул ее злобным взглядом и на ломаном русском рявкнул:
— Коммунистка, жидовка?
— Нет, нет, — Зина машинально схватилась за дешевенький крестик, яростно замотала головой. Все внутри у нее сжалось от ужаса. Потом она услышала, как румыны роются в ее комнате, переворачивают мебель. Они забрали вазу, несколько фарфоровых тарелок, початую бутылку коньяка и… пудру. Самое ценное, что у нее было — несколько золотых и серебряных украшений, часики, браслет со змейкой, подарок Бершадова, мамин сервиз — Зина предусмотрительно спрятала под полом, соорудив самодельный тайник под шатающимися половицами, — она уже знала, что будут грабить.
Из их дома увели две еврейских семьи, и пожилую соседку Зины тетю Песю, работавшую учительницей музыки. Ей было 67 лет. На ломаном русском немец приказал ей взять с собой все самое ценное, и тетя Песя взяла ноты произведения Бетховена «Прощание с Элизой»…
Когда им велели разойтись, в окно Зина видела, как вместе с другими евреями тетя Песя стояла во дворе, прижимая к груди свое самое ценное имущество — ноты Бетховена, щурясь на закатный свет добрыми, старческими, подслеповатыми глазами…
Из подъезда напротив во двор выволокли мужчину средних лет в гимнастерке, раненого в боях под Одессой. После взятия города он прятался дома, у родных. Несмотря на раненую ногу в кровавых бинтах, пытался бросаться на румын. Во дворе появился еще один патруль — из немцев. Раненого сбили с ног и стали бить прикладами, и били до тех пор, пока он не затих, превратившись в груду бесформенного мяса посреди кровавого моря во дворе.
Потом евреев выстроили в колонну и увели. Женщины плакали, не скрывая слез.
— На Соборной площади люди висят, и на Куликовом поле, — услышала Зина шепот старой соседки, той самой, которая дала ей крестик. — И Александровский проспект — там тоже виселицы ставят…
Утром 18 октября Зина шла по улице Льва Толстого к 121 школе. Но на подходе ее остановили патрули. Это были не только немцы и румыны — в основном местные, одесситы, поспешившие предложить свои услуги румынской полиции. Набор в полицию шел полным ходом.
Зина попыталась их обойти, но один из полицаев снова преградил ей путь, легонько тронул за плечо:
— Не ходи, сестрица. Улицы перекрыты. Облава будет.
— Какая облава? — У Зины перехватило дух.
— С Соборки и Коблевской жидов выводят. Улицы перекрыты.
Зина машинально схватилась за сердце. Коблевская… Виктор Барг! Оттолкнув полицая, она со всех ног рванулась к Коблевской.
Колона людей стояла прямо на мостовой. Крестовская увидела испуганные лица детей, которые прижимали к себе любимых плюшевых мишек и кукол, стариков, трогательно поддерживавших друг друга, женщин, держащих на руках маленьких детей…
— Из 43-го номера по Коблевской всех жидов вывели… — донеслось до Зины. Не помня себя, она бросилась к колонне, страшно крича:
— Витя! Витя!
Барг стоял в самом начале колоны. Он был один. В руке сжимал небольшой чемодан. Он услышал ее, обернулся. Его глаза наполнились слезами.
— Зина! Не ходи… Не ходи со мной…
В этот самый момент поступила команда идти. Людей, стоящих в колонне, принялись подталкивать прикладами. Они медленно двинулись вниз по Коблевской, завернули на Дворянскую. Зина все время шла рядом.
Вокруг было полно зевак. Многие с интересом сопровождали колону евреев, любопытствуя, куда их поведут.
— Не ходи! Зина! Возвращайся домой! Уходи! — снова услышала она голос Виктора, но Крестовская не могла заставить себя уйти. Это было выше ее сил.
Она не понимала, что происходит, куда, зачем ведут этих людей. В голове билась только одна мысль: спасти, спасти Виктора! Узнать, куда их отведут. Устроить побег! Не дать ему умереть…
Колона завернула на улицу Новосельского. Там уже было очень много румын, они прикладами винтовок начали отгонять зевак.
Не видящую ничего перед собой Зину, стремящуюся вперед, перехватил молоденький румынский солдат. Он схватил ее за руку, быстро швырнул в ближайшую подворотню, закрыл дверь и стал снаружи. Крестовская попыталась было вырваться, но он подпер собою дверь.
— Не ходить… Нет… — на ломаном русском все повторял он.
Но минут через десять он все же отошел от двери, и Зина выбралась наружу. Колона уже входила в простенок, во двор между двумя трехэтажными домами, по узкому проходу, под конвоем румынских и немецких солдат. Барга Зина больше не видела.
Она пыталась протиснуться в узкий проход, но ее не пустили немцы. И тут она увидела невероятное — молодая еврейка несла на руках маленького ребенка, не старше одного года, и вдруг отворилось окно на первом этаже, и какая-то женщина, высунувшись до половины, выхватила ребенка из ее рук и быстро захлопнула окно. Другие люди в колоне быстро прикрыли эту сцену.
— Спасите его… — все повторяла и повторяла несчастная мать. И тут же заливалась счастливым, безумным смехом…
В глубине двора виднелся огромный дровяной склад — длинный дощатый барак. Всю колонну заводили туда, внутрь.
Когда последний человек оказался в бараке, немцы заколотили бревнами двери. Затем солдаты с автоматами окружили барак по периметру.
Зина видела, как солдаты льют бензин из огромных канистр. Прижав руки ко рту, заглушая рвущийся из нее крик, она стояла и видела все — и людей, которых барак словно втягивал в себя, и канистры в руках нелюдей, и то, как они спешили…
Раздалась короткая команда. Несколько солдат выстрелили из огнеметов. Дощатое сооружение вспыхнуло, как спичка. Евреев, запертых в деревянном складе, сжигали заживо. Послышались истошные людские крики. Из автоматов немцы расстреливали тех, кто пытался выломать доски из стен, вылезал в окна.
Пламя бушевало вовсю. Страшный запах горелого человеческого мяса пришел с дымом. Там, внутри этого огненного жерла, вместе с другими людьми умирал Виктор Барг.
Зина упала на колени, раздирая лицо руками, потом рухнула ничком на землю, пытаясь вдавиться в нее лицом. Кровь, смешанная с землей и слезами, стекала по ее щекам. Но она не чувствовала боли. Она умирала, буквально умирала от этого ада… В огненном котле были они все — женщины, старики, дети, Виктор… Зина рвала себе лицо, чтобы не кричать.
Какой-то мужчина рывком поднял ее на ноги, потащил в сторону, вывел из страшного двора.
— Ты совсем с ума сошла, девчонка… Нельзя быть там… Нельзя… — все повторял и повторял он.
— Их сожгли заживо… Людей… Просто взяли и сожгли… Там были дети… И старики… И Виктор, — все повторяла и повторяла Зина, как в лихорадке.
— Я знаю, знаю… — Мужчина кивал головой, а по его уставшему обветренному лицу текли слезы, среди копоти и гари прокладывая две светлых, выжженных борозды…
Первые месяцы оккупации Одессы превратились в жуткую трагедию, равных которой город не знал.
19 октября объявили о начале «регистрации» мужского населения. В пустующих артиллерийских складах на окраине Одессы стали запирать первые партии мирных жителей, которые казались оккупантам подозрительными.
22 октября в 18 часов 45 минут в здании комендатуры на Маразлиевской улице раздался взрыв. Заложенная саперами-подпольщиками бомба уничтожила 67 румынских и немецких солдат и офицеров.
Месть последовала незамедлительно. В ночь на 23 октября в девять артиллерийских складов оккупанты согнали около 30 тысяч евреев — в основном стариков, женщин, детей. К складам подогнали бензовозы, облили горючей жидкостью, затем их подожгли. Все сгорели заживо…
Вот как рассказывали очевидцы об этих страшных днях октября. Михаил Заславский: «19 октября в наш дом пришли двое немецких солдат и переводчик — украинец. «Жиды, собирайтесь — 20 минут на сборы. Взять все самое ценное». Мама собрала вещи. Соседи из дома, тоже евреи, уже стояли у ворот. Я оглянулся — возле каждых ворот стояли соседи из других домов: пацаны, с которыми я вырос, играл в футбол, соседи. В глазах людей стоял немой вопрос: за что?
Нас отправили в 121 школу — новую, четырехэтажную. Там нас продержали до утра. На следующий день под лай собак, под удары прикладов нас по Старопортофранковской погнали всех скопом в тюрьму. По обеим сторонам дороги стояли жители, мои товарищи, одноклассники, их родители, которые тоже не могли ничем помочь. Все они были удивлены. Но были и подонки, которые подбегали и вырывали из рук людей поклажу.
Нас пригнали в тюрьму. Загнали по 16 человек в камеры, предназначенные для 1–2 человек, без разбору, всех подряд — женщин, стариков и детей. Не выпускали ни в туалет, никуда. Всем, извините, пришлось испражняться прямо там — а я был парень уже, 16 лет, а там молодые женщины.
Наутро нас погнали в Пороховые склады. Как только мы зашли — я нес пятилетнего братишку на плечах, — его моментально сорвали у меня с плеч, я получил в спину страшный удар, и меня отбросили в сторону, где стояли мужчины и старики. Нас отправили в самый крайний из складов.
Некоторое время спустя я услышал звук мотора. Подошла машина, и все это облили бензином или горючей смесью и подожгли. Когда это все загорелось, край строения прогорел и образовалась дыра. Я рванулся в эту дыру.
Сразу заработал пулемет на вышке. Я слышал вскрики. Я слышал падения тел. Я обернулся — и видел, что остальные склады горят, и пламя вихрем бьется в небо. Передо мной было кукурузное поле, початки были уже убраны, только стволы стояли. Между ними, виляя, я добежал до лесной посадки. Там я упал, как говорится, без- дыханным.
Пролежал до вечера. Вечером огородами, задами, как говорят в Одессе, выбрался — поскольку я хорошо знал свой город, я ведь был мальчишка, который кругом «нырял». Пробрался до польского кладбища, там и переночевал»…
8 ноября 1941 года через «Одесскую газету» к жителям Одессы обратился губернатор Транснистрии Алексяну, профессор, поклонник древнеримской поэзии: «Мир и жизнь формируют свою мощь. Путем обращения к Богу и создания идеалов борьбы за честь и уважение к человеческой жизни мы призваны повести за собою всех тех, кто вместе с нами готов служить этим высоким идеалам».
И продолжил «служить высоким идеалам» приказом, размещенным в этой же газете: «Все мужчины еврейского происхождения в возрасте от 18 до 50 лет обязаны в течение 48 часов явиться в городскую тюрьму».
Уже в 1941 году в лагерь, организованный румынами в совхозе «Богдановка» для еврейского населения, примерно с сентября начали приводить под конвоем большие колоны евреев. Их помещали в свинарниках совхоза. Пытавшихся проникнуть за территорию лагеря расстреливали на месте. Расстрелы заключенных начались с 21 декабря 1941 года.
Производились облавы на улицах и рынках города, в пригородах; людей, ничего еще не знавших о теракте, расстреливали прямо на месте облав у стен домов или заборов. На Большом Фонтане было поймано и расстреляно около ста мужчин, на Слободке в районе рынка повешено около двухсот человек, на Молдаванке, Ближних и Дальних Мельницах казнен 251 житель. Самое страшное зрелище представлял собой Александровский проспект — здесь было повешено около четырехсот горожан.
23 октября был издан приказ, в котором всем евреям под угрозой расстрела на месте приказывалось на следующий день, 24 октября, явиться в село Дальник. Уже во второй половине дня около 5000 евреев было там собрано. Первые 50 человек были подведены к противотанковому рву и лично расстреляны командиром 10-го пулеметного батальона подполковником Николае Деляну…
Чтобы ускорить процесс уничтожения, евреев согнали в четыре барака, в которых были проделаны отверстия для пулеметов, а пол предварительно залит бензином. Люди в двух бараках были расстреляны из пулеметов в тот же день. В 17:00 бараки были подожжены. На следующий день были расстреляны задержанные, помещенные в оставшихся двух бараках, причем один из бараков забросали гранатами. Между тем, евреям, которые не попали в первую группу, уже прибывшую в Дальник, было объявлено, что они «прощены». Их отправили по различным комендатурам и полицейским участкам для «регистраций», где их продержали различное время, когда же они были выпущены, оказалось, что их дома заняты, а имущество разграблено.
Еще с утра 23 октября и позже румынские солдаты, полиция, дворники, «добровольцы-активисты» выбрасывали евреев из квартир, при этом малоподвижных инвалидов, лежачих больных убивали с дьявольской жестокостью.
Тысячные колонны евреев, лишенных своих жилищ, прогоняли по улицам города. Часть людей загоняли в тюрьму, остальных гнали в пороховые склады на Люстдорфской дороге. По мере заполнения склады (всего их было девять) поджигались. Жертвы пытались спастись, но их расстреливали в упор…
Профессор С. Я. Боровой в «Исторических заметках» писал: «В полдень 23–24 октября толпы евреев с разных мест города перегонялись по Пушкинской к вокзалу, далее по Водопроводной, мимо кладбищ, еще дальше, к городской тюрьме и конечному пункту — артскладам. От центра города к складам — всего 7200 метров. Они превратились в одну из первых дорог смерти одесских евреев и евреев Молдавии, Бессарабии и Буковины».
Таким образом, уже за первую неделю пребывания румын в Одессе город лишился около 10 % своих жителей.
На Одесщине оккупанты не ограничились костром из человеческих тел только в артскладах. Они сожгли в дровяных складах морского порта 3000 человек, в пригороде Одессы (в Дальнике) — 19000 человек, в Богдановке — 5000 человек. Всего на юге Украины живьем было сожжено 56–59 тысяч евреев, из которых 22 тысячи — дети…
С начала ноября все еврейское население города партиями отсылалось в различные концлагеря, устроенные румынами в Доманевском районе Одесской области (ныне район относится к Николаевской области). Здесь их ждало истребление в лагерях Березовка, Акмечетка, Доманевка и других. Большинство евреев пешком, партиями по две — пять тысяч человек были отправлены в свиносовхоз Богдановку, многие погибли во время пути.
Помощь в «решении еврейского вопроса» была возложена оккупантами, в частности, на дворников.
Об одном из них — Петре — вспоминает Аб Мише (Анатолий Кардаш) в своей книге «У Черного моря». Дворник Петро в оккупацию переписывал евреев и сдавал румынам.
«Конечно, не одно служебное рвение вело Петра; человек не без слабости, особенно если шанс выпадет себе потрафить. Да и по справедливости: сколько можно мытариться в подвале трудящему человеку? А тут от жидов квартиры остаются. Осталась в маленькой каморке семидесятилетняя Розина, ну, слава Богу, еврейка, всего-то и делов сдать ее румынам да кому надо на лапу дать — и четырехкомнатная жилплощадь его, Петра.
Петро лично извлек старуху Розину из квартиры, однако сдавать в гетто или на сборный пункт рук марать не стал, за пару кварталов отвел, да и оставил, наказал только до дому не ворочаться. А на доме, возле ворот, как положено, поставил крест, мол, нема тут жидов, чисто…»
Петро и такие же дворники, когда вернулись свои, писали о евреях, живших в их домах, так: «О дальнейшей судьбе неизвестно». Кое-кто из них даже приписывал к своим показаниям, мол, «прошу наказать румынско-немецких извергов»…
В Одессе издаются приказы, направленные против оставшегося еврейского населения. После того, как румыны обосновались в Одессе, кроме приказа регистрироваться всем мужчинам от 18 до 50 лет, появился приказ: обязательно регистрировать все драгоценности — золото, серебро, платину. И с ноября евреям предписано было обязательно носить на груди отличительный знак — шестиконечную желтую звезду…
Глава 27
26 октября 1941 года
Каждый день начинался с чувства голода. Это было самым мучительным, кошмарным ужасом — желудок, который сжимался от голодных спазмов. Не спасал и сон в холодной постели — Зина спала под тремя одеялами и в одежде, потому что уже наступили холода, а никакого отопления в доме не было.
Теоретически можно было поставить буржуйку, но ее нечем было топить. Уголь и дрова стоили дороже любой еды и достать их было гораздо тяжелей. А топить обломками мебели и старыми газетами было невыгодно. Запасов хватило бы на 2–3 дня. А потом — что?
Поэтому каждую ночь, отправляясь в ледяную постель, вечно голодная Зина испытывала страшную пытку. Перед ее глазами вереницей шли все те вкусные блюда, которые она ела раньше. И не только деликатесы, а и обычная еда — хрустящая, с золотистой корочкой жареная картошка, свиная отбивная, нежные телячьи котлеты, биточки из тюлечки, аппетитно поджаренные синие с чесночком… Все это, мучая и дразня, возникало в памяти, вызывая голодные спазмы желудка. А потом на смену им приходило то, что ели теперь — глинистый, зеленоватый хлеб с опилками, жидкое варево из пшена или гороха, картофельные очистки…
Голод, пожалуй, был самым страшным испытанием. Хотя Зина была в положении лучшем, чем все остальные жители города.
Бершадов изменил легенду про учительницу — она стала слишком опасной. Теперь Зина была бывшим бухгалтером по имени Вера Петровна Карелина. И работала она в том самом кафе «Луч» на Староконке, куда пришла в самый первый раз. С тех пор это кафе стало постоянной явкой.
Крестовская работала помощником повара. В ее обязанности входило чистить овощи, мыть посуду — тарелки, чашки, огромные кастрюли, сковородки… А также готовить самые простые блюда, такие, как картофельное пюре, гречневая и пшеничная каша…
Главным поваром в кафе был Михалыч — тот самый старик, к которому Зина шла в первый раз. Ему было 67 лет, но выглядел он лучше многих сорокалетних. Он был связным Бершадова. Звали его Николаем Михайловичем, но никто и никогда не обращался к нему по имени-отчеству, только Михалыч.
Управлял кафе толстый полицай на службе у румын — Матвей Григоренко, родом из Любашовки. Когда в Одессе начали уничтожать евреев, он сразу предложил свои услуги и пошел служить в полицию. Потом занял большую 4-х комнатную квартиру на Старопортофранковской, в которой раньше проживала еврейская семья, и перевез из Любашовки всех своих родственников.
Григоренко присутствовал на всех казнях. За заслуги в проведении карательных операций румыны и подарили ему кафе «Луч», переименованное ими в «Raza». Там кормили немецких и румынских офицеров.
В кафе работало всего три человека: Михалыч — повар, Зина — его помощница по кухне и по совместительству официантка и еще одна пожилая женщина — уборщица.
С первого взгляда Григоренко страшно невзлюбил Зину, но из-за Михалыча ее терпел. Михалыч был поваром от Бога, он умел готовить вкусно даже из того скудного набора продуктов, который поступал в кафе.
Готовил он блюда простые, но сытные: овощные супы и борщ, блинчики, картофельное пюре и каши, котлеты. Григоренко был очень жадным и старательно следил за продуктами. Но все равно Михалыч тайком от него умудрялся сунуть Зине и уборщице картофельные очистки, крупы.
В обязанности Зины входило подавать еду на стол офицерам. С немцами и румынами она держалась вежливо и доброжелательно. Немцы были надменны, грубы и обращались с ней с брезгливостью, а вот румыны были совсем другими — шутили, заигрывали с Зиной, совали ей небольшие подарки — пачку табака, печенье, цветную ленту, леденцы… Они не стреляли и не участвовали в расстрелах, а вот грабежи, воровство — в этом как раз румыны и отличались.
Как-то Зина стала свидетельницей такой сцены. Когда военных в кафе не было, разрешили обслуживать обычных посетителей. Впрочем, местные заходили мало — у них не было денег.
Однажды появилась пожилая пара. Взяли одну тарелку борща на двоих. И не успели начать есть, как появился патруль — двое румын вошли в кафе и стали проверять документы.
— Жиды? — спросил один из них, держа в руках паспорта супругов. В глазах обоих было страшное отчаяние. Но румын швырнул паспорта на стол и на ломаном русском произнес:
— Ну, быстро уходить отсюда, я вас не видеть…
Супругам не нужно было повторять дважды, они буквально вылетели из кафе и растворились в дебрях рынка. А румыны сели за столик, взяли борщ и потребовали маленький графинчик водки. Ели, пили, смеялись… Злобы в них не было…
Перемены в жизни Крестовской касались не только кафе. Она переехала на новое место — в двухэтажный флигель на Ленинградской улице, 1. Бершадов велел ей уйти с Градоначальницкой и поселиться в отдельной квартире на первом этаже. Под квартирой был подвал, из которого шел вход в катакомбы.
По ночам Зина носила в катакомбы еду партизанам, которые там прятались. Еду Михалыч готовил заранее. Изредка к ней приходил Бершадов.
Их роман развивался со стремительной скоростью. Иногда Григорий оставался ночевать в квартире, но постоянно находился в катакомбах. Взрыв комендатуры на Маразлиевской был делом рук его людей.
Однажды ночью, когда, насытившись любовью и друг другом, они лежали, прижавшись, в полной темноте, Бершадов вдруг произнес, улыбаясь:
— А знаешь, кто твой Михалыч? Он вор.
— Как это — вор? — удивилась Зина.
— А вот так. Вор. Самый настоящий. Четыре раза сидел в тюрьме и был в серьезном авторитете. Но когда началась война, предложил мне свои услуги — воевать с фашистами. А конспирация у воров в крови. Да, эта война изменила всех. Воры, по своим законам, не должны сотрудничать с государством, но эта война стала и их личным делом. И некоторые уголовники оказались порядочнее и благороднее, чем такой вот Григоренко…
В тот день, 26 октября, Григоренко приехал в кафе под вечер на автомобиле. За рулем сидела женщина в военной немецкой форме.
Пока Матвей решал вопросы с Михалычем — вернее ругал его за то, что тот израсходовал много продуктов, женщина вышла из автомобиля и закурила папиросу. Когда Зина увидела ее лицо, она чуть не упала. Это была та самая женщина, которую они с Бершадовым готовились арестовать 23 июня! Виновная в смертях маленьких девочек! Теперь она работала на немцев. И она знала Зину в лицо! Крестовская спряталась в подсобке и вышла только тогда, когда Григоренко уехал. Михалыч был мрачен как туча.
— Видела суку за рулем? — прямо спросил он — Немецкая шпионка! Внедрилась в НКВД. Считалась одним из лучших агентов еще со времен Мексики. А потом всех сдала немчуре и теперь среди своих.
— Мексики? А при чем тут Мексика к НКВД? — не поняла Зина.
— Ну ты даешь! — Михалыч удивленно вскинул на нее глаза. — А кто Троцкого убил? Агенты НКВД действовали повсюду, по всему миру. Эта дамочка и была в Мексике.
До конца дня все валилось у Крестовской из рук. Она и думать забыла о тех убийствах! И вот, пожалуйста, — судьба подвернула разгадку этой истории в самый неподходящий момент! Ну конечно же Мексика!
Дома она тщательно закрыла ставнями окна, занавесила светомаскировкой и достала свои книги из тайника. Этот вечер был у нее абсолютно свободен, и она решила потратить его на поиск ответов. Теперь вся история была ей более или менее ясна.
Лев Троцкий, серьезный противник Сталина, был убит в Мексике в августе 1940 года Рамоном Меркадером, агентом НКВД из Испании. Он был внедрен в окружение Троцкого под видом сторонника-марксиста. А помогали в этом внедрении другие агенты НКВД.
В Мексике было очень много таких агентов, с 1938 года, к убийству Троцкого готовились серьезно. Латинская Америка была важна для Советского Союза. Совершенно очевидно, что эта женщина, немецкая шпионка, была в Мексике под видом агента НКВД в качестве сотрудника советской дипломатической службы, в посольстве.
После убийства Троцкого в Мехико правительство страны разорвало все дипломатические отношения с Советским Союзом. А все агенты НКВД вернулись на Родину.
Немецкая шпионка-диверсант под видом сотрудника НКВД, — в этом не было ничего нового. Часто именно так засылали иностранных шпионов. Теперь был понятен интерес этой женщины к Борису Раевскому.
Иностранные шпионы специально искали облаченных властью или обладающих подпольными деньгами людей, чтобы завербовать их. Так она нашла Раевского и стала его любовницей. В своем доме в Черноморке она кормила его роскошными экзотическими блюдами с мексиканскими приправами, которые привезла с собой.
А когда увидела дочь Раевского, решила принести девочку в жертву. Как и все немцы, она была оккультисткой. Только вот культ ее был совершенно другим…
Раевский понял, что она убила его дочь и других детей, но ничего не знал о культе. Он решил, что она убила Софийку, чтобы он ушел к ней из семьи, думая, что он не оставляет семью из-за ребенка.
Жена Раевского знала о любовнице мужа с экзотическими вкусами и выяснила ее адрес. А потом бросила обвинение мужу прямо в лицо.
Борис убил жену, взял нож и помчался покарать убийцу дочери. Но она его опередила. И, так как она интересовалась военными секретами, у нее был иприт.
Теперь все разрозненные кусочки мозаики четко выстраивались в единую правильную картину в голове Зины. Что за религия такая, что за фанатичная религиозная вера, из-за которой потребовалось убивать всех этих несчастных детей? Теперь Крестовская знала это точно. Белое платье убитых девочек и грим — это карнавальный костюм для ритуала богини, которая любила яркие краски и фарфоровых кукол. Девочки были похожи на фарфоровые куклы. Этой богиней была… Святая Смерть.
Культ, почти не известный во всем мире, но очень распространенный в Мексике, — это Санта Муэрте, или Праздник Святой Смерти. Этот культ заключался в поклонении божеству, которым являлась… Смерть.
Культ Санта Муэрте происходил из смешения культов индейцев Мексики — ацтеков и майя — с католицизмом. Для мексиканцев поклонение божеству Смерти стало традицией. Об этом свидетельствовало широкое распространение празднования особых «Дней мертвых» среди католического населения страны. Первые упоминания о культе Смерти как божества относятся еще к XVII столетию.
Поклонники Санта Муэрте считают, что молитвы, обращенные к Смерти, способны дойти по адресу, и что Смерть часто исполняет желания. С этой целью устраиваются особые часовни, воздвигаются статуи божества — это ярко разукрашенная женская статуя в пышном белом платье, и совершаются жертвоприношения. Смерть больше всего любит крепкие алкогольные напитки, сигары и шоколад.
Наиболее фанатичные представители культа совершают ритуальные убийства в честь Санта Муэрте. Особенно когда хотят попросить что-то очень важное. Однако эти убийства не носят систематического характера.
Для последователей культа привлекательным считается утверждение о равенстве перед Санта Муэрте всех людей, в том числе тех, кто не в ладах с законом.
Существует специальный Праздник Святой Смерти — «День мертвых». Это праздник, посвященный памяти умерших. Отмечается ежегодно 1 и 2 ноября. По поверью, в эти дни души умерших родственников посещают родной дом. Традиции, связанные с праздником, включают в себя создание частных алтарей в доме. Обязательно должны быть цветы, сахар и любимые спиртные напитки покойного.
Праздник всегда отмечают два дня: 1 ноября почитают всех умерших детей и младенцев, этот день еще называют «Днем ангелочков», особенно почитаются невинно убиенные дети, 2 ноября почитают всех взрослых мертвецов.
Многие почитатели культа верят, что в «Дни мертвых» души умерших могут посетить живых родственников и друзей. Часто праздники приобретают веселую окраску — люди рассказывают анекдоты, смешные случаи из жизни умерших, смеются, поют, танцуют, так как Смерть — веселое божество, она любит веселье и не выносит уныния и скуки.
Очень часто в украшении алтарей используют специальные цветы — оранжевые бархатцы, их называют «флор де муэрте» — «цветы мертвых». Существует поверье, что эти цветы притягивают души умерших.
На детские могилы в «День ангелочков» приносят игрушки и сладости. Взрослым чаще всего — текилу и пиво.
В культуре Мексики культ Смерти играет очень важную роль. Это божество, у которого можно попросить защиты, богатства, любви и даже устранения врагов. Культ Санта Муэрте очень почитаем у преступников. Они поклоняются Смерти за то, что она дает лишь то, о чем ее просят, и не требует вести праведную жизнь. Также культ Смерти особо чтут бедняки и все те, кто работает ночью: полицейские, таксисты, проститутки, ведь Смерть считается полновластной хозяйкой ночи.
Особую популярность культ Санта Муэрте обрел лишь в XVII столетии, а открыто поклоняться ей стали с 1930 года. Однако еще 3000 лет назад ацтеки почитали богиню Смерти, владычицу загробного мира под названием Миклатан.