Он пожимает плечами.

— Была такая передача для детей, «Шоу Уоллеса и Лэдмо». И они выдавали кульки со всякими вкусностями, которые назывались «Мешочки от Лэдмо». Шерифу Джеку это, наверное, показалось остроумным.

У противоположной стены какой-то здоровяк качает головой.

— Ни хрена не остроумно — платить по доллару в день за это говно!

Мексиканец поддевает кожуру апельсина длинным ногтем и срывает ее одной длинной полоской.

— Да, и это шерифу Джеку показалось остроумным тоже. Здесь нужно платить за еду.

— Кстати! — Индеец, до того дремавший в уголке, потирает глаза и ползет за своим Лэдмо. — У какого животного жопная дырка находится на спине?

— У лошади шерифа Джека, — ворчит здоровяк. — Если так уж хочется рассказать анекдот, выбери какой-нибудь, который мы не слышали тысячу раз.

Взгляд индейца суровеет.

— Я не виноват, что ты то суешься сюда, то вылезаешь, как какой-то тощий х… в твою мамашу.

Здоровяк встает, обед его рассыпается по полу. Десять квадратных футов — это и без того небольшая площадь, а уж тем паче когда страх высасывает весь имеющийся в распоряжении воздух. Я прижимаюсь к стене. Здоровяк хватает индейца за горло и одним грациозным броском швыряет его вперед. Голова несчастного вдребезги разбивает толстое листовое стекло.

К тому моменту, как в камеру заваливается дежурный, индеец, сотрясаясь в корчах, уже лежит на полу и истекает кровью. Здоровяк тем временем жует его порцию.

— Черт возьми! — возмущается офицер. — А это ведь было окно из прочных!

Здоровяка забирают в изолятор. Паренек в смирительном кресле и бровью не ведет. Индейца отвозят в лазарет. Мексиканец наклоняется и хватает два брошенных пакета с едой.

— Чур, апельсин мой, — говорит он.



Нам велят принимать душ, но никто этого не делает, а я не собираюсь выделяться больше, чем уже выделяюсь. Я, как и все, раздеваюсь и складываю одежду в пластиковый пакет. Взамен нам выдают оранжевые сланцы, рубашки и штаны в черно-белую полоску, ярко-розовые трусы, такого же цвета футболки и носки. Говорят, такова политика шерифа Джека: розовое белье никто не украдет перед освобождением. И только когда кто-то поворачивается ко мне спиной, я замечаю надпись: «Под стражей шерифа. Приговор не вынесен».

Похоже на пижаму — такая же свободная, мягкая полоска вокруг бедер. Как будто в любой момент можно проснуться.

Мы — те, кого отослали на доследование под наблюдением шерифа округа Марикопа, те, кого не отпустили под залог. В правом изгибе Подковы находится судебный зал, и заседания там проводятся по нескольку раз в день.

Когда подходит моя очередь, я сообщаю судье первоначальной явки, что хотел бы дождаться своего адвоката.

— Это очень мило, мистер Хопкинс, — отвечает он. — А я хотел бы дождаться пенсии. Но наши желания не всегда исполняются.

Слушание моего дела заняло не более полминуты.

Т-3 — это камера, где мы ждем распределения. Мужчина рядом со мной снимает сланцы и, приняв позу лотоса, принимается нараспев молиться. Теперь, когда мы все одинаково одеты, мы стали поистине равноценны. Ничто не отличает парня, укравшего электробритву, от того, который перерезал подельнику горло. Мы сами не можем друг друга различить — и в этом наше счастье и несчастье.



Свобода пахнет спорами, амброзией, пылью и жарой, кремом для загара и выхлопными газами. Горячими, жирными от пыльцы одуванчиками и червями, что прячутся глубоко в земле. Всем, что находится снаружи, пока ты — внутри.



Двое надзирателей отводят меня на второй этаж тюрьмы Мэдисон-Стрит, в отсек максимальной безопасности. Лифт открывается в зоне центрального управления. Меня снова обыскивают с полным раздеванием, затем выдают зубную щетку размером с мизинец, тюбик пасты, туалетную бумагу, карандаши, ластики, гребешок и мыло. Также я получаю полотенце, одеяло, матрас и простыню.

Отсек состоит из четырех клеток, по пятнадцать камер в каждой. По центру высится будка наблюдательного пункта, сообщение с которой поддерживается через интерком. В каждой клетке за столами сидят несколько мужчин. Они играют в карты, или едят, или смотрят телевизор.

После того как мои бумаги переданы, офицер открывает дверь.

— Ночью мне приснился кошмарный сон. Я надеюсь, что моцион и усталость помогут мне прогнать тревогу.

— Будешь сидеть в камере посредине, — говорит он.

Я мигом ощущаю на себе всеобщее внимание.

Я уже хотела было ответить: «Не бойтесь, это был не сон. Это Адель, но я ее уже наказала». Однако мисс Джейн продолжила:

— Свежее мясцо, — говорит мужчина с вытатуированной на шее колючей проволокой.

— Мне приснилось, что Торнфильд разрушен. Стены обвалились, остался только фасад с пустыми окнами. И над руинами кружит и каркает стая ворон.

— Скорее, рыбка, — говорит другой, закусывая нижнюю губу.

— Несчастья снятся к удаче, мисс, — сказала я ей, облегченно вздохнув: ведь это означало, что она не заметила вторжения своей ученицы. — А развалины — к процветанию. Вы будете в этом доме счастливы и богаты.

Я, притворившись глухим, прохожу мимо, и, войдя в камеру, складываю свои принадлежности на верхней койке. Если постараться, я могу развести руки и коснуться обеих стен одновременно. Я ложусь на матрас, тонкий, как вафля, и весь усеянный пятнами. Оставшись один, я чувствую, как весь страх, копившийся во мне во время ритуала приема, вся паника, которую я настойчиво гнал прочь и покрывал абсолютным молчанием, весь этот ужас давит мне на грудь с такой силой, что я задыхаюсь. В груди как будто грохочет гром. Я, шестидесятилетний мужчина, в тюрьме. Я самая легкая мишень.

— Да услышит Господь твои слова! — воскликнула она. Лицо ее было бледно, глаза ввалились. Я вспомнила, как беспокойно она спала в те мгновения, когда я видела ее ночью. Может, лучше было ее разбудить и освободить от кошмара.

Когда я забирал тебя, я понимал, что такой исход вполне возможен. Но риск измеряется совсем иначе, когда ты побеждаешь систему, чем когда она берет верх над тобой.

В камеру кто-то входит. Это высокий мускулистый мужчина с татуировкой в виде дьявольских рожек на голове. В руках он держит Библию.

— Хотите, я поглажу ваше подвенечное платье? Освежу вуаль? — спросила я, надеясь услышать что-нибудь о сброшенной на пол вуали.

— Ты кто такой, мать твою? — спрашивает он. — Стоит отойти в церковь — и уже подсунули не пойми кого в мою камеру. Ну и х..! — Он засовывает Библию под матрас на нижней койке, после чего выходит на площадку и зычно зовет дежурного надзирателя. — Эй, откуда здесь этот старикан?!

Но мое любопытство не было удовлетворено.

— Некуда было его приткнуть, Стикс. Смирись.

— Нет, — резко ответила гувернантка. — Я все уже сделала сама. Ты только должна завтра утром прийти и помочь мне одеться.

Она открыла дверь и шагнула навстречу ветру, который подхватил ее и понес к воротам, раздувая юбки и концы шали.

Мужчина с силой ударяет кулаком по стальной двери.

6

— Пошел вон! — приказывает он.

Около одиннадцати Олимпия пришла в дом, чтобы забрать багаж месье Эдуара и погрузить его в карету. Я, сделав вид, что Дженнаро требуется помощь, проскользнула за ней на конюшню. Джона не было: он отправился в сад ставить подпорки, чтобы ветер не переломал розы. Так что мне удалось выговориться, поведав подруге о ночной эскападе Адели.

Я набираю в легкие побольше воздуха.

— Не знаю, что с нею происходит в последнее время. Очевидно, она сильнее привязана к гувернантке, чем я думала, и ей невыносима мысль, что «мадемуазель Жанетт» выходит замуж за месье Эдуара. — Я была в отчаянии.

— Не пойду.

— А ты не думаешь, что она может, наоборот, ревновать месье? — спросила Олимпия. — Возможно, она хочет, чтобы он принадлежал только ей. Адель знает, что опекун — ее отец?

Стикс — настоящее ли это имя? — подходит ко мне вплотную.

— Она знает, что он это отрицает. В разговорах с мисс Джейн он называет ее «девчонкой, которую прижила французская танцовщица». Он много раз повторял, что занимается ею не потому, что она — его дочь, а из милосердия, чтобы искупить грехи своей юности. Гостям из Лиса он представил ее как сиротку, отданную ему на попечение, не упоминая при этом, кем отданную. А дети ведь слушают, что говорится вокруг, и делают выводы. К тому же она знает, что ее фамилия Варанс, а не Рочестер, и он всегда требовал, чтобы Адель называла его на «вы».

— Крутой выискался?

— Гадкий лицемер! Мужчинам и законы, и обычаи позволяют избегать всякой ответственности! — в негодовании воскликнула Олимпия. — И даже лучшие из них пользуются этой привилегией. Посмотри на Руссо! Все восхищаются его благородными теориями о воспитании, но если бы родители стали следовать его примеру, они бросали бы своих новорожденных младенцев на ступенях церкви.

Крутой, насколько я помню, это тот, кто прячет в рукаве футболки сигареты и пытается подражать Джеймсу Дину.

Я не знала, злиться мне или смеяться. Олимпия не изменилась со школы. Она по-прежнему при любой возможности воспламенялась и обличала несправедливость общества по отношению к нашему полу.

— Как скажешь, — говорю я. — Крутой так крутой. Будь по-твоему. И ты крутой. Все мы крутые.

— Ну, в нашем случае удачно, что по закону мистер Рочестер не имеет никаких прав на Адель; так что, когда мы добремся до Франции, у него не будет возможности отнять ее у матери.

Когда он, окинув меня напоследок недоверчивым взглядом, отворачивается и уходит, меня охватывает сладкая надежда. Неужели все так просто? И если я откажусь играть в их игры, то меня оставят в покое?

— Ты права, Софи. Но вспомни, что сделала бабушка по отцу бедняжки Авроры Дюпен!

Хопкинс.

Я хорошо знаю историю Авроры Дюпен, которая теперь подписывает свои романы как Жорж Санд: она была частой гостьей салона мадам Селин, когда был жив Гражданин Маркиз. Отец ее был аристократом, а мать — простолюдинкой. Когда отец умер, то знатная и богатая бабушка, не имевшая других законных наследников, оторвала ее от матери, к которой девочка была очень привязана, и разлучила их навсегда.

Моя фамилия просачивается в камеру по селекторной связи, и я подхожу к решетке взглянуть на офицера, который обращается ко мне из наблюдательного пункта по микрофону.

Мне наскучили пламенные речи Олимпии. Я вдруг отчаянно захотела увидеть свою Адель, у меня сжалось сердце, когда я представила ее запертой на ключ в комнате, мне казалось, я слышу ее голосок: «Так нечестно! Ты злая!»

К тебе пришли.

Я решила, что наказание было уже достаточно длительным, попрощалась с Олимпией и вернулась в дом, чтобы освободить бедную узницу.



Я ожидал увидеть Эрика, но вижу тебя.

Когда я открыла дверь, я увидела, что Адель лежит на полу, полностью погрузившись в чтение. По картинкам я тут же узнала книгу, это были «Сказки Матушки Гусыни» Шарля Перро, по которым прошлым летом у Фредериков я учила ее читать.

Не знаю, как ты так быстро добралась до Аризоны. Не знаю, куда ты пристроила Софи на это время. Не знаю, как ты пробилась ко мне сквозь металлические стены, замки и сплошную ложь.

— Если хочешь, теперь можно умыться и одеться, чтобы спуститься к обеду с миссис Фэйрфакс, — сказала я. Я боялась, что она будет холодна или скажет опять: «Ты злая! Не люблю тебя больше!»

Ты следишь за каждым моим шагом, и поначалу мне становится неловко — оттого, что ты видишь меня в таком состоянии, в полосатом костюме заключенного, обнажившем все мои прегрешения. Поначалу мне стыдно смотреть тебе в глаза, но когда наши взгляды все же пересекаются, мне становится еще более стыдно. Ты, наверное, сама этого не знаешь, но глаза твои по-прежнему светятся надеждой. После всего, что случилось, ты все равно готова выслушать мои объяснения относительно того, почему твоя жизнь перевернулась с ног на голову. Я сам виноват, что ты настолько мне доверяешь; я не заслуживал твоего доверия, но требовал его по умолчанию.

Но она встала и принесла мне книгу, открытую на сказке про Синюю Бороду. И спросила серьезно:

Как объяснить, что я вынужден был лишить тебя привычной жизни ради жизни, которая принесла бы тебе счастье?

— Я не могу понять одного, Софи: почему мужчине, чтобы жениться на новой жене, нужно обязательно убить всех предыдущих?

Когда ты была еще маленькой девочкой, а я считал каждую отпущенную нам минуту, я готов был подарить тебе целый мир. И я сажал тебя в свою машину и вез по пустыне, опустив стекла в окнах. Когда мы уезжали достаточно далеко, я поворачивался к тебе и спрашивал: «Куда бы ты отправилась, если бы могла попасть куда угодно?» И ты отвечала так, как и положено отвечать маленьким девочкам: «На луну. В Страну сладостей. На Лондонский мост». Я жал на педаль и кивал, словно действительно мог тебя туда отвезти. Думаю, мы оба понимали, что никогда там не окажемся, но это было неважно: главное, что мы отправлялись на поиски этих мест. Тогда для детей еще не устанавливали специальные сиденья, тогда закон еще не обязывал пристегиваться ремнями, и ты доверяла свою безопасность мне. Пользуясь твоим доверием, я должен был отвезти тебя в прекрасные края.

— Это не так, радость моя, — ответила я с чувством глубокого облегчения, потому что в ее словах не было больше обиды. — Синяя Борода был очень плохим человеком, к тому же это не настоящая история, это — сказка. В реальной жизни вдовцы и вдовы женятся и по второму разу, когда их предыдущие супруги умирают из-за болезни, несчастного случая или от старости.

Ты сидишь по ту сторону стеклянной перегородки и рыдаешь. Я беру трубку в надежде, что ты последуешь моему примеру.

— Все равно, — настаивала Адель, — сначала они должны умереть! А пока первая жена жива, мужчина не может жениться на другой девушке.

— Делия, солнышко, — говорю я. — Пожалуйста, не плачь.

— Это не так. В тех странах, где есть развод, может. Ты же знаешь, кто такой Наполеон?

Ты утираешь слезы краем футболки.

— Да, он был другом Гражданина Маркиза, он боролся за свободу Франции, а потом они поссорились, потому что крестный не любил королей и императоров.

— Почему ты не рассказал мне правду?

— Верно. Так вот, Наполеон был женат на одной даме, ее звали Жозефина. Он прожил с ней тринадцать лет и устал от нее; тогда он развелся и женился на принцессе Марии-Луизе, дочери австрийского императора. При этом ему вовсе не понадобилось убивать Жозефину, потому что Великая революция разрешила разводы.

— А мисс Джейн говорит, что женятся на всю жизнь и потом уже нельзя передумать.

Что тут ответишь? У меня нашлась тысяча причин, некоторыми из которых я еще не готов с тобою поделиться, — и едва ли буду когда-нибудь готов. Но прежде всего, потому что не понаслышке знал, каково это, когда человек, за которого ты готов отдать жизнь, вдруг смертельно тебя разочаровывает. Мне была невыносима сама мысль, что однажды ты испытаешь ко мне те чувства, которые я испытывал к твоей матери.

— Теперь и во Франции тоже так. Реставрация отменила развод. А почему тебя заинтересовала эта тема?

Ты спрашиваешь, как тебя зовут. Как зовут меня. Кем я работал. Я выдаю эти подробности, как переговорщик, идущий на все, лишь бы удержать человека от прыжка с высоты. Вот только жизнь, поставленная на кон, — это наша общая жизнь. Я пытаюсь понять что-то по твоему лицу, но ты отводишь взгляд.

— Потому что мне не нравится, что Синяя Борода заталкивает всех этих девушек в комнату, полную крови, и убивает их там.

По ночам я мысленно разыгрывал возможные сценарии будущего, складывая их, как оригами. В дом престарелых нагрянула полиция. Мою кредитную карточку не приняли на заправке, потому что загорелся красный флажок. На пороге нашего дома возникла Элиза. И в каждом сценарии ты крепко держишь меня за руку, ты не хочешь и не можешь позволить чему-то встать между нами…

Дети все же очень странные создания. Ведь столько сказок кончается свадьбой и счастливым браком до гробовой доски: «Жили они долго и счастливо». Почему же Адель накануне свадьбы мисс Джейн не может оторваться от Синей Бороды?

Возможно, поэтому твой гнев застает меня врасплох. Не знаю почему, но я всегда считал, что если я тебя забрал, то мне и решать, когда тебя отпустить.

После обеда Адель осталась в маленькой гостиной играть в трик-трак с миссис Фэйрфакс. Я бы с удовольствием с нею прогулялась, но дождь все еще шел, и ветер дул так сильно, что только самые беспокойные души, вроде мисс Джейн, могли в такое ненастье вышагивать туда-сюда по аллее. Мистер Рочестер приехал, когда мы уже легли, и гувернантка вернулась в дом вместе с ним.

Адель спала; может быть, во сне она видела Синюю Бороду. Я же ворочалась и не могла заснуть. Я думала о Тусси. Вдруг ветер порвал в клочья их шатер? Или все же мистер Слири на всякий случай отменил представление? Где он сейчас, мой друг? Спит с остальными циркачами в фургоне? Или где-то на постоялом дворе? В эту мою предпоследнюю ночь в Торнфильде я пыталась представить себе весь наш побег: как мы сначала доберемся до побережья, а потом — наконец-то! — до Поммельера.

«У меня не было выбора», — говорю я, но слова трусливо подворачиваются, как хвост побитого пса.

Полночь уже давно пробила, а я все не могла заснуть. И тут я услышала, как поворачивается ручка двери, и увидела полоску света на полу.

«У тебя был выбор», — отвечаешь ты. Но острым лезвием меня вспарывают слова, которых ты не произносишь: «И ты допустил ошибку».

— Мисс Джейн! Что случилось? Вам что-нибудь нужно? — спросила я, узнав тоненькую фигурку, проскользнувшую в спальню.

После того как мы сбежали, нам обоим долго снились кошмары. В моих ты, держа мать за руку, шагала с бордюра в поток мчащих прямо на тебя автомобилей. Я бросался спасти себя, но упирался в стеклянную стену. Я слышал визг тормозов и твои истошные вопли, зная, что между нами — непреодолимое препятствие.

— Ты еще не спишь, Софи? Прости. Я решила, что сегодня буду спать с Аделью, — прошептала гувернантка; она уже переоделась ко сну. — Не забудь завтра проснуться пораньше. Ты должна помочь мне с подвенечным платьем.

Когда ты уходишь из комнаты для свиданий, я кладу трубку и прижимаю руки к стеклу. Я стучу кулаками, но ты меня не слышишь.

Пока я думала, откуда вдруг взялась такая нежность к моей девочке, мисс Джейн сделала странную вещь. Она подошла к двери, закрыла ее на засов и трижды проверила надежность запора. Потом она забралась в постель к Деде и задула свечу.

А вот в твоих кошмарах тебя бросали. Ты разрывала покровы сна и выныривала наружу, заплаканная, взмокшая. Я гладил тебя по спине, пока ты не засыпала снова. «Кошмары никогда не сбываются», — успокаивал я тебя.

7

Как выяснилось, и здесь я лгал.

Я проснулась в шесть часов утра, но гувернантка уже ушла. Я быстро умылась, оделась и побежала к ней в комнату. Увидев ее, я не удержалась от возгласа.



— Как вы бледны, мисс Джейн! Вам плохо спалось? Адель пинала вас во сне?

Вместо того чтобы вернуться в камеру, я слоняюсь по этажу. Здесь есть общая комната, где заключенные режутся в карты и смотрят телевизор. Туалеты стоят прямо в камерах, но в дальнем углу есть душевая. Сейчас в ней пусто, и этого достаточно, чтобы я немедленно туда спрятался.

— Нет. Бедная девочка! Знала бы ты, Софи, как мне жаль с нею расставаться.

«Ага, значит, несмотря на резкость и холодность в обращении, у тебя все же есть сердце», — подумала я с удивлением и чуть не сказала ей в утешение: «Но вы же вернетесь».

После твоего прихода я еле двигаюсь, как будто плыву на большой глубине. Я хотел увидеть тебя, потому что я эгоист, но сейчас я уже жалею, что ты пришла. Я только лишний раз убедился в истинности тех слов, которые сказал Эрику еще перед экстрадицией: «Я больше не могу ее защитить, я могу лишь причинить ей боль». И новым доказательством моей правоты стали твои тяжелые, сдавленные вздохи, услышанные несколько минут назад. Впервые в жизни ты усомнилась, а не было бы тебе лучше вовсе без меня.

К счастью, я вовремя удержалась. Мисс Джейн, конечно, знала, что по возвращении в Торнфильд она не застанет здесь свою воспитанницу. Если она так любит Адель, как она может допустить, чтобы мистер Рочестер отправил девочку в колледж? Ведь сама она столько натерпелась в Ловуде.

Однажды я уже отрекся от своей жизни ради того, чтобы ты была счастлива. И завтра, на суде, я пойду на это снова.

Гувернантка была уже умыта и причесана и ждала в сорочке и кринолине, чтобы я помогла ей надеть платье. Удивительно, насколько же моложе она казалась в этом простом светлом платье! Я уложила ей волосы.

Я прислоняюсь лбом к холодной плитке душевой, когда на меня падает чья-то тень. Это Стикс, теперь не один, а в окружении таких же мощных, как он, парней с татуированными ручищами. Они блокируют выход.

— А теперь вуаль. Где же она? — Мне хотелось убедиться, что ручки Адели не оставили следов на драгоценном кружеве.

— Я тебе не крутой, — говорит Стикс.

— Вот, — ответила мисс Джейн, указывая на прямоугольник простого белого, ничем не украшенного шитья, разложенный на кровати.

В следующий момент я уже валяюсь на полу, голова моя звенит от сокрушительного удара. Ноги мои придавлены непосильным грузом, и я чувствую, как с меня стаскивают штаны. Я пытаюсь свернуться клубком, но он начинает бить меня по лицу и в живот. Я пытаюсь позвать на помощь. Когда его пальцы смыкаются у меня на ногах, я принимаюсь пинаться, никуда особо не целясь, лишь бы не допустить этого. Этого я не допущу..

Я призываю всю ярость, что вызревала во мне с того самого момента, как полицейские вторглись на нашу кухню в Векстоне. Я выпускаю панический страх разоблачения, с которым прожил бок о бок двадцать восемь лет. И когда он прижимает меня к полу в районе поясницы, когда его бедра скобками нависают над моими, я хватаю брусок мыла и, вывернувшись, засовываю его в ухмыляющийся рот Стикса.

— А где же та, другая? Кружевная? Фамильная вуаль Рочестеров? — Я была в изумлении. — Где она?

Он моментально отпускает меня, и я, перевернувшись на бок, отчаянно задыхаясь, шарю по полу в поисках своей одежды. Я не думаю о тебе, сейчас я способен думать лишь о себе. Меня не оставят в покое, даже если я изо всех сил постараюсь слиться с толпой. Меня будут третировать, пока не узнают, какого цвета моя кровь.

— Мне больше нравится эта, — ответила гувернантка не терпящим возражений тоном. — Побыстрее, пожалуйста. Ты знаешь, что хозяин не любит ждать.

Это все, что я успеваю подумать, пока не воцаряется кромешная тьма.

Ей так не терпелось поскорее увидеть Рочестера, что, едва я закончила закалывать, она выбежала из комнаты, даже не взглянув в зеркало. Я последовала за ней, но на лестнице остановилась, чтобы посмотреть, как воспримет Рочестер отсутствие фамильного кружева.



Месье, однако, и глазом не моргнул. Он покружил невесту, чтобы полюбоваться ею со всех сторон, и сказал восторженно:

В тюрьме я никогда не засыпаю в темноте. Никогда не засыпаю уставшим. А потому мне не остается ничего иного, кроме как думать о том, что меня сюда привело. И эти мысли сворачиваются в ленту Мёбиуса у меня в голове.

— Вы прекрасны, как лилия! Джейн Рочестер, невеста моя, — вы гордость моей жизни и свет моих очей.

Я не считаю овечек — я считаю дни.

Потом он вернулся к своей обычной резкой манере и приказал ей завтракать.

Я не молюсь — я торгуюсь с Богом.

— Даю вам не больше десяти минут!

Я составляю список всего, что принимал как должное, потому что был уверен в неограниченном доступе к этим вещам.

Но гувернантка была так взволнована, что отказалась есть.

Мясо, которое нужно резать. Ручки. Кофе с кофеином.

Тогда месье схватил ее за руку и потащил к дверям.

Безудержный детский смех. Танцы мотыльков.

К счастью, за ночь погода переменилась. На улице было тепло и ясно.

Документы.

Миссис Фэйрфакс и все слуги выстроились в холле в своих парадных нарядах, но хозяин дома не дал им времени поздравить невесту. Он решительно устремился к выходу, держа ее за запястье и волоча за собой, и быстрым шагом пошел по аллее к воротам. Церковь была почти сразу за воротами. Они уже подходили к ней по дороге.

Не видно ни зги. Снежные облака.

— Уф, — вздохнула Мэри. — Какая спешка! Как будто пожар.

Абсолютная тишина.

Ли вышла во двор поговорить с Дженнаро, который проверял, крепко ли увязан багаж. Я же вместо приветствия подмигнула помощнику кучера и пошла наверх поднимать Адель.

— Никогда бы от тебя такого не ожидала, — сказала я ей с укором, пока причесывала. — Ты, оказывается, испортила вуаль мисс Джейн. Ты так ее изгваздала, что она не смогла ее надеть!

Ты.

— Я же сказала, что это не я. — В голосе Деде послышались слезы. — Это сделала Берта. Почему ты не веришь мне, Софи?



— Потому что воображаемые дети не портят вещи. Ты перегнула палку, Адель. Перестань перекладывать свою вину, когда ты плохо себя ведешь, на несуществующую девочку.

— Берта — не девочка. — Адель всхлипнула и резко отдернула голову из-под гребня. — Я тебе никогда не говорила, что она ребенок. Она взрослая женщина. И она вовсе не из воздуха и не воображаемая, как ты утверждаешь. Вот я тебе покажу, существует она или нет.

Я открываю единственный уцелевший глаз — и вижу перед собой приземистого, накачанного чернокожего мужчину. Он ковыряется в еде. Сумерки, дверь заперта. Он выбирает апельсин и прячет его под матрасом.

Она схватила меня за руку так же яростно, как незадолго до этого мистер Рочестер свою невесту — за запястье, и потянула меня вон из комнаты, затем по галерее и вверх по крутой и узкой лестнице, ведущей на третий этаж.

Я пытаюсь привстать, но, похоже, меня оприходовали с головы до пят.

На ходу Деде плакала от обиды и шмыгала носом. Я следовала за ней в растерянности. Не понимала, что она намерена сделать. Мы остановились перед дверью, которая ведет в комнату, где занимается шитьем Грейс Пул. Адель постучала. Швея отозвалась изнутри.

— Кто… кто ты такой?

— Кто там? — Голос ее был ясный и совершенно трезвый.

Он оборачивается, будто бы удивившись, что я жив.

— Это Адель, — ответила моя малышка. Мы услышали, как отодвигается засов. Дверь приоткрылась. Увидев меня, Грейс Пул вскрикнула от удивления и гнева.

— Меня зовут Компактный.

— Нет! Я же говорила, чтобы…

— Так тебя зовут?!

Она попыталась преградить нам путь.

— Бабы прозвали. Потому что я, может, и маленький, но, черт побери, сколько от меня удовольствия! Как хороший компакт-диск послушать. — Он набирает пригоршню крохотных морковок и съедает их в один присест. — Надеюсь, пообедать ты не рассчитывал… — Он указывает на мой, как я понимаю, поднос.

Но Адель уже проскочила в комнату, обогнув внушительную фигуру швеи.

— А что случилось с…

— Берта!

— Со Стиксом? — Компактный ухмыляется. — Этот мудак получил Д.

Ей ответил глуховатый голос взрослой женщины, говорившей с иностранным акцентом:

— Что такое Д?

— Я тут, радость моя! Я всегда тут.

— Дисциплинарное взыскание. Его упрятали на целую неделю.

Грейс Пул развела руками.

— А почему я не получил Д?

— Вы же никому не расскажете?! — В голосе ее были одновременно мольба и угроза. — Вы же сохраните секрет этой бедняжки и принесете ей немножко утешения, как вот уже почти год делает этот великодушный ребенок?

— Потому что даже офицеры знают: назвал кого-то крутым — или дерись, или трахайся. — Он пристально смотрит на меня. — Ты только не расслабляйся, папаша. Тебя здесь не оставят. Они вообще не хотели смешивать расы, но кроме меня никого не нашлось.

Потом она отодвинулась и позволила мне войти.

Сейчас мне совершенно неважно, кто он: негр, латиноамериканец или марсианин. Из кармана полосатой рубахи он достает почтовую открытку и просовывает ее между прутьями решетки. На двери висит самодельный почтовый ящик из пластмассовых ложек — даже, представь себе, с крохотным флажком, раскрашенным маркером.

Если гнить здесь достаточно долго, станет ли кожа грубее? А в тюрьме — в тюрьме будет иначе? Как только я признаю себя виновным, меня засадят туда на долгие годы. Возможно, по году за каждый год, который я украл у тебя.

8

Я пытаюсь повернуться на другой бок и вздрагиваю от боли в почках.

Следовало бы лучше прислушиваться к тому, что нам говорят дети, а не истолковывать их слова в соответствии с собственными предубеждениями; ведь так же было и с Дагобертой, когда Адель твердила, что кукла стала тяжелее, а мы не обращали внимания.

— Как ты здесь оказался? — спрашиваю я.

Берта существует. Она живет в этой комнатке без окон уже больше десяти лет. Ее заточили сюда в 1827 году. Когда месье Эдуар ухаживал за мадам Селин, дожидаясь ее у выхода из Опера, инсценировал женитьбу, жил с нею в Париже — все это время Берта была узницей и дрожала в этих глухих стенах от холода и тоски. Вот почему он так часто возвращался в Англию «заниматься делами».

— Просто в отеле «Риц» не было свободных мест! Блин, что за вопросы?!

В этой ситуации бессмысленно было притворяться, что я не понимаю по-английски: ведь Грейс Пул незачем раскрывать мой секрет.

— Я имел в виду, за что тебя посадили?

Грейс объяснила мне, что Берту держат взаперти, потому что она — позор Рочестеров. Сама же швея присматривает и ухаживает за ней. Слово «воспитательница», которое использовала Адель, подкрепляло мои представления о том, что речь идет о ребенке. Грейс утверждает, что не знает, в каком родстве состоят Берта и хозяин дома. Может, она его далекая кузина, а может, незаконнорожденная сестра. На самом деле в них есть некоторое сходство. Она высокая, смуглая, с густыми черными кудрями, в которых поблескивают редкие седые волосы. Только глаза у них совсем разные. У нее они тоже черные, как и у месье, но такие грустные, что заглянешь в них — и хочется плакать. Берта родилась в колониях, поэтому ей все время холодно и Грейс Пул поддерживает огонь в камине круглый год. Сейчас она кажется спокойной, как будто приняла свою участь, но надзирательница рассказывает, что ее подопечная одержима идеей бежать и вернуться в родные края. А там нет никого, кто бы мог о ней позаботиться. Мистер Рочестер, являя доброту, содержит ее тут со всеми удобствами и даже с отдельным человеком, который за ней ухаживает. А она, бедняжка, все не может смириться. То и дело впадает в буйство, крушит все, что попадает под руку, пытается выломать дверь, дерется с теми, кто ее удерживает, бьет себя кулаками по голове, колотится головой об стену — приходится ее связывать.

— Полгода за наркоторговлю. Могли дать всего три месяца, но я тут уже не в первый раз. Такая, понимаешь, привычка… Это как с собакой, папаша. Она никуда не уйдет просто потому, что ты оказался за решеткой. Стоит выйти на улицу — и она уже тычется в тебя мордой.

Я вспомнила, как Тусси описывал отделение «буйных» в Сальпетриере: там связывали и мадам Селин, хотя она была кротка и безобидна.

Снизу мне виден металлический каркас, который держит верхнюю койку. Я вглядываюсь в сваренные гвозди и задумываюсь, какой вес они способны выдержать.

— Ты бы тоже впала в ярость, если бы тебя вечно держали тут взаперти, — заметила Деде.

— Стикс, он такой, ему палец в рот не клади. Он думает, что вся тюряга принадлежит ему. — Компактный качает головой. — Мы вот только не поймем, кто ты такой.

— Ты говорила, ее наказали, потому что она плохо себя вела. Что она натворила? — Адель в ответ пожала плечами. Тогда я обратилась к Грейс Пул.

Я закрываю глаза и вспоминаю всех людей, которыми мне довелось побывать. Я был мальчишкой, влюбившимся в израненную женщину тысячу лет назад. Я был отцом, держащим свою дочь на руках и знающим, что ничто на свете не сможет нас разлучить. Я был мужчиной, готовым отдать последнее, чтобы побыть со своей девочкой еще хоть миг. Был беглецом. Был обманщиком. Был предателем и преступником. Возможно, моя привычка — та, которая всякий раз тычется в морду, стоит выйти на улицу, — это привычка возрождаться. Возможно, я пойду на все, лишь бы очистить протокол и начать жить сначала.

— Что значит «позор Рочестеров»? Кто приговорил ее к вечному заточению в этой комнате? Для расследования преступлений существует суд.

— Можешь называть меня Эндрю, — говорю я.

Тут я вспомнила о страшных «письмах с печатью» Старого Режима, с помощью которых аристократ мог избавиться от своих врагов навсегда.

— Она сумасшедшая, — ответила мне надзирательница.

— Сумасшествие — не позор! — возмутилась я. — У самого великого нашего поэта Виктора Гюго был несчастный брат в лечебнице Шарантон — парижском сумасшедшем доме, и месье Гюго никогда этого не скрывал.

— Но женщина может… Вы еще слишком молоды, вам не понять…

Нашу беседу прервал гул взволнованных голосов. Спорили входящие в дом мужчины.

— Молодожены! Они вернулись! Скорее! Вас не должны здесь застать, — воскликнула Грейс Пул и вытолкала нас из комнаты.

Мы помчались вниз по лестнице и были внизу как раз вовремя, чтобы услышать как мистер Рочестер резко говорит миссис Фэйрфакс:

— Никаких поздравлений! Опоздали на пятнадцать лет.

ЭРИК

Пастор Вуд в растерянности объяснил старой даме:

— Бракосочетание совершить не удалось.

Офис юридической фирмы «Хэмилтон, Хэмилтон и Хэмилтон-Торп» расположен в центре Феникса, в зеркальном здании, которое до смерти пугает меня, когда я, приближаясь, вижу шагающее навстречу собственное отражение. Крис — второй Хэмилтон из названия — учился вместе со мною на юридическом в Вермонте, зная, что для него уже нагрето местечко в папиной фирме (папа — это первый Хэмилтон из названия). Новым партнером (с дефисом в фамилии) стала младшая сестра Криса, недавняя выпускница юридического факультета в Гарварде.

Мисс Джейн была бледна как смерть. Вслед за пастором в дом вошли двое незнакомцев. Вошедшие, все впятером, устремились вверх по лестнице. Мы пропустили их и услышали, как мистер Рочестер бросил с презрением одному из незнакомцев:

Для того чтобы провести слушания дела pro hac vice в другом штате, вам нужен кто-то из местных адвокатов. Похожее, в общем-то, правило действует и у «Анонимных алкоголиков»: старший, более опытный человек наставляет тебя, чтобы ты не опозорился при товарищах. Крис — бывший ныряльщик с лицом мальчика-хориста, выклянчить у преподавателей отсрочку ему никогда не составляло особого труда. Когда я позвонил ему и попросил стать моим консультантом, он согласился без колебаний.

— Не бойся, Дик, сегодня у нее нет ножа.

— Я должен рассказать тебе об этом деле… — начал я.

Дик? Присмотревшись, я узнала в одном из незнакомцев мистера Мейсона. Мне тут же пришли на ум пятна крови на лестнице, я содрогнулась и покрепче прижала к себе Адель.

— Да какая разница? Будет повод пропустить с тобой по пивку.

— Я же тебе говорила, — прошептала Деде, — что Берта укусила своего брата. Она ему написала письмо: приезжай меня освободить. Он приехал, но не стал помогать ей бежать. Он ей загородил дверь. И тогда она… Они все врут! Она не резала его ножом. У нее нет ножа. Грейс Пул все время следит, она бы отняла у нее нож. Берта его просто укусила!

Я не стал говорить, что больше не пью.

Мы тоже поднялись на цыпочках и прислушались. Мистер Рочестер сказал с горьким смехом:

Вчера, когда я сломя голову влетел в его офис, он был в суде. Мне потребовалось связаться с адвокатской коллегией Нью-Гэмпшира, и его сестра Серена любезно предоставила мне в пользование конференц-зал — бескрайнее приволье деревянных панелей, типичных для юристов архивных шкафчиков и кожаных кресел, усыпанных желтыми медными заклепками.

— Мейсон прав, господин пастор. Так же, как и адвокат Бриггс. Бракосочетание, которое вы должны были совершить, сделало бы меня двоеженцем. Женщина, на которой я, к несчастью, женился в ранней юности, еще жива, она здесь. Представляю ее вам.

Когда я услышала эти слова, у меня будто пелена спала с глаз, и мне пришлось ухватиться покрепче за перила, чтобы не упасть.

Сегодня утром, когда я открываю дверь собственным ключом, в офисе никого нет. С другой стороны, на часах всего без четверти семь. После вчерашней промашки с несуществующей справкой я намерен хорошенько пройтись по аризонскому судопроизводству, пока в тюрьме не начались часы для свиданий.

К тому же в ответ на последние слова хозяина раздался такой же дикий вопль, который я помнила — да и как такое забудешь? — с той самой апрельской ночи. Адель заметила совершенно спокойно:

Несколько минут спустя я понимаю, что слепо таращусь в размытую типографскую краску, призванную складываться в абзацы юридической зауми, и вижу лишь одно: мужчину, которого держит за руку маленькая девочка.



— Они рассердили Берту. Сейчас она что-нибудь разобьет. — Потом посмотрела на меня удивленно и спросила: — Почему ты плачешь, Софи?

В десять лет я проходил серьезный тренировочный курс агента ЦРУ. У меня была рация, подшлемник из черного чулка, фонарик и шпаргалка с азбукой Морзе. Для отработки навыков я решил шпионить за матерью в гостиной, хотя она считала, что я в это время ловлю божьих коровок в пустую банку из-под арахисового масла.

9

Она говорила с кем-то по телефону, когда я неслышно подкрался и растянулся за диваном, держа наготове диктофон.

Мистер Вуд и чужие люди покинули дом. Мисс Джейн заперлась у себя и не хочет ни с кем говорить. Месье Эдуар сидит перед ее дверью и терпеливо ждет, когда она ему откроет. Кажется, он просто не замечает того, что происходит в доме.

— Он просто сукин сын, вот и все! — сказала она. — Знаешь что? Пусть забирает его себе. Пусть выслушивает его бредовые планы обогащения и бесконечные клятвы, пусть сама справляется с его амбициями недоделанного Казановы!

Адель сказала, что хотела бы пойти утешить Берту. Но я не могла отпустить ее одну. У меня мурашки бегут по спине, когда я представляю себе, сколько времени на протяжении этих месяцев моя девочка провела в комнате с буйно помешанной, пока я считала, что она невинно забавляется детскими играми с воображаемой подружкой! Бедная Деде! Она говорила мне правду, а я не верила. Теперь-то у меня нет никаких сомнений, что это Берта заплетала Адели ямайские косички и поджигала постель своего тюремщика перед его отъездом в Лис. Это Берта ранила мистера Мейсона, хотя Адель и отказывается верить, что она могла во время какой-нибудь из своих ночных вылазок завладеть ножом. А услышанный мною вопль «Ради бога, Рочестер!» был не обвинением, но просьбой о помощи. Берта проникла в спальню мисс Джейн и испортила вуаль, которую, конечно, когда-то надевала сама — как «все невесты Рочестеров». Она растерзала вуаль, чтобы соперница не могла покрыть ею голову. Каким же образом ей удалось целых три раза сбежать из своего заточения? Впрочем, ответ очевиден, если вспомнить о пристрастии Грейс Пул к спиртному и о том, что, напиваясь, она проваливается в глубокий тяжелый сон.

Я включил диктофон, но слишком поздно осознал, что ошибся кнопкой и вместо «запись» нажал «проиграть». Хуже того: жуткие вопли из глоток десятка китов уже заполняли комнату. Мама, подпрыгнув, заглянула за диван, и глаза ее сузились до убийственных лазерных лучей.

Просто чудо, что с Аделью не случилось ничего плохого! Грейс, правда, утверждает, что душевнобольные не бывают агрессивными с детьми и что только малыши в состоянии утихомирить буйство ее подопечной. До нашего прибытия в Торнфильд, когда в поместье заходила нищенка с детьми, Грейс давала ей денег, чтобы та позволила детям подняться на третий этаж, пополдничать с пленницей и развеселить ее. Она утверждает, что это одобрял и доктор Картер, который, единственный во всем…ширском графстве, знал о том, что в доме есть узница.

— Андреа, я перезвоню тебе позже, — сказала она.

Адель настояла, чтобы я поднялась с ней, но оказалось, что Берта уже спит, потому что Грейс Пул, чтобы успокоить несчастную, заставила ее принять изрядную дозу опиумной настойки. Насколько я поняла, эта настойка здесь весьма в ходу — ведь ее прописал доктор, хотя пациентке она совсем не по вкусу. Надзирательнице приходится, чтобы она не выплевывала снадобье, подмешивать его в еду или в чай. Деде так обессилела от всего пережитого, что я уложила ее пораньше и, прежде чем отправиться на конюшню к Олимпии, закрыла дверь нашей спальни на ключ.

«Профессиональный агент ЦРУ должен размотать пленку и съесть все улики, — подумал я. — Профессиональный агент ЦРУ на моем месте достал бы из кармана таблетку цианистого калия и погиб как герой ради правого дела».

Мама схватила меня за ухо.

Впрочем, Олимпия оказалась в доме — на кухне, с прислугой. Викарий Джон Крин, состоявший в родстве с Ли, пришел рассказать, как все было в церкви, и все жадно его слушали. Он сказал, что когда пастор Вуд произнес полагающийся по обряду вопрос — не существует ли какого-либо препятствия заключению этого брака, — из глубины церкви к изумлению всех присутствующих выступил никому не знакомый человек. Он представился как адвокат Бриггс из Лондона и заявил, что действует в интересах дяди мисс Эйр, проживающего на острове Мадейра. Этот дядя намерен воспрепятствовать тому, чтобы его племянница была обманута и вовлечена в преступное двоебрачие. Ибо мистер Рочестер — женат. Бриггс зачитал свидетельство о браке, заключенном в Спаниш-Тауне на Ямайке, и представил свидетеля того бракосочетания — мистера Мейсона, брата жены мистера Рочестера, который заявил, что видел ее живой в Торнфильде несколько месяцев назад.

— Ах ты обманщик! — Протяжные звуки этих слов обдавали меня алкогольными парами. — Точь-в-точь как он. — Она с такой силой ударила меня по голове, что я на самом деле увидел хоровод звезд — и удивился, что такое действительно бывает, и не только в мультиках. Я съежился, переполнившись ненависти к самому себе и к ней.

Вот почему, будучи у нас в Париже, мистер Мейсон никак не мог поверить, что мадам Селин замужем за его зятем! Вот почему месье Эдуар, когда прочел его письмо, рассердился, потом признался мадам, что их брак был фикцией, и бросил ее. Возвращение мадам на сцену Опера и ревность были всего лишь предлогом! Очевидно, что в письме Мейсон приказывал ему прекратить этот фарс и угрожал разоблачить как двоеженца.

А потом — так же внезапно — она очутилась рядом со мной, и руки ее, похожие на щупальца осьминога, гладили мои волосы, и она целовала мое лицо и качала меня, как младенца.

И именно поэтому, когда в апреле разнеслась весть о том, что Рочестер планирует жениться на мисс Бланш Ингрэм, Мейсон приехал в Торнфильд. Он хотел отговорить мужа своей сестры от этого шага.

— Маленький мой, прости, я не хотела! — приговаривала она. — Ты простишь меня, верно? Ты ведь знаешь, что я никогда не причиню тебе вреда. Мы же с тобою вместе, мы команда, правда?

Оказалось, что Мейсон знаком с дядей гувернантки, живущим на Мадейре. Мейсон там поправлялся после ножевого ранения, когда пришло письмо от мисс Джейн, сообщавшей дяде о скором замужестве. Тогда мистер Эйр договорился с Мейсоном, чтобы тот немедленно вернулся в Англию и воспрепятствовал заключению этого брака.

Я встал и оттолкнул ее.

После викария говорила Мэри. Они с мужем нанялись в Торнфильд одиннадцать лет назад, когда мистер Рочестер уволил всю старую прислугу и набирал новых людей. Мэри знала, что в доме есть какая-то узница, но никогда ее не видела и, конечно, не подозревала, что это жена хозяина. Она слышала от Грейс Пул, что родственникам пришлось ее изолировать, потому что это была очень изворотливая женщина, которая испытывала страсть к мужчинам, ко всем подряд, и в молодости была уличена в множестве постыдных связей, даже с чернокожими рабами со своих плантаций в Вест-Индии.

— Меня пригласили на обед соседи, — сказал я, и в голове моей будто вспыхнула красная лампочка. Я и впрямь обманщик!

Во время этого рассказа я увидела, в какое волнение пришла Олимпия: она еле сдерживалась, и я легко могла угадать ее мысли. Мужчина, холостяк ли, женатый, может иметь любые связи и романы со всеми женщинами, с какими только пожелает, он может даже ходить по домам терпимости, и общество его не осудит. Мистер Рочестер был любовником мадам Селин и имел множество других историй, о которых без всякого стеснения рассказывал гувернантке. Никто и не подумал запирать его в комнате без окон, привязывать к стулу и на протяжении десяти лет одурманивать опиумной настойкой! Крестный говорил, что это лекарство — наркотик; если принимать его подолгу, оно ослабляет организм и замутняет разум хуже алкоголя.

Я знаю, что означают горящие глаза и решительное выражение лица моей подруги. «Эта бедная жертва мужского насилия не должна оставаться навеки в своем заточении. Мы должны ее освободить! Даже если нам придется везти ее с собой во Францию».

— Ну, тогда иди.

Олимпия не знает, что Адель, не читавшая сочинений Мэри Уолстонкрафт, уже пообещала то же самое Берте.

И она улыбнулась своей извечной пристыженной улыбкой. Эту натянутую, жалкую улыбку не следовало путать с той яркой, которой она улыбалась, напившись в хлам, или с той фальшивой, от которой у меня в животе словно натягивались тугие струны.

10

На улице все дома казались вручную отретушированной фотографией; было уже слишком темно, чтобы различить красный на ставнях и снежную голубизну гортензий. Я направился к дому Делии, но остановился. На подоконнике кухонного окна горела толстая свеча. Делия ужинала с отцом. Они ели жареного цыпленка. Отец забавлял ее, заставляя свою порцию танцевать канкан.

Сейчас одиннадцать часов утра. Олимпия укладывает в карету сундучок Адели и узелок с моими вещами. До этого ей пришлось отвязывать багаж мистера и миссис Рочестер, который не последует за ними в свадебное путешествие по Европе. Мы с Аделью готовы, одеты в дорожные платья и ждем в холле. Мы уже попрощались с миссис Фэйрфакс и прислугой. С обеих сторон были пролиты слезы. Правда, после всех треволнений и неожиданностей вчерашнего дня и сегодняшнего раннего утра обитатели Торнфильда, кажется, утратили способность к сильным чувствам и переживаниям. Мэри удивилась, что Грейс Пул не пришла попрощаться. Миссис Фэйрфакс заметила:

Я присел на траву. Я понял, что не хочу им мешать. Я просто хотел удостовериться, что хотя бы в одном доме такое возможно.

— Она такая странная… к тому же в такой момент ей, наверное, непросто оставить свою больную.



Меня тоже не удивило отсутствие Грейс. Я знала, что она спит в кровати Берты глубоким сном, тому виной — изрядная доза опиумной настойки, которую я добавила ей в джин, когда вместе с Аделью заходила к ним вчера ночью, чтобы попрощаться, а вернее, чтобы уточнить детали нашего секретного сговора с пленницей. Это Олимпия мне посоветовала достать бутылку из стенного шкафа за гобеленом, где Грейс хранила свои запасы.

— Эрик, приятель, если ты будешь и дальше так усердно работать, то оставишь меня без наследства, — смеется Крис, и я подскакиваю от резкого звука. Сердце мое бьется, как рыба, вытащенная с глубины в шесть тысяч лье. Я приглаживаю съехавший набекрень галстук. На щеке образовался рубец: я уснул, уткнувшись лицом в открытую книгу.

Как только Олимпия закрепит сундучок, мы сядем, и карета покатит в сторону колледжа, куда определили Адель. Все думают, что мы поедем втроем. Джон с нами отправиться не сможет. Он захворал. Или в стельку пьян, как неуважительно предположил Дженнаро. Как бы то ни было, у него кружится голова, и он не в состоянии встать с кровати. Возможно, его жена Мэри не беспокоилась бы так сильно, если бы знала, что в том пиве, которым вчера угостил Джона его молодой помощник, было десять ложечек лекарства, столь часто используемого Грейс Пул для успокоения ее подопечной.

Крис почти не изменился с тех пор, как я последний раз видел его в университете много лет назад. Та же раскованность, те же светлые волосы, то же уверенное выражение лица, присущее людям, которые всегда умеют развернуть мир в нужном им направлении.