Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

В 1494 г. Иван III принял меры. Несмотря на то что следствие не было окончено, он воспользовался убийством нескольких русских купцов в Ливонии как предлогом для внезапного ареста около 50 немцев из конторы и конфискации их имущества на сумму в 96 тысяч марок. Купцов освободили через три года, но «Немецкое подворье» оставалось закрытым в течение 20 лет. Однако не следует переоценивать значение этого жестокого поступка. Начиная со второй половины XV в. новгородская контора неуклонно угасала, как и сама Новгородская республика, и поступок великого князя Московского стал лишь последним ударом. В 1514 г., после долгих лишений, Ганзе позволили заново открыть контору, купцам дали новые привилегии, и начался пересмотр устава «Немецкого подворья». Но такие меры не могли вернуть утраченную торговлю, так как Новгород уже потерял свое значение крупнейшего рынка Северо-Восточной Европы. К середине XVI в. здания конторы и церкви Святого Петра лежали в развалинах; в XVII в. посетители города больше не упоминали о них. Торговля между Россией и Западом, хотя и восстановилась до некоторой степени, переместилась в другие центры. Место Новгорода заняли ливонские города, особенно Нарва, финские города, а чуть позже – Архангельск. Кроме того, торговля велась и южнее, в Польше и Лейпциге. Все больше и больше она переходила в руки уроженцев юга Германии, голландцев и шведов.

«Вещественные доказательства — орудие казни…»

Хотя падение Новгорода нанесло непоправимый ущерб традиционной коммерческой системе Ганзы, не все последствия этого события оказались пагубными. Больше всех выгадали на закате Новгородской республики три ливонских города: Ревель, Рига и Дерпт. Верные прежней своекорыстной политике, они строго следили за соблюдением запрета на торговлю между иностранными купцами, который применялся даже к ганзейцам из западных городов. Несмотря на протесты со стороны Любека, ливонские купцы оставались единственными посредниками в торговле Ганзейского союза и русских земель. Поэтому в первой половине XVI в. они достигли большого процветания, и их богатство вошло в пословицы. Правда, их рост оказался недолговечным, и одной из причин, которая положила ему конец, стал раскол между ганзейскими городами.

В конце 70-х годов мне позвонила моя старая подруга. Мы учились вместе в Историко-архивном — и вот через много лет, пугая друг друга изменившимися лицами, встретились. Она села в мою машину и молча положила мне на колени бумагу…

Я начал читать:

Сходный, хотя и не такой резкий, спад в то же время переживали и ганзейцы в Норвегии. В XV в., особенно после привилегий, предоставленных Кристофером Баварским в 1447 г., Росток восстановил контроль над торговлей в Восточной Норвегии через свои фактории в Осло и Тёнсберге. Но жителей этих городов и королей возмущала экономическая зависимость, от которой они постепенно освобождались благодаря все более широкому проникновению в страну голландских торговцев. В 1508 г. король Кристиан II, выслушав жалобы граждан Осло на немцев, объявил об отмене привилегий Ростока. С тех пор немцам позволяли вести торговлю лишь в стенах города и с гражданами города, но не с иностранцами и не с норвежскими крестьянами. Росток тщетно пытался добиться подтверждения прежних льгот. Ему удалось получить разрешение для своих купцов торговать в Осло и Тёнсберге с крестьянами один раз в неделю, по субботам. Но даже такой привилегией они не могли пользоваться регулярно. Хотя Росток по-прежнему вел торговлю с двумя норвежскими портами, ее объем значительно сократился. Вместе с тем в тех же городах наращивали объемы торговли датчане, голландцы, шотландцы и англичане. Те немцы, которые ранее обосновались в Норвегии, постепенно ассимилировались с местным населением.

«В Музей Революции. Директору Музея, товарищу Мицкевичу.

Имея в виду приближающуюся 10-ю годовщину Октябрьской революции и вероятный интерес для молодого поколения видеть вещественные доказательства (орудие казни бывшего царя Николая II, его семьи и остатков верной им до гроба челяди), считаю необходимым передать Музею для хранения находившиеся у меня до сих пор два револьвера: один системы „кольт“ номер 71 905 с обоймой и семью патронами и второй системы „маузер“ за номером 167 177 с деревянным чехлом-ложей и обоймой патронов 10 штук. Причины того, почему револьвера два, следующие — из „кольта“ мною был наповал убит Николай, остальные патроны одной имеющейся заряженной обоймы „кольта“, а также заряженного „маузера“ ушли на достреливание дочерей Николая, которые были забронированы в лифчики из сплошной массы крупных бриллиантов, и странную живучесть наследника, на которого мой помощник израсходовал тоже целую обойму патронов (причину странной живучести наследника нужно, вероятно, отнести к слабому владению оружием или неизбежной нервности, вызванной долгой возней с бронированными дочерями).

В Бергене положение немцев было более прочным, хотя и там они подвергались суровым нападкам. Разными способами подрывалось превосходство Любека и других вендских городов в сфере торговли. Купцы из Гамбурга и Бремена, ганзейских городов на побережье Северного моря, которые прежде не участвовали в конкуренции, начали соперничать с уроженцами Любека, привозя в Норвегию зерно и пиво, необходимые товары, которыми торговали и голландцы. Кроме того, граждане Бергена выступали посредниками в торговле рыбой и мехами; они стояли между ганзейцами и обитателями северных районов. Наконец, развитие рыболовных промыслов в Исландии поощряло купцов из Бремена и Гамбурга совершать туда регулярные рейсы без захода в Берген и везти назад треску сначала в Англию, а затем в Германию. Такой подрыв положения основного оптово-экспортного рыбного рынка очень пагубно повлиял и на Берген, и на вендские города[55].

Бывший комендант дома особого назначения в городе Екатеринбурге, где сидел бывший царь Николай II с семьей в 1918 году (до расстрела его в том же году 16.07), Яков Михайлович Юровский и помощник коменданта, Григорий Петрович Никулин свидетельствуют вышеизложенное.

Я. М. Юровский член партии с 1905 года, номер партбилета 1500. Краснопресненская организация.

И все же пока еще рано говорить о закате ганзейской торговли в Бергене, хотя количество домов на «Немецкой набережной» резко сократилось. В 1400 г. их было около 300; к 1450 г. осталось всего 200, а к 1520 г. их количество снизилось до 160. Но ганзейская торговля в Бергене пережила новый период роста во второй половине XVI в., а смертельный удар получила лишь во время Тридцатилетней войны.

Г. П. Никулин член ВКП(б) с 1917 года, номер 128 185. Краснопресненская организация».

Самым серьезным симптомом упадка Ганзы в Нидерландах стало ослабление позиции конторы в Брюгге. Так вышло из-за того, что в упадок пришел сам город: его роль крупного международного рынка перехватил Антверпен. Для такой перемены имелось множество причин. Одной из них стало заиливание Звейна – правда, какое-то время этот фактор немного преувеличивали, но и недооценивать его не стоит. Несомненно, и купцов, и моряков тревожил растущий риск налететь на мель возле Слёйса. Они предпочли более глубокий канал Шельды. Более того, Антверпен привлекал купцов из разных стран, щедро предоставляя им привилегии и не так строго соблюдая правила, которые регулировали торговые отношения. Растущей деятельности брабантского порта способствовали и ярмарки, которые проводились в нем и в Бергене-оп-Зоме; ганзейцы посещали их регулярно. На протяжении почти 50 лет Антверпен служил главным центром покупки английского сукна, импорт которого в Брюгге был запрещен. В результате купцы из Кёльна, Рейнской области и с юга Германии стекались в Антверпен в растущих количествах. Наконец беспорядки и мятежи, сотрясавшие фламандские города ближе к концу XV в., нанесли смертельный удар процветанию Брюгге. В Антверпен переехали большинство иностранных купцов и консульств – португальское, итальянское, французское и английское. Только испанцы хранили верность Брюгге, который стал главным центром ввоза испанской шерсти в Нидерланды.

Значит, все было!!!

Ганзейская контора в Брюгге начала сворачивать дела около 1450 г. После ее перевода в Девентер многие купцы ослушались приказа своих родных городов и не вернулись на берега Звейна. Англо-ганзейская война нисколько не улучшила положение, ив 1472 г. совет конторы пришлось сократить с 24 до 18 человек. В 1486 г. их сократили до 9 человек, а количество старшин – с 6 до 3. После смерти Марии Бургундской восстания в Брюгге против Максимилиана вызвали новые отъезды. В 1485 г., в соответствии с приказами регента, ганзейцы, которые делали покупки на ярмарках в Антверпене и Бергене-оп-Зоме, впервые не вернулись в Брюгге. Второй «исход» отмечен в 1488 г., после того как Максимилиана захватили граждане Брюгге. Однако контора официально восстановилась в 1493 г., совместно с другими «нациями». Но как уже случалось прежде, многие ганзейцы последовали примеру других иностранных купцов и предпочли остаться в Антверпене.

Она сказала: «Это копия документа, который находится в закрытом хранении в Музее Революции… Мне сказали, что ты хочешь узнать, как это происходило. Я рада, что даю тебе эту возможность. Но… этот документ скопировали по моей просьбе — и я не хочу никого подводить. Так что ты должен молчать. Впрочем, в ближайшие сто лет вряд ли тебе удастся обо всем этом заговорить. Так что наслаждайся абстрактным знанием, этого достаточно».

В таких условиях Ганза думала о том, чтобы перевести контору в Антверпен, где купцы пользовались давними привилегиями, предоставленными им в 1315 и 1409 гг. В 1468 г. Ганзейский союз даже купил дом на зерновом рынке. Однако привилегии ганзейцев долго не подтверждали, и власти города, которому ганзейцы были нужны не так сильно, как Брюгге, не спешили их продлевать. В начале XVI в. ганзейцы начали переговоры в надежде точно определить свой статус, однако безуспешно. Более того, многие ганзейские города хранили верность Брюгге, поскольку они были твердо убеждены, что только восстановление тамошней конторы способно вернуть им былое процветание. Даже представители Кёльна отнеслись к такой перспективе равнодушно: из-за сдерживающих правил они не хотели ослаблять свое положение в Антверпене к выгоде Любека и его купцов.

— Это и есть «Записка» Юровского?

В конце концов контора осталась в Брюгге, и с одобрения правителя Ганза вновь стала применять торговое право, которое, впрочем, почти не действовало. Управляющие конторой оставались в доме «истерлингов» и как могли старались, чтобы принадлежавшая Ганзейскому союзу недвижимость не пришла в запустение. Однако в 1520 г. они решили переехать в Антверпен, сохранив традиционную печать и название «Контора из Брюгге». Но ганзейцы в Антверпене не желали подчиняться распоряжениям старшин и отказывались платить налог, который только и мог оправдать дальнейшее существование конторы. Поэтому штат конторы все время сокращался, и к 1539 г. в ней осталось трое старшин, а 10 лет спустя – только один. Со всех точек зрения контора прекратила свое существование в 1546 г., когда, по инициативе Генриха Зюдермана, Ганза предприняла ее восстановление.

— Что ты! Это всего лишь обычное заявление, написанное Юровским…

Положение ганзейцев в Англии было куда более удовлетворительным. В то время как привилегии, подтвержденные Утрехтским миром, постоянно оспаривались и нарушались, англичане жаловались, что они не получили торговых льгот в Пруссии, а им самим там чинят препятствия: например, в 1491 г. их изгнали из данцигского сообщества «Артуров двор». Отношения стали особенно напряженными во время правления кардинала Уолси (1515–1521), который делал все, что в его силах, чтобы урезать привилегии. Он затевал судебные дела, увеличивал налоги и требовал компенсации за захваченные корабли. В 1522 г. казалось, что привилегии отменят, но положение несколько исправилось – возможно, по инициативе Генриха VIII.

(В 1989 году мне наконец удалось увидеть это «обычное заявление» — оно оказалось написанным от руки характерным почерком коменданта.)

В то время как конторы в континентальной Европе приходили в упадок, лондонский «Стальной двор» сохранял свое положение. Он получал выгоду от преуспевания города и расширения торговли. Зато операции других немецких представительств сокращались, особенно в Бостоне, который больше не посещали ганзейские купцы из Бергена. И все же, несмотря на то что их деятельность все больше сводилась к одному Лондону, ганзейцы по-прежнему процветали.

— Нет, нет, — усмехнулась она, — «Записка» Юровского совсем другое. Это большой документ. Кстати, в двадцатых годах он передал свою «Записку» Покровскому.

Ганзейский товарооборот с Англией пребывал примерно в том же состоянии, что и в XV в. Представители севера Германии экспортировали больше английского сукна, чем любая другая группа иностранцев, до 20 тысяч кусков ежегодно в первой четверти XVI в. и до 44 тысяч кусков в 1548 г. Доля Гамбурга выросла с 12 % в 1513 г. до более 20 % к середине века. В тот период английские купцы все больше отправляли свои ткани на континент, но объем торговли в ганзейской зоне как будто не увеличился. Лишь около 40 английских кораблей прошли через Зунд во второй четверти XVI в. Что же касается импорта в Англию, ганзейцы, судя по всему, сохранили монополию на воск, который в 1529 г. вырос до рекордной цифры в 8455 центнеров. Почти весь воск ввозили в Лондон. Зато торговля мехами, как кажется, в основном перешла в руки купцов с юга Германии. Наконец, ганзейцы по-прежнему ввозили в Англию французское вино. Около сорока их кораблей ежегодно совершали рейсы туда и обратно между побережьями Пуату или Гаскони и английскими портами. В Англии – и только в Англии – в ганзейской торговле пока не наблюдалось признаков упадка.

(Михаил Покровский — руководитель Коммунистической академии, в 20-е годы — вождь советской исторической науки.)

Наряду с сокращением операций в конторах наблюдался еще один тревожный симптом – равнодушие многих городов по отношению к их правам и обязанностям как членов Ганзы.

— Ты ее видела — она есть в Музее Революции?!

Несмотря на напоминания и увещевания, они больше не принимали никакого участия в ганзейских делах. Союз в дальней перспективе не мог мириться с такими неоднократными отклонениями от принципов. Собор 1518 г. официально исключил из Ганзейского союза 31 город, поскольку они больше не пользуются привилегиями, больше не присылают делегатов на Ганзейские соборы и больше не держат вопросы, обсуждаемые на соборах, в тайне от своих территориальных правителей. Среди исключенных городов было немало значимых, таких как Штеттин, Франкфурт-на-Одере, Берлин, Бреслау, Краков, Халле, Хальберштадт, Гронинген, Ставорен, Арнем и Рормунд. Хотя позже некоторые из них попросили принять их обратно, их равнодушие свидетельствует о закате Ганзейского союза.

Ганза и Фуггеры

— Не знаю… — сказала она сухо, — знаю только, что эти револьверы Юровского были изъяты из Музея перед войной сотрудниками НКВД. И все его бумаги тоже. Есть соответствующая запись в описи… Но иначе и быть не могло. Ведь его дочь была посажена.

В то время как голландцы увеличивали объем торговли со Скандинавией, Пруссией и Ливонией, представители юга Германии расширяли свою деятельность в самих ганзейских городах.

— Дочь Юровского?! Посажена?

Первыми в ганзейских городах – Кёльне, Любеке и Данциге – обосновались купцы из Нюрнберга. К концу XV в. самую большую активность проявляла компания братьев Мюлих, которые прочно утвердились в Любеке и торговали с Пруссией, Данией и Франкфуртом. Но их деятельность можно считать ничтожной по сравнению с экономическим доминированием Фуггеров из Аугсбурга, которые также действовали через нюрнбергские компании.

— Ее звали Римма… Была комсомольским вождем, по-моему, одним из секретарей ЦК, отсидела, кажется, больше четверти века в лагерях… Впрочем, если бы эта «Записка» Юровского и была в Музее, тебе, как ты сам понимаешь, ее не дали бы. Документы о расстреле Царской Семьи — это «документы особой секретности».

Фуггеры проникли на северные рынки стремительнее, чем уроженцы Нюрнберга. Кроме того, они начали наступление широким фронтом, нападая на ганзейскую экономику со всех сторон одновременно. В 1491 г. они занимались финансовыми операциями и продажей сукна в Позене (Познани). В 1494 г. они обосновались в Антверпене, который вскоре стал главным центром их операций. В следующем году они учредили филиал в Бреслау. В 1496 г. Фуггеры основали банк в Любеке, которым управляли граждане Любека, – вначале банк занимался исключительно финансовыми операциями и сделками по поручению папского двора, но вскоре приступил и к коммерческим операциям. К 1502 г. Фуггеры прочно утвердились в Штеттине и Данциге, позже в Гамбурге и, наконец, в Ливонии.

Она ушла, и я остался с его заявлением. Первым, прочитанным мною добровольным показанием участника…

Фуггеры впервые попали в ганзейскую орбиту благодаря крупномасштабной торговле медью. С 1494 г. они разрабатывали медные месторождения в Словакии, особенно месторождения в Банска-Бистрица в компании с Иоганном Турцо. Через несколько лет им удалось монополизировать торговлю медью в Северной Европе, которая раньше составляла важную отрасль ганзейской торговли. В Данциге они приняли в компанию гражданина этого города по имени Якоб Феттер, оптового торговца медью, который представлял их интересы в городском совете. Благодаря его посредничеству на переговорах с королем Дании компания приобрела привилегии в Зунде (1515) и Скандинавии. Поэтому словацкая медь, в еще больших, чем раньше, количествах, перевозилась через Краков в Данциг, оттуда в Антверпен, а из Антверпена в Португалию. С помощью Тевтонского ордена Фуггеры утвердились на востоке и завязали отношения с русскими. Конечно, они торговали не только медью, но и многими другими ганзейскими товарами. Повсюду закупали крупные партии воска и мехов, а продавали специи и пряности, серебро, сукно и изделия из металла.

Значит, все правда! Расстрел был! И через 10 лет Юровский продолжает жить этим расстрелом. Он не может написать обычное заявление. Ипатьевский дом преследует его — «бронированные девицы»… мальчик, которого «достреливают»… И если таково «обычное заявление», какова должна быть его «Записка»! Я понимал: она права — в Музее мне ничего не дадут, но…

Какое-то время руководство Ганзы не ведало об опасности. Столетием раньше ганзейские купцы быстро тревожились при наступлении нюрнбергских конкурентов, но сейчас они не предприняли срочных мер для противодействия швабской компании. Скорее всего, граждане Любека считали Фуггеров в первую очередь банкирами, которые заняты переводами денег в интересах папского двора. Их слепота, возможно, объясняется коварством Якоба Фуггера. Действуя по чьему-то наущению, он скрывал свои истинные намерения, вел дела через ганзейских и нюрнбергских корреспондентов, покупал их соучастие, когда нужно, и отступал там, где это было целесообразно.

Биография Юровского в стиле советских «житий святых» была изложена в книге Я. Резника, изданной небольшим тиражом в Свердловске под гордым названием «Чекист».

Однако вскоре стало ясно, что Фуггеры захватили всю торговлю медью. В венгерской меди признали опасного конкурента шведской меди, которую ганзейцы вывозили на запад. Незадолго до того любекская фактория, по инициативе гражданина Годерта Виггеринка, провела широкомасштабные торговые операции на Востоке, особенно с воском. В 1511 г. Ганзейский собор в Любеке, в ответ на жалобу Дерпта, постановил принять контрмеры. Он запретил транзит через ганзейские города товаров, принадлежащих крупным неганзейским компаниям. Аугсбург, Нюрнберг, Ульм, Лейпциг и герцога Померании призвали изъять товары, принадлежащие этим компаниям, из ганзейских городов, и в имперский суд направили жалобу: вопреки закону Священной Римской империи предпринята попытка учредить монополию.

В этой книге напечатано завещание коменданта. В нем он опять обращается к своему верному «сынку» — помощнику по расстрелу Г. Никулину. Умирая от мучительной язвы, он вновь вызывает призрак страшного Ипатьевского дома:

Все понимали, что меры окажутся неэффективными, поэтому одновременно решено было применить силу. С 1509 г. вендские города воевали с Данией и ее союзниками, голландцами. В августе 1511 г. Любек напал на голландскую флотилию возле Данцига, потопил несколько кораблей, а остальные захватил. Среди захваченных товаров была партия в 102 ласта меди, принадлежащей Фуггерам и оцененная в 9 с лишним тысяч любекских марок.

«Г. П. Никулину.

Друг мой, жизнь на ущербе. Надо успеть распорядиться последним, что у меня осталось. Тебе передадут список основных документов и опись моего имущества. Документы передай Музею Революции…

Вскоре последовал ответный удар. Чтобы вернуть свою медь, Якоб Фуггер убедил короля Венгрии подать жалобу; он также, хотя и тщетно, просил папу Юлия II наложить на Любек папский интердикт. Обратился он и к императору Максимилиану, который не мог отказать своему банкиру. Император дважды приказывал Любеку вернуть партию меди, угрожая конфисковать его товары на всей территории Священной Римской империи. Любек предложил компромисс: представить дело на имперском сейме. Его доводом было «порицание Фуггеров, которые создали нелегальную монополию». Не желая представать перед судом, Фуггеры довольствовались тем, что выкупили свою медь за 8 тысяч марок.

Ты мне был, как сын и обнимаю тебя, как сыновей своих. Твой Яков Юровский».

Дело окончилось успехом Ганзы, однако он стал единственным. При поддержке Данцига Фуггеры продолжали свою деятельность на Балтике. В Ливонии они импортировали серебро и экспортировали воск, купленный у местных аристократов. Русские продавали им меха, воск и смолу в обмен на серебро, специи и стеклянную посуду. Кристиан II, король Дании, предоставил им свою защиту и позволил купить медеплавильный завод в Ольдесло, у самых ворот Любека. В обмен Фуггеры оснастили Кристиану шесть кораблей для войны против Густава Васы. Им удалось сохранить и дружбу с новым королем Дании Фредериком I. Карл V был еще больше расположен к Фуггерам, чем его дед Максимилиан; для Любека не оставалось надежды вновь представить дело перед верховным судом Священной Римской империи.

Итак, «документы передай Музею Революции». Круг замкнулся. И я, понимая, что это безнадежно, все-таки пошел в архив Музея. На мой вопрос был ясный ответ: про «Записку» мы даже не слышали…

Ни Любеку, ни Ганзе не удалось воспользоваться слабостью своих врагов. Они ничего не предприняли, когда в 1525 г., после смерти Якоба Фуггера, медные рудники захватил король Венгрии. Во всяком случае, поскольку Краков и Бреслау уже не были членами Ганзы, в тех краях едва ли можно было вести активную политику. Под руководством Антона Фуггера фирма продолжала вторгаться в ганзейские владения. Товаропоток по Эльбе, который попадал в Гамбург через Люнебург, становился все важнее для Фуггеров. Любеку, почти не получавшему поддержки со стороны других городов в попытках противостоять этому натиску и ослабленному внутренними кризисами при Вулленвевере, пришлось столкнуться с неприятной истиной: запрещая Фуггерам пересекать свою территорию, он помогает своим конкурентам и не слишком мешает врагам. Поэтому Любек в 1538 г. довольствовался тем, что подписал с Фуггерами конвенцию, по которой они могли «перевозить свободно и без помех все товары, в том числе медь, из Данцига или других мест, в наш город и через него, в гавань и по внутренним водам, и отправлять его по своему желанию в Гамбург и другие места». Тем самым Любек признавал свое поражение и отказывался от долгой кампании, которую город вел против сильных противников из Аугсбурга. Последние, однако, приближались к собственному падению. Восемь лет спустя Антон Фуггер отказался от аренды месторождений в Банска-Бистрица и постепенно ушел из Северной Европы, сосредоточившись на торговле с Нидерландами и Испанией.



Борьба между Фуггерами и Ганзой была лишь эпизодом, однако она продемонстрировала неполноценность союза. Вторжение компаний из Нюрнберга и Аугсбурга – которое продолжалось еще некоторое время после ухода Фуггеров – разрушило экономическую систему Ганзы. Были проложены новые торговые пути вдоль границ ганзейских владений. Ганза перестала играть роль важного посредника в торговле между Восточной Европой, с одной стороны, и Западной Европой и Средиземноморьем – с другой. Приток компаний с юга Германии, которые в каком-то смысле вносили вклад в процветание отдельных ганзейских городов, подчеркнул расхождение интересов внутри Ганзейского союза. Данциг, Штеттин и Гамбург отказались помогать Любеку в его борьбе против новичков, которые находили в каждом городе ревностных помощников. Ганзейская солидарность пережила еще одну неудачу. В этом смысле, возможно, был прав Клаус Нордман, сказавший, что «эпоху Ганзы сменила эпоха Фуггеров».

Тогда я решил составить список учреждений, где работал Юровский. Я начал идти за событиями его жизни… После расстрела и отъезда в Москву коменданту довелось вернуться на Урал. Сначала ему поручают доставить из Перми в столицу «золотой поезд» — сокровища уральских банков.

Реформация и ее последствия

Реформация, которая началась почти одновременно во всех северогерманских городах около 1522 г., была откровенно пагубной для Ганзы, поскольку давала дополнительный повод для раздоров как во всем союзе, так и в отдельных городах. Распространение нового учения часто вело к общественным и религиозным беспорядкам. Городские советы и патрициат, по крайней мере вначале, были настроены враждебно по отношению к лютеранству, зато гильдии с воодушевлением поддержали новое учение. Патрициат поддерживали церковь и правители, которые некоторое время хранили верность старой вере. Это давало им новый предлог для вмешательства во внутренние дела городов и утверждения над ними своей власти. Наконец, подавление католицизма привело Ганзу к конфликту с Карлом V в такое время, когда имперская поддержка сделала бы возможным расширение экономических отношений Северной Германии и Испании в ущерб голландцам.

Августовской ночью 1918 года его жена Муся, дочь Римма — вождь екатеринбургского комсомола, сын Шурик и вернувшийся с ним из Москвы еще один «сынок» Никулин участвуют в погрузке в вагоны бесконечных холщовых мешков с золотом, серебром и платиной. И вновь Юровский — комендант, комендант поезда, и вновь при нем помощник — «сынок» Григорий Никулин.

Столкнувшись с религиозными и общественными конфликтами, которые вспыхивали в разных городах, Ганза, как обычно, не сумела выработать единую политику. Из-за того что, по сути, Ганза была рупором городских советов, вначале она была настроена враждебно по отношению к любой религиозной реформе. В 1525 г. собор в Любеке предложил меры против сторонников Лютера и его учения, но только Гамбург, Росток и Люнебург согласились опубликовать соответствующие указы. Делегаты от других городов заявили, что они не уполномочены решать такие вопросы. Указ выражал враждебность по отношению к «Мартиновой секте», запрещал печать и продажу сочинений Лютера, а также тайные собрания его сторонников, под угрозой тюремного заключения.

Приехав в Москву, Юровский получает знакомую работу. Он — в ВЧК. После покушения Фани Каплан на Ленина Юровский включен в группу, которой поручено отыскать эсеров, подозреваемых в связях с Каплан. Он один из самых дотошных следователей. Но Каплан до конца заявляет: она — одна. Каплан была расстреляна.

Вскоре, однако, из-за стремительного распространения лютеранства отношение поменялось. На проведенном в том же году втором соборе было объявлено, что в делах религиозных каждый город должен решать за себя. Необходимо лишь избегать любых мятежей против существующей власти. На самом деле Ганза, в соответствии со своими традициями, больше не вмешивалась в религиозные дела, за исключением 1535 г., когда она заняла активно враждебную позицию по отношению к анабаптистам, и в 1563 г., когда она выступила против кальвинизма, утвердившегося в Бремене. Последнее вмешательство лишний раз продемонстрировало слабость Ганзы. Бремен, исключенный из Ганзейского союза, пришлось заново принять 14 лет спустя без каких-либо серьезных уступок с его стороны.

Быстрее всего Реформация утвердилась на востоке Германии. В Пруссии ее ввел великий магистр Альбрехт Гогенцоллерн, который в 1525 г. секуляризировал прусские владения ордена к собственной выгоде. Поскольку за новую веру высказались епископы, она утвердилась мирно даже в балтийских округах, где ландмейстер сохранил верность католицизму.

После сдачи белыми Екатеринбурга Юровский возвращается в город. Он — председатель Собеса и одновременно — один из руководителей ЧК. «Уральский рабочий» регулярно публикует рубрику «Карательная деятельность ГубЧК».

В Данциге, который находился под властью короля Польши, волну протестантизма сдерживало противодействие бургомистра Фербера, городского совета и короля: в 1526 г. он распустил городской совет и заново ввел католицизм силой. Однако такая реакция была лишь временной. Распространение лютеранства было непреодолимым, ив 1557 г. король издал указ, в котором разрешал свободу вероисповедания.

На Западе католицизм оборонялся более стойко, особенно в церковных владениях. В Кёльне и других рейнских городах католицизм никогда не подвергался серьезной угрозе. Зато в Вестфалии Реформация одержала сравнительно легкую победу в Дортмунде, а позже в Зосте, хотя последний в какой-то степени был привержен прежней вере. В 1531 г. реформаторы утвердились в Мюнстере, несмотря на сопротивление епископа. Верх там одержали анабаптисты из Нидерландов, которые устроили в Мюнстере «царство Христово» «двенадцати апостолов пророка Матиса», место которого после его смерти занял Иоанн Лейденский. В городе на год утвердилось теократическое правление, и Мюнстер на время стал ареной бесчисленных религиозно-фанатических выходок. После этого город был взят войсками мюнстерского архиепископа, и в нем восстановили католицизм. Этот знаменитый эпизод не остался без последствий для Ганзы. Страх, который он породил, помог поддержать или восстановить патрицианский режим в других городах и ускорил крах демократического правительства Любека.

В мае 1921 года его переводят в Москву — на работу в Государственное хранилище ценностей РСФСР (Гохран). Туда, где хранились и сокровища, «отнятые у поработителей». И он преданно сторожит их. «Надежнейшим коммунистом» назвал его Ленин в своем письме к наркому финансов… В конце жизни наш герой уже на прозаических работах — возглавляет завод «Красный Богатырь», Политехнический музей.

В саксонских и вендских городах Реформацию распространял Бугенхаген, ученик и друг Лютера. Он покинул Виттенберг, чтобы устроить новую церковь сначала в городе Брауншвейге (1528), затем в Гамбурге (1529), Любеке (1531), Померании, Дании (1537) и, наконец, в герцогстве Брауншвейг.

Я добросовестно запросил все учреждения, где работал «надежнейший коммунист», о его документах. Или не было никакого ответа, или: «У нас нету никаких бумаг Юровского».

Почти во всех городах религиозная реформа сопровождалась политическими и социальными изменениями. Средний класс воспользовался возможностью, чтобы ограничить и контролировать влияние городских советов. Оппозиция обычно действовала через комиссию, в которую входило от 40 до 60 членов. Ее поддерживало более многолюдное собрание, избираемое лютеранскими приходами. Уже в 1524 г. такую комиссию, состоящую из 40 человек, создали в Висмаре; ее власть в основном распространялась на финансовую сферу. В комиссию включили 23 нечленов гильдии, в том числе 8 пивоваров, судовладелец, купец, мельник и еще 11 человек, которых называли просто «бюргерами». Из 20 членов гильдий в комиссию входили розничные торговцы, ткачи, кузнецы, пекари и четыре государственных служащих. Судя по этим цифрам, революционное движение в основном ограничивалось гильдиями. Подобно конфликтам XIV–XV вв., к борьбе против патрициев примкнули некоторые купцы. Примерно такой же состав был и в комиссии Ростока 1533–1535 гг., куда вошло 64 человека. В ней состояли 10 пивоваров и по крайней мере 5 купцов, причем некоторые из них были родственниками членов городского совета. Если же распределить их по семи классам налогоплательщиков, 12 членов комиссии принадлежали к первым трем классам, 41 – к четвертому и пятому, и 10 – к двум последним.

«Записка» Юровского

В Бремене религиозные перемены носили более радикальный характер. Возможно, из-за своей враждебности по отношению к архиепископу, феодальному правителю города, городской совет благосклоннее отнесся к лютеранству. Несмотря на это, уже в 1526 г. реформаторы требовали политических преобразований, а пять лет спустя городской совет вынужден был работать вместе с «комиссией сорока», которую позже заменила «комиссия шестидесяти четырех», избранных приходами. Почти все советники бежали из города, когда революционеры выказали откровенную враждебность по отношению к крупным купцам. Новая власть ограничила экспорт зерна отдельными гражданами 10 ластами (5 ластами, если речь шла о Португалии). Участие всех иностранцев в экспорте зерна и леса было запрещено. Тем временем архиепископ объединился со ссыльными ив 1534 г. напал на город, который вскоре сдался. Две комиссии распустили, их главу казнили. В городе восстановили власть городского совета, а гильдии признали недействительными. И все же, несмотря на все это, восстановить католицизм не удалось.

Это случилось, когда уже началось рассекречивание архивов.

Распространение Реформации и даже общественные волнения, вызванные ею, не представляли реальной угрозы для Ганзы. Но как и в начале предыдущего века, события в Любеке, повлиявшие на международную политику города, привели к кризису в Ганзейском союзе.

В маленькой комнатке ЦГАОР (Центрального государственного архива Октябрьской революции), где я занимался, на моем столе лежало дело. У него было любопытнейшее название:

С самого начала городской совет Любека был настроен к новому вероучению резко отрицательно. Отчасти все объяснялось врожденным консерватизмом и страхом оскорбить императора. Но главным образом члены городского совета боялись, что их кузены могут потерять свои пребенды и церковные посты. По мере того как лютеранство продвигалось вперед, городской совет выслал двух проповедников, объявил сочинения Лютера вне закона и штрафовал тех, кто их распространял. В 1528 г. совету, которому требовались деньги на войну с Данией, пришлось согласиться на образование комиссии из 64 человек, которая надзирала за тем, как тратятся доходы. В комиссию входил Юрген Вулленвевер, который вскоре возглавил оппозицию. Комиссия неоднократно требовала отменить меры, враждебные Реформации, и в 1530 г. городской совет вынужден был вернуть двух сосланных проповедников и позволить им «читать проповеди» во всех церквах. Через несколько месяцев совет уступил народным угрозам и отменил католические обряды. В город приехал Бугенхаген, чтобы учредить новую церковь. Он назначил руководителя, которому помогали присяжные. Монастыри были секуляризированы. «Комиссия шестидесяти четырех» приказала убрать из церквей все золотые и серебряные украшения (весившие 96 центнеров). Они пошли на финансирование войны. Кроме того, комиссия составила подобие конституции в 26 статьях, по которой она получала власть в городском совете. Городской совет больше не имел права заключать союзы, провозглашать указы или делать займы без согласия комиссии. В будущем город должен был управляться совместно советом, «комиссией шестидесяти четырех» и собранием, куда входили 100 человек, избранных приходами. В следующем году совет ратифицировал новый церковный устав.

«ВЦИК (Всероссийский Центральный Исполнительный комитет).

Беспомощность отцов города отчасти стала результатом слабости любекского патрициата, который к тому времени состоял главным образом из владельцев имений и рантье. Патрициат почти перестал кооптировать в свои ряды купцов, разбогатевших собственным трудом. Поэтому оппозиция пользовалась поддержкой не только гильдий, но и ряда купцов. Важно, что «комиссию шестидесяти четырех» возглавляли два купца, одним из которых был Вулленвевер, а также пивовар и якорщик, которые представляли две самые влиятельные гильдии. Если Вулленвеверу и удалось на время преуспеть в своем начинании, то только потому, что он пользовался поддержкой самых активных элементов среди городского населения Любека.

Дело о семье б[ывшего] царя Николая Второго. 1918–1919». (Ф. 601, оп. 2, ед. хр. 35.)

1919 год? Дело о Семье? Но в 1919 году ее уже не существовало!

Поражение Вулленвевера

Значит, в этом деле, принадлежащем ВЦИК, был какой-то документ, касавшийся Семьи, но созданный уже после ее расстрела — в 1919 году!..

Юрген Вулленвевер не был уроженцем Любека. Его семья приехала в город из Перлеберга в западном Бранденбурге и в конце XV в. обосновалась в Гамбурге. Отец Юргена, крупный купец, входил во «Фландрскую компанию». Средний из трех его сыновей, Иоаким, остался в Гамбурге, где поступил в «Английскую компанию» и стал членом городского совета. Ревностный сторонник Реформации, он много сделал для того, чтобы город оказал содействие датским планам своего брата. Юрген, который родился около 1488 г., возможно, поселился в Любеке в 1526 г. и получил гражданство в 1531 г. К тому времени он уже начал свою политическую карьеру. Неизвестно, почему он решил обосноваться в Любеке; возможно, он хотел торговать в компании с братом. Судя по всему, торговля не была успешной. Возможно, неудача в делах, а также религиозный пыл усиливали его враждебность по отношению к любекскому патрициату.

С каким нетерпением листал я дело…

Оно начиналось телеграммой о снятии погон с бывшего царя… дальше была знаменитая телеграмма Уралсовета во ВЦИК о расстреле царя… и документы «монархического заговора» — все эти письма за подписью «Офицер»…

Вскоре Вулленвевер как член «комиссии шестидесяти четырех» приобрел большое влияние благодаря своему красноречию и искренности религиозных убеждений. В 1531 г., после разрыва реформаторов с патрицианским советом, который с большой неохотой ратифицировал новый церковный устав, он начал играть господствующую роль в делах Любека, особенно после того, как город тайно покинули Брёмсе и Плённис – два из четырех бургомистров, за которыми вскоре последовали большинство членов городского совета, – и подали жалобу императору. Воспользовавшись их бегством, Вулленвевер ввел в состав городского совета семерых новых членов, не принадлежавших к патрициату, хотя все они были представителями верхушки купечества, рантье и торговцев тканями. Он стал фактическим правителем города, а в 1533 г. его выбрали бургомистром и он стал править Любеком по закону.

И в самом конце дела находились две дурно напечатанные машинописные копии некоего документа — без названия и подписи…

Я начал читать… Это был шок: вся чудовищная ночь 17 июля, расстрел, двухдневная возня с трупами были обстоятельно и бесстрастно изложены… Апокалипсис, записанный очевидцем! Документ не был подписан, но одна из машинописных копий была выправлена от руки. И в конце документа (также от руки) был приписан страшный адрес — место могилы, где после расстрела были тайно захоронены трупы Царской Семьи…

Пока события развивались примерно так же, как в других городах, но в Любеке торжество Реформации и поражение патрициата вылились в амбициозную внешнюю политику, которую проводил Вулленвевер. Он хотел, воспользовавшись династическими распрями в Дании, захватить контроль над Зундом, чтобы Любек, таким образом, закрыл Балтийское море для голландцев. Казалось, события благоприятствовали его замыслам. Кристиана II, короля Дании и Норвегии с 1513 г. и зятя Карла V, в 1523 г. свергнул его дядя, Фредерик I. При поддержке императора Священной Римской империи и голландцев в 1531 г. он высадился в Норвегии в попытке вернуть себе корону. В результате Любеку удалось усилить давление на Фредерика I; кроме того, город надеялся заключить союз с Густавом Вазой, которого в 1521 г. не без помощи Любека избрали королем Швеции. Ожидалось, что за Любеком последуют другие ганзейские города. В самом Любеке Вулленвевера поддерживали и купцы, испуганные конкуренцией со стороны голландцев, и низшие сословия, традиционно настроенные враждебно к датчанам. В самой Дании Любек мог рассчитывать на ценных союзников: в Дании, как и в Германии, нарастал общественный и религиозный антагонизм между католической знатью и бюргерами и даже крестьянами, которые перешли на сторону Реформации.

Передо мной лежала легендарная «Записка» Якова Юровского.

На деле же замыслы Вулленвевера не осуществились. Фредерик I, не желавший участвовать во враждебных действиях по отношению к голландцам, предпочел с ними договориться на том условии, что они прекратят поддерживать Кристиана II. Более того, ему удалось при помощи вероломства пленить своего соперника. Ганзейские города отнеслись к плану Любека прохладно или даже враждебно. Прусские города совсем не хотели прогонять голландцев с Балтики. Поддержку Любеку оказали лишь два вендских города с демократическим правлением, Росток и Висмар. Кроме того, Любек бестактно попросил Густава Вазу вернуть долги, из-за чего шведы перешли в лагерь противника. Неожиданно оказалось, что Любеку придется вести пиратскую войну против голландцев почти в одиночку.

Удивителен был стиль изложения «Записки». Новая власть предложила вчерашним полуграмотным рабочим, солдатам, матросам — соблазнительную должность — творцов Истории. И, описывая расстрел, Юровский гордо именует себя в третьем лице «комендант» («ком», как он пишет сокращенно в своей «Записке»). Ибо в ту ночь не было Якова Юровского, но был грозный Комендант — орудие пролетарской мести. Орудие Истории.

Я решил опубликовать этот документ. Шел уже 1989 год — торжество гласности, однако номер журнала «Огонек», где были набраны семидесятилетней давности показания «надежнейшего коммуниста», был все-таки задержан цензурой. Но времена уже изменились — журнал вышел. И еще одна мистическая усмешка судьбы: благодаря цензурной проволочке журнал появился — 19 мая (6 мая по старому стилю!). В день Иова Многострадального! В день рождения императора впервые увидел свет этот страшный отчет о гибели его и Семьи.

Внезапная смерть Фредерика I в апреле 1533 г. еще больше осложнила ситуацию. Любек и датские города предложили корону Кристиану, герцогу Шлезвига и Гольштейна, сыну покойного короля, который перешел в протестантизм и входил в Шмалькальденскую лигу. Но Кристиан отказался играть по правилам Любека, предпочтя вести переговоры о своем вступлении на датский престол с Карлом V. Раздосадованный Любек организовал военно-морскую демонстрацию под руководством самого сильного сторонника Вулленвевера, Маркса Мейера – любопытной фигуры, бывшего кузнеца из Гамбурга, который стал кондотьером и возглавил любекские вооруженные силы. Обаятельный, хвастливый, окруженный постоянными скандалами, но не обладавший подлинными талантами полководца, Мейер оказывал на Вулленвевера дурное влияние и вынудил того принять много опрометчивых решений.

«Бирнэмский лес…»

Хотя морская экспедиция провалилась, у нее имелся один неожиданный результат. Маркс Мейер высадился в Англии и добился благосклонности Генриха VTII, который посвятил его в рыцари и обещал активно поддерживать политику Любека. Скорее всего, именно поэтому Вулленвевер держался так бескомпромиссно на переговорах с голландцами, начатых к тому времени в Гамбурге. Несмотря на свое изолированное положение, Вулленвевер потребовал от голландцев 300 тысяч гульденов, и переговоры сорвались. К тому времени и в Любеке положение Вулленвевера стало шатким. Церковные круги боялись, что эксцессы низов скомпрометируют Реформацию, а сторонники патрициата мужались. Вулленвевер поспешил из Гамбурга назад, добился казни своих соперников и с помощью разных уловок ввел в городской совет некоторых своих друзей. После того в городском совете оставалось всего четыре представителя «лучших семей».

И пошли бесконечные письма читателей. Ибо очень многие впервые узнали, в какой крови закончилась династия, правившая страной 300 лет!



Таким образом укрепив свое положение, Вулленвевер пошел на крайне опрометчивый шаг. Он провозгласил, что Любек больше не признает герцога Шлезвига королем Дании, но поддерживает Кристиана II, который в то время еще был узником. Он подготовил крупномасштабную военную экспедицию, призванную освободить пленника. Таким образом Любек представал поборником законных притязаний Кристиана. План оказался рискованным, главным образом потому, что, променяв кандидата-протестанта (герцога Кристиана) на человека, который снова обратился в католичество и, более того, был зятем Карла V, Вулленвевер рисковал навлечь на себя недоверие Шмалькальденской лиги и всего протестантского мира. И все же ему удалось переманить на свою сторону бургомистров Копенгагена и Мальмё, а также датских крестьян, которые были враждебно настроены к аристократии. С другой стороны, Густав Ваза по-прежнему сохранял враждебность, и Вулленвевер напрасно надеялся на претендента, который сумеет свергнуть его со шведского трона. Он обратился к Генриху VIII, но тот отказался помогать. Остались в стороне и другие ганзейские города, за исключением Висмара и Ростока. Подкрепление прислал только Штральзунд; Гамбург и Люнебург ограничились скромной финансовой помощью. Самой сильной картой у Любека был союз с графом Кристофером Ольденбургским, который предоставил необходимые войска. Любек подписал с ним конвенцию, которая свидетельствует о размахе планов Вулленвевера[56].

И вместе с этими откликами шла бесценная почта: я начал получать и в письмах, и телефонными звонками все новые сведения, документы… Исчезнувшие или навсегда засекреченные, они возникли из небытия, и — как в шекспировском «Макбете» — Бирнэмский лес пошел на убийц…



Любек совершил ошибку, распылив силы. Маркс Мейер пытался захватить Гольштейн, но ему не удалось ни освободить Кристиана II, ни одержать решительную победу.

И свершилось то, на что я надеялся: в Музее Революции вдруг тотчас нашлась еще одна копия опубликованной мною «Записки». Но она уже имела и заглавие и подпись:

Зато экспедиция в Данию увенчалась блестящим успехом. В июне 1534 г. Кристофер Ольденбургский высадился на острове Зеландия и быстро овладел Копенгагеном и островами. В Мальмё вспыхнул мятеж; там признали королем Кристиана II. Зунд оказался в руках немцев, и пошлина взималась на их флагманском судне.

«Копия документа, переданного моим отцом Яковом Михайловичем Юровским в 1920 г. историку Покровскому М. Н.».

Победа оказалась недолговечной. Герцог Кристиан, при поддержке датской знати и различных князей-протестантов, среди которых были курфюрст Бранденбурга и герцоги Померании и Брауншвейга, вскоре собрал более сильную армию, чем у его врагов. В июле знать Ютландии и Фюна провозгласила его королем Кристианом III. Вулленвевер тщетно искал новых союзников; он дошел до того, что предложил датскую корону курфюрсту Саксонии, а корону Швеции – герцогу Мекленбургскому, католику. От Генриха VIII он получил лишь финансовую помощь. Положение стремительно менялось; после того как Кристиан III захватил Травемюнде, Любек оказался отрезан от моря. Вулленвевера открыто критиковали; он вынужден был вернуть в городской совет некоторых своих противников, а в ноябре 1534 г. заключить перемирие по Гольштейну с Кристианом, чье положение было ослаблено крестьянским восстанием. Датская военная операция закончилась на следующий год. Несмотря на вмешательство герцога Мекленбургского, Любек понес два решающих поражения. Первое – на суше, на острове Фюн, второе на море, возле Свендборга, в проливе Большой Бельт, где к датскому флоту присоединились прусские корабли. Кристиан III отвоевал острова. Только Копенгаген продержался еще год; его защищал Кристофер, который тщетно ждал помощи от Карла V.

Копию прислал и заверил своей рукой его сын Шурик (в 1964 году убеленный сединами Александр Яковлевич Юровский).

Эти последовательные поражения ускорили падение Вулленвевера. Ганзейский союз, делегации на который прислали около 20 городов, от Кампена до Риги, призвал Любек закончить войну. Любек решил подчиниться имперскому мандату под страхом того, что его объявят вне закона. Пришлось восстановить в городском совете патрициев и изгнать тех, кем их заменили. В отсутствие Вулленвевера его выдвиженцы подали в отставку. 19 августа 1535 г. он последовал их примеру. Через два дня бывший патрицианский бургомистр Брёмсе, пообещав соблюдать устав лютеранской церкви, был восстановлен в должности. Первое время Вулленвевера оставили в покое. Он даже начал переговоры с Генрихом VIII, собираясь возобновить борьбу. Но когда он проезжал по владениям своего врага, архиепископа Бременского, его арестовали и передали герцогу Брауншвейгскому, который приказал подвергнуть его пытке. Под пыткой Вулленвевер признался и в преступлениях, которые не совершал: экспроприации церковной собственности, планировании вооруженного мятежа в Любеке, заговоре с целью распространения учения анабаптистов. 24 сентября 1537 г. его обезглавили, а труп колесовали и четвертовали.

Но в этом документе уже не было адреса тайной могилы.



Его богатая событиями и яркая жизнь и значительность целей сделали Вулленвевера самой известной личностью в истории Ганзы. В XIX и XX вв. он стал героем ряда романов и пьес, где его обычно выставляли в благоприятном свете. Однако историки начиная с Георга Вайтца довольно сурово критиковали его, осуждая за демагогию, неустойчивый характер, противоречивость, ошибки и несбыточность его прожектов. Вулленвеверу, конечно, недоставало качеств великого государственного деятеля, и он совершил много ошибок, наименее серьезной из которых – если эта ошибка в самом деле исходила от него – является ссора с Густавом Вазой. Глупо было в то время и в ту эпоху вмешиваться в политику, надеясь на поддержку низов против патрициата. Более того, Вулленвевер не понимал, что падение Ганзы непоправимо и даже он не в состоянии его остановить. Но, конечно, ему нелегко было видеть события так, как мы видим их сейчас. Частичный успех датской вылазки свидетельствует о том, что его планы были не совсем несбыточной. Они принесли Любеку значительные, пусть лишь временные, преимущества. Остается еще один вопрос, на который невозможно получить определенного ответа: в самом ли деле Вулленвевер вдохновлял политику города в те роковые годы и руководил ею, или он выступал всего лишь в роли городского рупора?

Итак, Юровский в 1920 году передал свою «Записку» историку! Но писалась она ранее, в 1919 году, как отчет для власти. Вот почему я нашел ее в фонде ВЦИК.

После падения Вулленвевера патрицианский совет поспешил закончить авантюру как можно скорее и как можно дешевле. Члены городского совета подписали мир с Кристианом III, признав его королем при условии, что он подтвердит ганзейские привилегии. Кроме того, они подписали пятилетнее перемирие со Швецией. Но датский вопрос еще не был решен. Карл Y поссорился с Кристианом III и стал поддерживать его соперника, пфальцграфа Фредерика, мужа своей племянницы. Он даже попросил о помощи голландцев против датчан. Но Любек, в унынии от поражения, не попытался вернуть утраченные позиции, и в 1544 г. Карл V, по Шпейерскому договору, отказался от своего кандидата и получил право свободного прохода по проливу Зунд для своих датских подданных. Конфликт голландцев и Ганзы за торговое превосходство на Балтике окончился победой голландцев.

Впрочем, сам историк Покровский был членом Президиума ВЦИК. Вождь официальной исторической науки относился к «посвященным». И, передавая ему «Записку», Юровский совсем не предполагал, что она будет опубликована. Он писал ее для потомков, для будущей Истории. Его современники были еще слишком несознательны, чтобы знать всю правду о расстреле.

Два года спустя появилась новая угроза. Карл Y, укрепив свою власть на юге Германии, начал продвигаться севернее, сражаясь с протестантизмом. Почти все крупные ганзейские города вступили в Шмалькальденскую лигу и потому оказались в непосредственной опасности. Они либо выходили из нее и благоразумно объявляли нейтралитет, либо подчинялись. Исключение составили Магдебург и Бремен. Первый был объявлен вне закона, второй дважды (в марте и мае 1547 г.) осаждали имперские войска; кроме того, он потерял весь флот. Однако осаду вскоре пришлось снять; сторонники империи были разгромлены протестантскими князьями в сражении при Дракенбурге. Несмотря на решающую победу при Мюльберге, Карл Y готов был примириться. Ганзейские города были спасены от католической реакции и физического завоевания.

«То, что я здесь расскажу, увидит свет только через много лет…» — напишет Юровский в «Стенограмме воспоминаний участников расстрела» 1924 года, рассказывающей о казни Царской Семьи.

Эти удары серьезно подорвали силу и стабильность Ганзы. Отсутствие единства среди ее членов ощущалось в то время особенно часто. В 1534 г. Любек сражался с Данией почти без всякой помощи. Другие города либо бросили его, либо, как Данциг, открыто выступили против. Контраст становится особенно ярким, если вспомнить, что в 1367 г. почти такое же положение окончилось общим воодушевлением, которое сплотило приморские города. Нет ничего удивительного в том, что в глазах всего мира Ганза была глубоко дискредитирована. Вплоть до тех пор Любек считали главой мощной конфедерации. В будущем он начнет представлять только себя, а иностранные державы, особенно Англия при Генрихе YIII, перестанут оказывать ему особое внимание. Зато престиж Дании, Швеции и Голландии возрастет, и равновесие сил в северных морях сместится в другую сторону.

Новые очевидцы апокалипсиса

А письма все шли и шли… И вскоре я уже знал, что в маленьком районном архиве в уральском городке на секретном хранении находились показания Александра Стрекотина. Того самого пулеметчика Александра Стрекотина, со слов которого рассказали о расстреле следователю Соколову охранники Летемин и Проскуряков.

Глава 14

И вот оказалось, что он сам оставил воспоминания (они были пересланы мне сразу двумя читателями)… Теперь в моих руках были главные показания. Я называю их главными, ибо Юровский — главный исполнитель, а устный рассказ Стрекотина лежал в основе белогвардейского следствия Соколова.

Обновление и затмение (1550–1669)

Причем оба показания были записаны авторами добровольно.

К середине XYI в. Ганза оказалась на грани роспуска. Изоляция и бессилие Любека во время катастрофической авантюры 1534 г. как будто предвещали полный распад. Но во второй половине столетия произошло подлинное возрождение Ганзы, которое проявилось в серьезных и в известной степени успешных попытках укрепить связи внутри союза. В силу одного обстоятельства, борьбы провинций на севере Нидерландов за освобождение от испанского владычества, объем торговли в ряде ганзейских городов заметно вырос. Это позволило Ганзе, при поддержке Священной Римской империи, взять в свои руки – пусть и временно – часть торговли между Северной Европой и Пиренейским полуостровом, которая до тех пор находилась в руках голландцев.



Однако это частичное и кратковременное обновление не остановило распада. На востоке Ганзу ослабило завоевание Ливонии русскими и шведами, что лишило Ганзу прибалтийских городов. На западе конкуренция со стороны англичан, которую долго удавалось сдерживать, становилась сильнее по мере того, как «Купцы-авантюристы» получали все большую долю в товарообороте между Англией и Германией. Последний смертельный удар нанесла Тридцатилетняя война: когда наконец восстановился мир, Ганзейскому союзу так и не удалось возродиться.

Стрекотин служил в охране Ипатьевского дома вместе со своим братом. В охране часто встречались родственники: сын и отец Люхановы, братья Стрекотины… и т. д.

«Личные воспоминания Стрекотина Александра Андреевича, бывшего красноармейца караульной команды по охране царской семьи Романовых и очевидца их расстрела»… Простодушный заголовок сразу дает интонацию и подсказывает, как происходила запись: малограмотный Стрекотин вспоминал, а кто-то (работник местного музея?) записывал.

Попытки реорганизации

Воспоминания составлены к юбилею расстрела в 1928 году и впервые частично опубликованы мною через 62 года в журнале «Огонек».

Стрекотин начинает с истории:

Начиная примерно с 1500 г. в ганзейских кругах часто высказывались два противоположных мнения. Одни говорили, что Ганза умирает и ничто не может предотвратить ее кончины. Другие уверяли, что для общего блага важно возродить Ганзу – либо старыми, испытанными, либо новыми средствами. Последняя точка зрения особенно широко распространилась накануне Тридцатилетней войны. Предлагались многочисленные планы по реформированию; они обсуждались на Ганзейских соборах. Несколько из них удалось воплотить в жизнь.

«В Сысерти производилась запись добровольцев в команду по охране бывшего царя Николая II и его семьи, прибывшей в то время в Екатеринбург. Вербовали в основном рабочих — из тех, кто был на Дутовском фронте. Желающих нашлось большое количество, и в том числе в команду вступили я и мой старший брат Андрей. Команду нашу поместили в доме напротив — в доме Попова…

Начальником нашей команды был назначен сысертский товарищ Медведев Павел Спиридонович — рабочий, унтер-офицер царской армии, участник боев при разгроме Дутовщины».

Многие полагали, что спасти Ганзу получится лишь с помощью извне. Они отчетливо сознавали, что слабость Ганзы проистекает главным образом из-за отсутствия поддержки со стороны какого-нибудь сильного государства – чем пользовались ее конкуренты. Вдобавок то, что ганзейские города присягали на верность столь многим и разным правителям, не могло не парализовать деятельность сообщества. Отсюда возникла мысль, что Ганзе следует вверить себя покровительству какого-нибудь влиятельного государя. В первую очередь думали об императоре Священной Римской империи, но опыт показывал, что с той стороны едва ли можно было ожидать действенной поддержки. Император, поборник католицизма, который опирался на поддержку германского юга, из-за внутренних противоречий империи колебался то в одну, то в другую сторону и возбуждал столько недоверия, что к нему решили не обращаться. Не могло быть и речи о короле Дании, потомственном враге Ганзы. Данциг не раз предлагал в качестве покровителя, хранителя и защитника Ганзы короля Польши. Но обсуждение его кандидатуры ни к чему не привело, поскольку интересы сторон оказались слишком различными.

А вот описание Семьи:

«В царевнах ничего особенного нет. А я думал, что они какие-то особенные. Ничего особенного. Если их платья и прочие наряды на наших бедных девчат надеть, то многие из них будут особенно прелестны. А царь, так тот по-моему на царя-то и не похож. Экс-император был всегда в одном и том же костюме военной формы защитного цвета. Роста выше среднего. Плотный блондин с серыми глазами. Подвижный и порывистый. Часто подкручивает свои рыжие усы…»

Рассматривали еще один проект: союз с имперскими городами по всей Германии. Данное предложение поступило от самих имперских городов и возникло от их желания укрепить свой авторитет по отношению к местным правителям и императору. По сути, предложение стало возобновлением плана сделать города одним из составных элементов империи, однако прежняя мечта окончилась бесславно вместе с Лигой рейнских городов 1254 г. И все же старый план предлагали вновь и вновь с поразительным упорством. Во второй половине XVII в. он привел к длительной переписке. Но было очевидно, что такого рода лига городов – утопия. На самом деле попытка укрепить Ганзу с помощью поддержки извне стала успешной лишь в одном случае, когда заключили союз с Республикой Соединенных провинций Нидерландов в 1616 г. И даже этот союз оказался не настолько долговечным, чтобы принести плоды; его оборвала Тридцатилетняя война.



Наконец Стрекотин подходит к описанию той ночи…

Подобные попытки консолидации извне отличались большей или меньшей непрактичностью. Куда более реалистический подход проявили сторонники укрепления Ганзейского союза изнутри. И здесь столкнулись две противоречивые точки зрения, из которых так и не удалось ничего выбрать. Одни считали, что союз следует восстановить до прежнего размера и что непокорные города следует заставить исполнять ганзейские обязанности. Под настоятельным и убедительным давлением некоторые города, которые уже давно не присылали делегации на Ганзейский собор, согласились еще один раз прислать своих представителей и официально подтвердили, что они еще являются членами Ганзы. Но такие демонстрации оказались всего лишь пустыми жестами. Другие города, особенно Бремен, считали, что воссоздавать крупное сообщество бессмысленно, поскольку большинство городов отказывались исполнять свои обязанности и обращались к Ганзе лишь в тех случаях, когда ощущали угрозу своим интересам. Лучше было бы сгруппировать несколько верных городов, готовых идти на жертвы ради общего блага. В соответствии с таким замыслом в начале XVII в. заключили пробный союз между шестью главными саксонскими и вендскими городами, которые вступались за Брауншвейг, когда последнему угрожал его герцог. Но пробный союз не перешел в постоянный. Зато созданный в 1630 г. союз Бремена, Гамбурга и Любека, хотя и не слишком действенный, просуществовал долго, таким образом подтвердив, что Ганза, по крайней мере внешне, доживет до XX в.



И еще отыскался свидетель, глазами которого мы будем глядеть сейчас в ту ночь, — Алексей Кабанов.

К середине XVTI в. общее желание укрепить союз вылилось в две важные меры. Во-первых, появилась конституция союза, где были четко определены финансовые обязательства, по образцу tohopesate XV в., а во-вторых, назначили ганзейского функционера, который назывался синдиком. Назначение такого должностного лица стало совершенно новой отправной точкой.

О нем я узнал от сына чекиста Медведева-Кудрина. В 1964 году по его просьбе Кабанов в письме подробно описал ту ночь…

Дискуссии о возможной перекройке структуры Ганзы велись уже давно, но ни к чему не приводили из-за противодействия Кёльна, где боялись, что союз городов вызовет гнев местных правителей. И все же Кёльн пересмотрел свое отношение и принял проект конфедерации, который был рассчитан на 10 лет и в котором подробно перечислялись обязанности членов. Ганзейский собор 1557 г. составил проект конституции или Ганзейской хартии, состоявшей из 10 статей (Konfederationsnotel). Его скрепили своими печатями главные города 4 четвертей (Кёльн, Брауншвейг, Любек и Данциг). Хартию одобрили представители 63 городов, прибывшие на собор. В ней просто повторялись указы, которые часто согласовывались. Города обязаны были присылать делегатов на соборы и проводить в жизнь решения соборов; любые споры между двумя городами необходимо было представлять на рассмотрение соседних городов и, как крайнее средство, на рассмотрение Ганзейского собора. Прибегать к помощи сил



извне запрещалось. Все члены союза обязаны были защищать сухопутные и водные пути, нести расходы на посольства и выплату компенсации жертвам агрессии; члены союза должны были сообща давать вооруженный отпор агрессорам, осуществлять строгий контроль за иностранцами, бродягами и ремесленниками. Виновные стороны, которые не признавали приговора, исключались из союза. Помимо того, конституция призывала уважать императора и местных правителей, правительства различных городов, а также разрешала создание отдельных союзов между членами конфедерации и неганзейскими державами.

И, наконец, верхисетский комиссар Петр Ермаков — один из самых зловещих участников Ипатьевской ночи. Его «Воспоминания» хранились в секретной папке Свердловского партархива. Они тоже благодаря читателю оказались в моих руках. Передал их мне странный помощник (я еще расскажу подробно о его удивительном визите).

И еще свидетель — чекист Михаил Медведев-Кудрин.

10 лет спустя, в 1579 г., соглашение о конфедерации было продлено, а статьи конституции не раз пересматривались или уточнялись. Конституция в целом оставалась в силе до Тридцатилетней войны. Но она не могла восстановить Ганзу в полной силе, и декреты, которые выпускала конфедерация, часто не принимались во внимание. Список из 63 городов, которые одобрили конституцию, способен ввести в заблуждение. Многие из них, особенно ливонские города и города на Зёйдерзе, а также Гослар в Саксонии, собирались выйти из сообщества. Свидетельством растущему дезертирству со стороны городов, расположенных в удалении от моря, может служить малое количество членов конфедерации в Брауншвейгской четверти. По сути, там к конфедерации принадлежали всего семь саксонских городов, причем ни один из них не находился южнее Гарца. Половину членов конфедерации составляли рейнские и вестфальские города; многие из них были очень маленькими. Тем не менее по сравнению с предыдущим периодом Ганза успешно укрепилась для того, чтобы просуществовать еще 60 лет.

Я много беседовал с его сыном — историком М. М. Медведевым… В его памяти хранятся воспоминания его отца, а в его доме — та черная кожаная куртка чекиста, которая была на его отце в ту ночь.



Самым примечательным достижением конфедерации стало общее принятие и частичное применение принципа, согласно которому все города должны вносить ежегодный финансовый взнос. Никогда прежде Ганза не могла добиться чего-то большего, нежели экстренные сборы средств на какие-то конкретные цели. В 1554 г. Ганзейский собор ввел ежегодный налог (ашшшп), который 63 городам надлежало платить заранее, за 5 лет. Размер налога определялся пропорционально примерному благосостоянию каждого города. Кёльн и Любек должны были платить по 100 талеров в год, Гамбург и Данциг – по 80, Бремен, Люнебург и Кёнигсберг – по 60 и так далее, вплоть до самых маленьких городов, которые платили по 10 талеров. Собор 1557 г. одобрил налог, но не включил его размеры в статьи конституции. С тех пор, хотя велось много споров о ставке налога, принцип предоплаты никогда не ставился под сомнение. Ту же шкалу использовали как основу для сборов на экстренные случаи. По мере необходимости от членов конфедерации ожидали уплаты взноса вдвое, втрое, вдесятеро и даже – в 1591 г. – в 40 раз выше обычной ставки.

Получил я от читателей и выписки из «Стенограммы воспоминаний участников расстрела», которую составили в Свердловске в 1924 году. И выписку из удивительной лекции. Ее читал перед партийным активом города, собравшимся в доме Ипатьева — в доме убийства — убийца Юровский…



Естественно, налоги вызывали ожесточенные споры, и собрать их удавалось не всегда. С самого начала большинство саксонских городов не хотели платить, а угрозы исключения действия не возымели. В 1601 г. Кёльн задолжал более 8 тысяч талеров, а Кёнигсберг – 3600. Другие города имели задолженности на меньшие суммы. Только Любек, Гамбург и еще два или три города платили полностью. Вскоре возникла необходимость ввести завуалированные налоговые льготы для более мелких городов. Их просили внести лишь основную сумму (annuum). Увеличенные экстренные налоги (kontributio) собирались лишь с 14 самых значительных городов.

Так собрались они — добровольные показания находившихся в комнате… Я соединил их с показаниями другого Медведева, Павла — начальника охраны; они были в материалах следствия Соколова…

И случилось невероятное: то, что должно было остаться вечной тайной, предстало во всех деталях… Вся невозможная, нечеловеческая ночь…

Учреждение регулярных налогов должно было дополниться созданием автономного ганзейского казначейства, но, как и раньше, такая мера осталась нереализованной. На практике необходимые суммы вносил Любек или другие города, а должников просили вернуть средства, надеясь, что они появятся на основании дохода от сбора налогов. Поскольку создать казначейство не удалось, от городов потребовали хотя бы аккуратно вести счета. На соборе 1579 г. 13 городов действительно представили свои счета, но от остальных ничего добиться не удалось. Одни объявили себя неплатежеспособными, другие представили длинные меморандумы о делах, уходящих более чем на сто лет в прошлое. Счета, которые необходимо было проверить, были связаны с суммами в несколько сотен тысяч талеров, и вскоре пришлось оставить попытки исправить недоразумение.

«Истребление Романовых»: Хроника ипатьевской ночи

Такое положение дел в конце концов в 1612 г. вызвало появление общего казначейства, которое находилось под строгим надзором. Но средства, которые стекались в казначейство, оказались ограниченными: налоги, взимаемые в зарубежных конторах, прибыль от продажи имущества бергенской конторы или серебряной таблички «Стального двора», штрафы и т. д. На самом деле в казначействе редко находились суммы, превышавшие 1000 талеров, и оно не могло исполнить функцию, которую на него возлагали. Несомненно, такие финансовые затруднения серьезно препятствовали возрождению сообщества.

Юровский: «Близко к середине июля Филипп (Голощекин) мне сказал, что нужно готовиться в случае приближения фронта к ликвидации…

Желание реформ проявилось и в назначении в 1556 г. «синдика Ганзы». И титул, и должность были совершенно новыми. Сообщество уже страдало от отсутствия собственных чиновников, которые готовили бы повестку дня соборов и занимались важными вопросами между соборами. Эти обязанности вначале исполнялись городским советом Любека, а позже – любекским синдиком. В середине XVI в. необходимость постоянного должностного лица с юридическим образованием ощущалась особенно остро. Пост поручили Генриху Зюдерману из Кёльна. Лучший выбор трудно было сделать. Выходец из прославленной патрицианской семьи, сын бургомистра, доктор правоведения, окончивший университет в своем родном городе, на дипломатической службе которого он состоял, Зюдерман на 35 лет всецело посвятил себя ганзейским делам. Будучи юрисконсультом, он принимал участие в работе всех Ганзейских соборов и во всех переговорах. За 14 лет он совершил почти 50 дипломатических поездок, главным образом в Нидерланды и Англию, а кроме того, во все части Германии, Богемию и Польшу. Несмотря на многочисленные препятствия, он осуществил свое желание: организовал работу ганзейской конторы в Антверпене традиционным способом. Правда, в конце ему с горечью пришлось наблюдать за тем, как все его труды сводятся на нет.

Как будто 15-го вечером или 15-го утром он приехал и сказал, что сегодня надо это дело начать ликвидировать…

16.7. была получена телеграмма из Перми на условном языке, содержавшая приказ об истреблении Романовых… в шесть часов вечера Филипп предписал привести приказ в исполнение. В 12 часов (ночи) должна была приехать машина для отвоза трупов».

Вначале назначенный на 6 лет, Зюдеман позже сохранил за собой пост, а в 1576 г. его назначили синдиком пожизненно[57]. По этому случаю, в дополнение к дипломатическим и юридическим обязанностям, его наделили задачей проводить ревизию льгот и привилегий и написать историю Ганзы, а также трактат по морскому праву. Ему не удалось завершить ни одну из этих задач. Хотя в целом Зюдермана почитали за рвение, его часто осыпали оскорблениями. Подвергали сомнению его счета, часто уклоняясь от оплаты его расходов.

Итак, 15 июля, получив от Берзина указание: «пора!» — Голощекин запускает механизм расстрела. Он предупреждает Юровского и 16 июля телеграфирует о предстоящем расстреле в Москву — через Зиновьева.

В результате он получал лишь часть причитающегося ему жалованья и вознаграждения. Но до самой смерти в 1591 г. Зюдерман неустанно трудился, став поистине душой сообщества и последним великим ганзейцем.

Голощекин ожидает ответа из Москвы. А пока в Ипатьевском доме вовсю идут приготовления.

Зюдерман неопровержимо доказал, как полезно иметь ганзейского синдика. И все же, из мелочной экономии, его заменили не сразу, и место оставалось вакантным до 1605 г., когда синдиком назначили Иоганна Домана, синдика Штраль-зунда. Доман тоже проявил большую активность. Как дипломат он не добился таких же успехов, как его предшественник, и вызывал больше критики, однако он оставался в должности, если не считать пропуска в год, до своей смерти в 1618 г. После него на этот пост регулярно назначали одного из любекских синдиков вплоть до роспуска сообщества. Хотя деятельности синдиков Ганзы очень вредили ревностный надзор и скупость, создание должности свидетельствует о жизнеспособности союза.

Павел Медведев: «Юровский в восьмом часу вечера приказал отобрать у команды и принести ему все револьверы системы „наган“. Я отобрал револьверы и принес их в канцелярию коменданта. Тогда Юровский сказал: „Сегодня будем расстреливать семейство все и живших при них доктора и слуг — предупреди команду, чтоб не тревожились, если услышат выстрелы“. Я не спросил, кем и как постановлено».

О том же говорит и растущее число Ганзейских соборов после 1550 г. В 1535–1552 гг. их провели всего три. В 1553–1567 гг. их было 14, почти по одному в год. Затем, в 1568–1597 гг., их количество упало до 5, но выросло до 20 в период между 1598 и 1621 гг. Четверти также продолжали собираться регулярно. Вендская четверть проводила соборы особенно часто. Вендские города по-прежнему играли в союзе ведущую роль, часто беря на себя инициативы при начале переговоров от имени Ганзы в целом. Как и в прошлом, главой сообщества оставался Любек. Возможно, его власть даже укрепилась. Ни эпизод с Вулленвевером, ни относительный упадок города (Гамбург обгонял Любек как в численности населения, так и в объеме торговли) не пошатнули его ведущего положения. В нескольких случаях Любек просил, чтобы его освободили от этого бремени, которое, по его предложению, могли взять на себя Бремен или Кёльн, но к его предложениям не прислушивались. Любек оказался незаменимым в роли центра Ганзы.

Юровский: «Увели мальчика… что очень обеспокоило Р[оманов]ых и их людей».

Несомненно, сообщество сохраняло свой престиж до конца XVII в., что показывают просьбы о вступлении, которые Ганза еще получала время от времени. Так, в 1521–1553 гг. Нарва четырежды просила принять ее в Ганзу. Всякий раз Рига и Ревель, которые не без оснований боялись стремительно растущего конкурента, добивались того, что в просьбе Нарве отказывали. Эмден также безуспешно подавал просьбу принять его в Ганзу в 1597 г. Город критиковали за излишнюю угодливость по отношению к голландцам. Кроме того, Ганза показала, что, несмотря на свои недостатки, она не потерпит откровенного нарушения конституции. В 1563 г. Бремен, который принял кальвинизм и выгнал членов городского совета, исключили из Ганзейского союза. Но этот суровый поступок окончился неудачей, так как Ганза была не настолько сильна, чтобы заставить город подчиниться. Позже Бремен представил вопрос на рассмотрение императору, по чьим приказам город в 1576 г. приняли обратно, не заставив его пойти на реальные уступки. Последним из Ганзы в 1601 г. исключили небольшой город Штаде, повинный в том, что он предоставил привилегии английским купцам; но эта санкция не имела практических последствий.

Из дневника царицы: «В 8 часов ужин… Внезапно Лешка Седнев был вызван повидать своего дядю и он исчез — удивлюсь, если все это правда и мы опять увидим мальчика вернувшимся…»

Юровский прав, она не поверила. И, конечно же, это она послала доктора к коменданту.

В итоге все достойные попытки Ганзы укрепить свою организацию во второй половине XVI в. оказались недолговечными. Чувство солидарности между входившими в нее городами неуклонно снижалось, города уклонялись от исполнения своих финансовых обязательств и даже не трудились присылать делегатов на Ганзейские соборы. В 1606–1628 гг. Кёльн ни разу не присылал своих представителей на Ганзейский собор. Серьезные ошибки во внешней политике в сочетании с внутренними недостатками ускорили закат, который с тех пор уже ничто не могло остановить.

Юровский: «Приходил д-р Боткин спросить, чем это вызвано. Было объявлено, что дядя мальчика, который был арестован, а потом бежал, теперь вернулся и хочет увидеть племянника. Мальчик на следующий день был отправлен на родину (кажется, в Тульскую губернию)».

Катастрофа: Ливония, Антверпен, Англия

Павел Медведев: «Мальчик-поваренок… по распоряжению Юровского был переведен в дом Попова — в помещение караульной команды. Часам к десяти я предупредил команду, чтобы они не беспокоились, если услышат выстрелы».

В это ночное дежурство Александр Стрекотин назначен пулеметчиком на нижний этаж. Пулемет стоит на окне, и Стрекотин занимает свое место. Этот пост — совсем рядом с прихожей и той комнатой.

В середине XVI в. Европа оказалась в центре политических потрясений, которые имели далекоидущие последствия. Эти события причинили Ганзе серьезный вред. В конце XV в. наступление русских на Балтике было остановлено ливонским отделением Тевтонского ордена. Падение Новгорода принесло процветание ливонским городам, к которым перешла основная часть новгородской торговли с Западом. Однако 50 лет мира закончились после того, как Иван IV Грозный возобновил политику экспансии. В 1558 г. он неожиданно напал на Ливонию, которую не в силах был защитить Тевтонский орден. Русские завоевали Нарву, Дерпт, который был полностью уничтожен, и почти всю страну. Захвата избежали только Рига и Ревель. Ландмейстер Тевтонского ордена искал союзников. Любек и другие ганзейские города ограничились тем, что прислали деньги и снаряжение. В обмен на территориальные уступки военную помощь оказали Дания и Польша, но им не удалось остановить развитие событий. В 1562 г. ландмейстер Кеттелер секуляризировал то, что осталось от его государства, под именем герцогства Курляндия и Семигалия, вассальное по отношению к Великому княжеству Литовскому. Остров Эзель (Сааремаа) перешел под власть Дании, а Ревель попал под шведский протекторат. Наступил конец Тевтонского ордена.

Стрекотин стоит у своего пулемета в темноте, когда по лестнице вдруг раздаются шаги.

Стрекотин: «По лестнице кто-то быстро спустился, молча подошел ко мне и также молча передал мне револьвер. (Это был Медведев.) „Зачем он мне?“ — спросил я Медведева.

Русско-ливонская война имела серьезные последствия по всей Европе. Вначале предлагали крестовый поход, затем разрыв торговых отношений с Русью. Но события обернулись иначе. Иван Грозный пощадил Нарву; вместо того чтобы разрушить город, как он разрушил Дерпт, он помог ему восстановиться и сделал Нарву русским портом на Балтике. Торговля в Нарве стремительно развивалась; скоро Нарва затмила Ревель, поскольку ее посещали купцы из стран Прибалтики, датчане, голландцы, англичане, шотландцы и даже французы и испанцы. Все они привозили ткани и соль, а вывозили меха и воск, который они покупали в Нарве дешевле, поскольку им уже не приходилось вести дела через посредников-ливонцев. Спустя короткое время в Нарву ежегодно заходили сотни кораблей. Нарва превратилась в важный международный порт на Балтийском море.

— Скоро будет расстрел, — сказал он мне и быстро удалился».

Любек не замедлил воспользоваться создавшимся положением. Город был серьезно встревожен известием об экспедиции Ченслера. Мореплаватель обогнул с севера Скандинавию и Кольский полуостров и в 1553 г. достиг устья Северной Двины. В Москве его принял Иван Грозный; Ченслер получил грамоту на право свободной торговли с Московским государством. Вскоре после возвращения Ченслера в Лондон была создана Московская компания. Все выглядело так, будто англичане, получив новый торговый путь через Архангельск, скоро перехватят всю торговлю России с Западом. Уже в 1556 г. Ганзейский собор строго запретил своим членам ездить новым путем. В результате Любек постарался как можно быстрее установить отношения с Нарвой. Любекские купцы прекратили ездить в Ревель, где за последние полвека они претерпели немало притеснений. Любек посылал все больше своих кораблей в новый русский порт, чтобы возобновить прежнюю торговлю. Любек даже обвинили в том, что он, вопреки имперскому запрету, продает русским стратегические военные товары. Впрочем, все обвинения Любек с негодованием отвергал.

Медведев исчез в темноте, а Стрекотин продолжал стоять у своего пулемета.



Едва успели привыкнуть к новому положению, как возникла новая угроза: на сцене появились шведы. Шведам как защитникам Ревеля и его интересов хотелось господствовать в Финском заливе и получать свою долю прибыли от торговли с русскими. Их столкновение с Любеком было неизбежным. В 1565 г. шведы захватили 32 любекских корабля, возвращавшихся из Нарвы. Когда на следующий год, в начале северной Семилетней войны (или Войны трех корон, как ее называли, потому что войну объявили под ложным предлогом, что Фредерик II Датский якобы упорно размещает на своем гербе три скандинавские короны), начались военные действия между Данией и Швецией, Любек решительно встал на сторону Дании, упрекая Швецию в том, что она домогается их владений на Балтике. Любек выступал поборницей ганзейских прав и свобод. Такое отношение не вызвало ни сочувствия, ни подражания со стороны других городов сообщества, которые не желали разрывать торговые отношения со Швецией. Встав на сторону Дании, Любек оказался в еще более изолированном положении, чем при Вулленвевере.

Из дневника царицы: «Играли в безик с Н[иколаем]. 10.30 — в кровать…».

Тем не менее Любек вел войну с поразительной энергией. Он оснастил четыре военных корабля, в том числе «Адлер», один из крупнейших в тот период 68-пушечный трехпалубный корабль грузоподъемностью в 3 тысячи тонн, и какое-то время ему сопутствовала удача. Но в 1566 г. Любек потерпел решительное поражение у берегов Готланда, когда затонул его флагманский корабль «Мориан». С ганзейской точки зрения красноречивее всего безжалостная ярость, с какой два члена сообщества нападали друг на друга. В 1569 г. любекская эскадра бомбардировала Ревель и захватили или сожгла 100 судов.

В это время во дворе на посту номер 7 (напротив зарешеченного окна той комнаты) становится охранник Дерябин. Пост номер 8 — в саду около окна в прихожую — занимает стрелок Клещев. Из прихожей дверь ведет как раз в ту комнату. Дверь раскрыта, и освещенная комната ему хорошо видна.

Только что Клещев и Дерябин узнали от Пашки Медведева, что должно случиться. И они примеряются, как половчее встать, чтобы все увидеть…

Хотя условия Штеттинского мира (1570) нельзя назвать неблагоприятными, они остались только на бумаге. Любеку не удалось сохранить торговые отношения с Россией. В 1581 г. шведы оккупировали Нарву, и все надежды на развитие торговли с этим городом подошли к концу. Ревель вернул себе функции города-посредника и снова начал процветать. Торговля Любека с русскими землями всегда зависела от доброй воли либо Швеции, либо Польши. Война снова сыграла на руку купцам тех стран, которые сохраняли нейтралитет, то есть голландцам и англичанам, и окончилась новым наступлением конкурентов Ганзы. Кроме того, война лишний раз продемонстрировала отсутствие единства в Ганзейском союзе и показала, насколько невозможно примирить разные интересы его членов. Ливонские города, подвластные Швеции или Польше, больше нельзя было считать ганзейскими.

К дому Попова подходят двое подвыпивших охранников — Проскуряков и Столов. Начальник охраны Медведев загоняет обоих в баню во дворе дома Попова. В бане они и заснули.

Близится полночь. В комендантской Юровский нервничает, ждет Ермакова с грузовиком. Но грузовик задерживается. Юровский — «непосвященный», он не знает, что Голощекин ждет ответа из Москвы.

С военной точки зрения хуже всех пришлось Любеку. Жертвы, на которые готов был пойти город, оказались напрасными. Любек усвоил урок и оставил все попытки отстаивать свои коммерческие интересы с помощью силы. Таким образом, Война трех корон знаменует собой конец Ганзы как военно-морской державы на Балтике.

Стрекотин: «Скоро спустился с Медведевым Акулов или еще кто-то, не помню. („Акулов“ — это Никулин, его чекистская кличка. — Э. Р.)…

В то время как на Востоке сила Ганзы подвергалась суровому испытанию, большие надежды возлагались на реорганизацию конторы в Антверпене. С начала XVI в. ганзейские купцы, как и купцы из других стран, оставили Брюгге и перебрались в Антверпен. Город процветал, и купцов там оказалось столько же, сколько раньше было в Брюгге, – в обычные времена больше ста. Но они больше не составляли организованного сообщества, отчасти потому, что Ганза так долго сохраняла фикцию конторы в Брюгге. Три старшины, которые образовали совет конторы, не обладали никаким авторитетом, и в их распоряжении была лишь смехотворно малая сумма денег, так как никто, кроме кёльнских купцов, не удосуживался платить налог на деловые операции. Средства, необходимые для содержания принадлежащих Ганзе зданий в Брюгге, приходилось занимать у городов. Немецкие купцы, которым не терпелось образовать компании с гражданами Антверпена или иностранцами, позволяли своим компаньонам пользоваться ганзейскими привилегиями и облегчали им торговлю с Северной Германией.

В этот миг появилась неизвестная мне группа людей, человек шесть-семь. Акулов ввел их в комнату… Теперь окончательно мне стало ясно, что это расстрел…»

Возможным представлялось единственное решение. Ганзейским купцам пришлось перегруппироваться в сообщество, организованное в соответствии с традициями. В 1540 г. начались переговоры с Антверпеном в надежде получить подтверждение и продление прежних привилегий. После значительных отсрочек город обещал Ганзе важные льготы в том случае, если в нем появится постоянная контора. Дело сдвинулось с мертвой точки, лишь когда его исполнение поручили синдику Зюдерману. На Ганзейском соборе 1555 г. постановили восстановить контору. В том же году в Антверпен послали делегацию; так учредили новый совет конторы, состоящий из трех старшин и четырех советников. Они имели власть над всеми ганзейскими купцами в городе. Главной задачей конторы были начисление и сбор налога с оборота (schoss).



Итак, команда латышей-расстрельщиков (это были они) уже ждет. Та комната уже готова, уже пуста, уже вынесли из нее все вещи.

Воплотить принятые меры в жизнь оказалось непросто. К тому времени многие немецкие купцы прочно обосновались в Антверпене, женились и завели компании с иностранными партнерами, то есть делали то, что Ганза всегда запрещала. Этим husgesetene («обитателям-домовладельцам»), как их называли, приказали переехать в любой ганзейский город по их выбору вместе с женами и детьми, а свои дела в Антверпене передать неженатому агенту. Тринадцать из них, включая очень богатых, отказались, предпочтя такому исходу лишение всех ганзейских привилегий.

Чего они ждут? Того же, что и Юровский, — когда приедет грузовик и к ним присоединятся последние участники. А в это время Голощекин и Белобородов тоже ждут ответа из Москвы, и грузовик с Ермаковым все задерживается…

В 21 час 22 минуты переправленная Зиновьевым Ленину екатеринбургская телеграмма была в Москве.

Однако этого оказалось недостаточно. Было очевидно, что даже те купцы, которые подчинились приказу, продолжат вести запрещенные коммерческие операции в компании с гражданами Антверпена. Чтобы положить конец такой деятельности, Зюдерман задумал честолюбивый план построить крупный центр, где они обязаны будут селиться и вести торговлю. Так было всегда заведено в других конторах, за исключением Брюгге. В 1563 г. Антверпен согласился с его замыслом, выделил участок на краю нового города, взял на себя треть расходов на строительство и передал Ганзе полное владение построенным зданием.

По екатеринбургскому времени было 22 минуты двенадцатого. Но к тому времени в Москве уже решили все вопросы.

Работу поручили антверпенскому архитектору; она была завершена через четыре года (1564–1568). Здание стало самым большим ганзейским гражданским строением. Сохранился рисунок ван Удена, который дает представление о его размерах. Здание было в форме четырехугольника, окружавшего большой внутренний двор на 5 тысяч квадратных метров, а длина фасада составляла 80 м; окон в здании было «столько, сколько дней в году», в нем имелось 23 кладовых, 133 спальни и 27 погребов, а также дортуары, трапезные и кухни. Оно стало подходящим символом возрождения ганзейской мощи и как будто сулило блестящее коммерческое будущее.

Акимов: «СНК и ВЦИК написали телеграмму с утверждением решения. Я. М. Свердлов послал меня отнести эту телеграмму на телеграф, который помещался тогда на Мясницкой улице».

Но Ганзе не везло. Еще до того, как здание было достроено, начались иконоборческие беспорядки, которые стали предвестниками междоусобицы, и экономическая активность города начала ослабевать. Вскоре контора столкнулась с неразрешимыми финансовыми трудностями, которые усугубились в 1576 г. после разграбления города испанцами. Долги, которых к тому времени накопилось на 18 тысяч фунтов, невозможно было заплатить, как надеялись, из взимаемого налога с оборота. Ганзейские города пришли на помощь конторе с помощью «взноса», который в 10 раз превышал обычный налог, но даже такая мера принесла лишь 5 тысяч талеров. Осада Антверпена Александром Фарнезе в 1584 г. вызвала бегство последних купцов. В 1591 г. пришлось прибегнуть к новому «взносу», в 40 раз превышавшему обычный ежегодный налог. Ганзе даже пришлось продать табличку конторы; правда, ситуацию это спасло.

Серьезнее финансовых затруднений стала полная неудача попытки восстановить ганзейскую торговлю в Нидерландах через антверпенскую контору. Пришлось глубоко сожалеть не только о разрушении Антверпена. Кёльн и Гамбург выгадали на иммиграции иностранных купцов. Но со строго ганзейской точки зрения безуспешная попытка воссоздать контору в Нидерландах, которая вполне могла возродить увядающую солидарность городов, нанесла смертельный удар по Ганзейскому союзу.

В это время в Екатеринбурге на втором этаже Ипатьевского дома спала Семья. Точнее, спал он… А она? Она, наверное, как все последние ночи, вслушивалась в звуки за окном… в эту отдаленную канонаду, сулящую скорое освобождение. И ждала, когда придет долгожданный сон. Конечно же, она должна была услышать шум грузовика, въехавшего во двор. (Ответ из Москвы был получен глубокой ночью, и только около половины второго к дому Ипатьева подъехал грузовик за трупами.)

В Англии ганзейская торговля в первой половине XVI в. продолжала процветать, и немецким купцам в целом успешно удавалось требовать соблюдения своих привилегий. Как и прежде, такие льготные условия проистекали из доброй воли, выказанной по отношению к ним королевской властью. Но во второй половине века положение начало меняться. Монархия стала поддерживать «Купцов-авантюристов» и поощрять английскую торговую экспансию в континентальную Европу. В таких условиях ганзейская торговля в Англии не могла не сократиться.

По паролю «трубочист» ворота раскрываются, грузовик впускают во двор.

В 1553 г. Эдуард VI объявил о прекращении ганзейских привилегий. Понятие Ганзы, по его словам, было настолько туманным, что выгодами членства в Ганзейском союзе мог пользоваться кто угодно. Через несколько месяцев королева Мария I официально восстановила права ганзейцев, хотя их по-прежнему не соблюдали. В результате Ганза объявила о приостановке торговли. Однако в следующем году Ганзейский союз уполномочил немцев торговать с англичанами в Нидерландах и сохранил блокаду только по отношению к самой Англии. Принятые меры способствовали тому, что блокада стала неэффективной.

Юровский: «Грузовик в 12 часов не пришел, пришел только в 1/2 второго. Это отсрочило приведение приказа в исполнение. Тем временем были сделаны все приготовления, отобраны 12 человек (в т[ом] числе — шесть латышей) с наганами, которые должны были привести приговор в исполнение. Двое из латышей отказались стрелять в девиц… Отказались они стрелять в последний момент. Мне пришлось их вывести и заменить другими… Когда приехал автомобиль, все спали».

После восхождения на престол Елизаветы I обстановка на время разрядилась. В 1563 г., когда началась война между Англией и испанскими Нидерландами, Ганза продемонстрировала свойственную ей нерешительность. Несмотря на усилия Зюдермана, Кёльн и Гамбург, которые главным образом и были заинтересованы в сохранении торговли с Англией, отвергли попытку образовать альянс с регентом Нидерландов. Хуже того, поскольку англичане учредили основной оптово-экспортный рынок для своего сукна в Эмдене – неганзейском городе, – Гамбург предложил им привилегированные условия в своем городе. В 1567 г. подписали соглашение сроком на 10 лет, и Зюдерману не удалось его предотвратить. «Купцам-авантюристам» передали два дома, правовые гарантии и освобождение от налогов более или менее на тех же условиях, что предоставлялись и своим гражданам. Им запрещалось лишь торговать в розницу, вести коммерческие операции на Эльбе и самим красить и отделывать свои ткани. Хотя в одной статье оговаривалось, что данное соглашение не должно идти в ущерб ганзейским привилегиям в Англии, оно стало настоящим предательством сообщества. Гамбург поставил свои интересы выше интересов других городов. Соглашение оказалось для Гамбурга очень выгодным, но в остальном ганзейская торговля в Англии сократилась, в то время как английская торговля в Германии расширилась. Ганза лишний раз продемонстрировала свою слабость, не посмев принять решительных мер против Гамбурга. Союз ограничился лишь давлением на город и требованием аннулировать соглашение, что в конце концов удалось. Тем временем в Англии немецких купцов, в том числе из Гамбурга, постоянно донимали, и в 1578 г. городской совет Гамбурга решил не продлевать привилегии «Купцам-авантюристам». Но они продолжали свои операции, сделав сначала Эмден, а затем Штаде центрами импорта для своего сукна.

Павел Медведев: «Еще прежде чем Юровский пошел будить царскую семью, в дом Ипатьева приехали из ЧК два члена. Один — Петр Ермаков (родом с Верх-Исетского завода), а другой неизвестный мне…».

Имя другого «неизвестного» сообщает сам Ермаков: «Получил постановление о расстреле 16 июля в 8 вечера… сам прибыл с двумя своими товарищами — Медведевым и другим латышом, теперь фамилию не помню…».

«Товарищ» Медведев, приехавший с Ермаковым, — бывший матрос, член коллегии Уральской ЧК Михаил Медведев-Кудрин.

Английские купцы проникали не только в Западную Германию, но и на Балтику, где им удалось обернуть к собственной выгоде соперничество между ганзейскими городами. Когда Данциг, который они посещали чаще остальных городов, начал проявлять к ним враждебность из-за того, что его гражданам в Англии чинили препоны, англичане перебрались в Эльбинг. После долгих переговоров «Купцы-авантюристы», объединившиеся в Восточную компанию, в 1579 г. получили привилегированное здание в городе. Ганзе не хватило решимости для того, чтобы публично осудить Эльбинг. Правда, впоследствии город, очевидно, не считали членом Ганзейского союза. Судя по всему, это не слишком повредило городу. Когда несколько лет спустя обсуждался вопрос о его повторном приеме в Ганзейский союз, Эльбинг предъявил такие непомерные требования, что в 1618 г. его заявку отклонили.

(Когда-то в Баку Медведев-Кудрин был в одной подпольной организации РСДРП с Мясниковым. В день Трехсотлетия Романовых они выпустили листовку, где приговорили к смерти Николая. Месяц назад Мясников отчасти исполнил тот приговор — организовал убийство родного брата Николая. Теперь настала очередь Медведеву-Кудрину исполнить обещанное.)

Английские привилегии, предоставленные Эльбингу, оставались в силе до 1628 г. Сначала они оказались весьма выгодными для города. Более сотни английских кораблей заходили туда в 1586 и 1587 гг., а затем до 1612 г. – до 50 кораблей в год. Англичане ввозили ткани и вывозили зерно и лен. Зловещим признаком стало то, что Гамбург преуспел, предав ганзейскую солидарность.

Команда

Тем временем Любек пытался помешать торговым успехам англичан и не придумал ничего лучше, чем обратиться к императору Рудольфу II и обвинить «Купцов-авантюристов» в образовании монополии вопреки законам Священной Римской империи. Любек даже получил от рейхстага решение об изгнании англичан, которое, правда, император отказался подписать. Англичане остались непреклонными и, особенно после разгрома Непобедимой армады, стали все более неподатливыми. В 1589 г., обвинив Ганзу в том, что она поддерживает испанцев, они захватили возле Лиссабона 60 ганзейских кораблей. После того немецкие купцы почти совсем покинули «Стальной двор».

Итак, команда в сборе.

Гамбург, раздраженный благосклонностью, какую англичане оказывали Штаде, присоединился к Ганзе во втором обращении к императору, надеясь принять против Штаде энергичные меры. В 1597 г., после долгого периода нерешительности, Рудольф II, возможно подстрекаемый Испанией, запретил «Купцам-авантюристам» приезжать в Германию, а немецким купцам вести с ними дела под угрозой объявления вне закона под тем предлогом, что «Купцы-авантюристы» преследуют

Шесть «латышей из ЧК» (кто те неизвестные двое, которые отказались — все-таки отказались!), среди тех, кто не отказался, по легенде, был Имре Надь — будущий лидер венгерской революции 1956 года. Во всяком случае, гибель Надя (бессудно расстрелян советскими войсками, ворвавшимися в Будапешт) очень подходит к нашей истории: мистические совпадения, мистические отмщения…

монополистическую политику и препятствуют свободе на море. Почти сразу же последовала контратака. 13 января 1598 г. Елизавета I приказала закрыть лондонский «Стальной двор» и запретила ганзейцам торговать и даже просто находиться на территории ее владений. Исключение сделали только для купцов из Данцига и Эльбинга, которые не были подданными императора[58]. Вскоре здания «Стального двора» были конфискованы.

К латышам присоединятся Юровский, Никулин, Ермаков и двое Медведевых — Павел, начальник охраны, и чекист Медведев-Кудрин.

Будет и еще один. Любопытнейший персонаж. К началу расстрела он подоспеет сверху — с чердака, где сейчас стоит он у пулемета: Алексей Кабанов, бывший лейб-гвардеец.

Этот произвол вызвал в Германии большие волнения, но на самом деле, как и в случае с новгородским «Немецким подворьем» столетие назад, закрытие «Стального двора» лишь официально подтвердило непоправимый закат ганзейской торговли в Англии. Конфискация «Стального двора» стала просто видом репрессалий, и в 1606 г. «Стальной двор» вернулся владельцам. Но спасать контору было уже поздно.

У царя была удивительная зрительная память. Охранник Якимов рассказал следователю Соколову: «Однажды Кабанов дежурил на посту внутренней площадки. Проходивший мимо царь, всмотревшись в Кабанова, остановился: „Вы служили в моем Конном полку?“. Кабанов ответил утвердительно».

В континентальной Европе Ганзе пришлось перенести еще более серьезное поражение, когда Штаде отказался смириться с потерей выгодной для него торговли с Англией и, не тронутый исключением из Ганзейского союза, в 1601 г. успешно повел переговоры о возвращении «Купцов-авантюристов». Шесть лет спустя император подтвердил привилегии этой английской компании. В 1611 г. Гамбург, после некоторой заминки, также решил возобновить льготы для «Купцов-авантюристов» примерно на тех же условиях, что и в 1567 г. Это соглашение оказалось очень выгодным как для англичан, так и для Гамбурга, однако Ганзе был нанесен очередной удар. Ганзейских купцов, которые веками контролировали торговлю с Англией на севере Германии и на Балтике, вытеснили из туманного Альбиона, а конкуренты заняли их место даже в самой Германии.

Теперь прежний лейб-гвардеец Алексей Кабанов служит в ЧК и назначен в Ипатьевский дом начальником пулеметного взвода.

Торговая экспансия

Это «узнавание», возможно, все и решило. У Алексея Кабанова брат на ответственной должности — начальник екатеринбургской тюрьмы. И решил Алексей засвидетельствовать преданность новой власти участием в расстреле…

Павел Медведев: «Часов в двенадцать ночи (по-старому) в третьем часу (по-новому) Юровский разбудил царскую семью… Объявил ли он, для чего их беспокоит и куда они должны пойти, не знаю…».

Растущее доминирование иностранцев, неудачи на востоке и западе и откровенное отсутствие единства среди городов составляют неопровержимое доказательство упадка Ганзы во второй половине XVI в. Однако тот же период отличался беспрецедентным ростом ганзейской торговли, особенно заметным в отдельных крупных портах. По сути такой результат вызван общим ростом европейской торговли в тот период, связанным как с увеличением количества кораблей, так количества перевозимых товаров. Данное явление подтверждается так называемыми «зундскими сводками», которые сохранились более-менее в целости начиная со второй половины XVI в. Ганза очень выиграла от общей экспансии, хотя и в меньшей степени, чем ее конкуренты. Особенную выгоду она получила от увеличившегося спроса на зерновые в Нидерландах, на Пиренейском полуострове и в Италии; от разрушения Антверпена, из-за чего некоторые крупные иностранные компании учредили свои представительства на севере Германии; а также от войны между Испанией и Соединенными провинциями Нидерландов, что позволило ей, пусть частично и временно, перехватить торговлю, которую обычно вели голландцы. Поэтому не будет парадоксом сказать, что в дни своего заката Ганза достигла большей степени торгового процветания, чем в дни своего расцвета.

Стрекотин: «В этот миг послышались электрические звонки. Это будили царскую семью…».

Одним из факторов успеха Ганзы стал ее торговый флот; по оценкам Вальтера Фогеля, в конце XVI в. он насчитывал 1000 кораблей вместимостью в 45 тысяч ластов (90 тысяч тонн); треть судов принадлежала Любеку, еще одна треть – Гамбургу. Это составляет рост примерно в 50 % по сравнению с ганзейским флотом в конце XV в.

Юровский: «Тогда я пришел и разбудил их. Вышел доктор Боткин, который спал ближе к двери комнаты (нет, не спал доктор — последнее письмо писал, и прервали его на полуслове)… Объяснение было дано такое: „Ввиду того, что в городе неспокойно, необходимо перевести семью Романовых из верхнего этажа в нижний“… Я предложил сейчас же всем одеться. Боткин разбудил остальных. Одевались они достаточно долго, вероятно, не меньше сорока минут… Когда они оделись, я сам их вывел по внутренней лестнице в подвальное помещение…

До Тридцатилетней войны любекский флот всегда был больше, чем флот любого другого ганзейского города. В 1595 г. у Любека было 253 корабля, причем вместимость 50 из них превосходила 120 ластов, при общей вместимости около 9 тысяч ластов. Возможно, в XVII в. количество кораблей еще увеличилось. На верфях всегда кипела работа; каждый год на воду спускали 15–20 судов: в 1608–1620 гг. – 270 кораблей вместимостью от 40 до 50 ластов; в 1621–1641 гг. – 457 кораблей, вместимость 6 из которых превышала 200 ластов, а вместимость 73 составляла 120 ластов. Очевидно, судостроители начали изменять конструкцию судов применительно к тогдашним требованиям торговли. До 1608 г. и после 1621 г. они производили больше крупных кораблей, предназначенных для рейсов в Испанию. Во время перемирия между Испанией и Нидерландами, когда голландцы снова захватили

Внизу была выбрана комната с деревянной оштукатуренной перегородкой (чтоб избежать рикошетов), из нее была вынесена вся мебель. Команда была наготове в соседней комнате. Р[омано]вы ни о чем не догадывались».

большую часть торговли с Пиренейским полуостровом, там строили более мелкие суда, рассчитанные на торговлю со странами Прибалтики. Тридцатилетняя война не сказалась на деятельности любекских верфей. Спад не давал о себе знать до периода после Вестфальского мира.

Павел Медведев: «Наследника царь нес на руках. Государь и наследник одеты были в гимнастерки с фуражками на головах. Государыня и дочери в платьях без верхней одежды. Впереди шел государь с наследником. При мне не было ни слез, ни рыданий и никаких вопросов. Спустились по лестнице, вошли во двор, а оттуда через вторую дверь в помещение нижнего этажа. Привели их в угловую комнату, смежную с опечатанной кладовой. Юровский велел принести стулья».

Ганзейская флотилия больше не представляла весь немецкий торговый флот, как в XV в., поскольку последние 30 лет XVI в. были отмечены внезапным беспрецедентным ростом торговой флотилии небольшого города Эмдена, который не входил в Ганзейский союз. Судя по документу 1572 г., Эмден служил портом приписки для 572 кораблей. Вместимость 10 из которых превышала 100 ластов, а общая вместимость составляла 21 тысячу ластов. По сути, эмденская флотилия стала сопоставима с английским торговым флотом. Подобный казус легко объяснить. Голландцы, восставшие против испанцев, больше не могли торговать с Пиренейским полуостровом. Поэтому они создавали многочисленные компании в Эмдене, чтобы продолжать торговать под нейтральным флагом. Но переменчивая судьба города и Нидерландов способствовала быстрому закату Эмдена. К концу XVI в. эмденская флотилия уменьшилась наполовину, а в начале XVII в. сократилась до четверти своего прежнего размера. Но даже такая флотилия еще позволяла порту играть заметную роль в северных морях.

Юровский: «Ник[олай] нес на руках Алексея, остальные несли с собой подушечки и разные мелкие вещи. Войдя в пустую комнату, А[лександра] Ф[едоровна] спросила: „Что же, и стула нет? Разве и сесть нельзя?“. Ком[ендант] велел внести два стула. Ник[олай] посадил на один А[лексе]я, на другой села А[лександра] Ф[едоровна]. Остальным ком[ендант] велел встать в ряд».

Стрекотин: «Всех их ввели в ту комнату… Рядом с моим постом. Акулов (Никулин) вскоре вышел и, проходя мимо меня, сказал, для наследника понадобилось кресло… видимо, умереть он хочет в кресле… Ну что ж, принесем».

Ганзейский флот был намного меньше, чем голландский, который стремительно развивался. По примерным оценкам, в конце XVI в. вместимость судов голландского торгового флота составляла 120 тысяч ластов, а в зените, в середине XVII в., – 250 тысяч ластов. Кроме того, голландцы явно превосходили ганзейцев в искусстве судостроения. Начиная с 1595 г. они строили множество грузовых судов нового типа, флейтов, длина которых в 4–6 раз превышала их ширину; они отличались низкой осадкой и улучшенной оснасткой. Флейт был быстроходным кораблем и мог совершать не один, а два рейса в год с Балтики в Испанию. У ганзейцев не оставалось иного выхода, кроме как строить корабли нового типа самим; однако лишь в 1618 г. на любекской судоверфи спустили на воду первый флейт. Превосходство голландцев было подавляющим со всех точек зрения. Тем временем англичане стремительно наращивали производство судов. В 1582 г. общая грузоподъемность судов английского торгового флота составляла 67 тысяч тонн, в 1629 г. – 115 тысяч тонн; к тому времени по тоннажу он превосходил ганзейские суда. Грузовместимость французского и испанского флотов оценить невозможно.

Никулин приносит те два стула, о которых писал Юровский. Один — для царицы, другой — для Алексея. Стулья — не были капризом Александры Федоровны. Она не могла долго стоять, у нее вечно болели ноги. Поэтому и привезла она кресло-каталку. Не мог стоять и мальчик, у которого был тогда приступ болезни. Вот отчего они «захотели умереть в креслах».

В XVI в. ганзейцы значительно расширили сферу своей морской торговли. Ежегодно около 15 больших кораблей из Гамбурга ходили на север, в Исландию, и возвращались с треской. В 1602 г. Кристиан IV, король Дании, запретил им ходить в Исландию, что не помешало Гамбургу по-прежнему считаться континентальным рынком для исландской трески. На востоке несколько кораблей из Бремена и Гамбурга следом за англичанами доходили до Архангельска; но на том направлении регулярная торговля не велась.

Медведев: «Государыня села у той стены, где окно ближе к заднему столбу арки. За нею встали три дочери. Государь… в центре, рядом наследник, за ним встал доктор Боткин. Служанка — высокого роста женщина встала у левого косяка двери, ведущей в кладовую. С ней встала одна из дочерей. У служанки была в руках подушка. Маленькие подушечки были принесены царскими дочерьми; одну положили на сиденье стула наследника, другую государыне».

Новым и примечательным, хотя и кратковременным, явлением стало появление ганзейских кораблей в Средиземном море. Они отправились туда после нескольких лет голода, который переживала Италия в конце XVI в. Так как Испания перекрыла поставки зерна, которое раньше привозили голландцы, некоторые итальянские правители, в том числе великий герцог Тосканский, герцог Мантуанский и даже папа римский, послали своих эмиссаров за зерном в Гамбург и Данциг. В 1591 г. 25 ганзейских кораблей, 21 из которых был из Любека, прошли залив Зунд, направляясь в Италию. Такие же рейсы они совершали и в последующие годы. Портами назначения обычно заявлялись Ливорно и Генуя. Кроме того, свои заказы присылали венецианцы, и несколько лет корабли из Данцига ходили в Адриатику. Венецианцы предоставили ганзейцам равные права с представителями юга Германии на «Немецком подворье». Правда, выходцы с юга Германии держали новичков на расстоянии. Несколько раз уроженцы Данцига доплывали даже до Крита. Они везли туда зерно, лес и металлы, а назад привозили вино, растительное масло и фрукты.

В это время Дерябин видит ту же картину, но с другой точки — через окно полуподвальной комнаты: «Они разместились так: в комнате справа от входа находился Юровский, слева от него стоял Никулин, латыши стояли рядом в самой двери, сзади них стоял Медведев (Пашка)».

Дерябин видит через окно часть фигуры и главным образом руку Юровского. Он видел, что Юровский говорит что-то, махая рукой. Что именно он говорил — Дерябин не мог передать. Ему не слышно было слов.

Торговля на Средиземном море отличалась нестабильностью. Ганзейцы часто возвращались домой с балластом. Кроме того, в Средиземноморье рыскали пираты. В 1615–1629 гг. варварийские пираты захватили около 20 любекских кораблей. По примеру голландцев в Гамбурге в 1623 г. создали Адмиралтейство, которому поручили задачу подавления пиратства. На следующий год учредили фонд с целью выкупа порабощенных пленников. Некоторые из них, чтобы избежать

Стрекотин: «Юровский скорым движением рук направлял куда кому нужно становиться. Спокойно тихим голосом: „Пожалуйста, вы станьте сюда, а вы — сюда… вот так, в ряд…“. Арестованные встали в два ряда, в первом ряду — царская семья, во втором — их люди. Наследник сидел на стуле… в первом ряду стоял царь, в затылок ему стоял один из лакеев…».

рабства, переходили в мусульманскую веру. Один капитан из Гамбурга поступил на службу к пиратам Варварин под именем Мурад. Ганзейцы появились на Средиземном море из-за отсутствия там голландцев. После 1609 г., когда Нидерланды и Испания подписали перемирие, немецкие корабли почти перестали туда заходить, и суда из Гамбурга редко выбирались дальше Малаги.

Да, Николай именно стоял. Все было так же, как при том последнем молебствии, когда раздалось «Со святыми упокой».

Ганзейцы не слишком активно участвовали в европейской колониальной экспансии. После 1585 г. несколько кораблей добирались до Бразилии, обычно по пути заходя в Лиссабон. В 1590 г. в Гамбурге было 10 кораблей, которые совершали прямые рейсы туда и обратно. Но испанцам не слишком хотелось открывать свои колонии иностранцам, и немецкие корабли можно было редко увидеть в Новом Свете или у побережья Африки.

Все ясно в этой сцене. Неясно только одно: почему они так картинно построились? Ну тогда, когда слушали молебен, они построились перед отцом Сторожевым и дьяконом. Но теперь? Когда они пережидают? Ведь так объяснил им Юровский: «пережидают возникшую опасность». Почему же они так странно, живописно выстроились? И почему попросили только два стула, ведь «пережидать» придется неизвестно сколько?

Фоторасстрел

В XVI в. и ранее основой ганзейской коммерции была торговля между востоком и западом. «Зундские сводки» предоставляют довольно много сведений о такой процветающей торговле и ее росте, особенно в связи с передвижением кораблей[59]. В 1497, первом году, за который доступны подобные сведения, лишь 795 кораблей прошло через Зунд с востока на запад и с запада на восток. Несколько лет в первой трети XVI в. их количество не превышало тысячи. Но в 1557–1569 гг. через Зунд в среднем проходило 3280 кораблей в год, в 1581–1590 гг. – 5036, а в 1596 г. их количество достигло максимума в 6673 корабля. Затем в период 1601–1610 гг. их количество сократилось до 4500 в год, снова увеличилось до 4900 в следующем десятилетии – период перемирия между Испанией и Нидерландами – и установилось на средней цифре в 3500 кораблей в год в 1621–1650 гг., причем колебания из года в год были довольно значительными. Так, по сравнению с концом XY в. количество проходов в конце XVI в. увеличилось в 6 раз, в то время как количество кораблей выросло втрое. Примерно в 80 % таких рейсов корабли направлялись в ганзейские порты на Балтике между Любеком и Ревелем или оттуда.

Этот человек позвонил мне по телефону после опубликования первой моей статьи. Он начал сразу: «Я расскажу вам то, что говорилось второму поколению советских разведчиков в разведшколе. Что такое второе поколение? Если Рихард Зорге был первым поколением, то это 1927–1929 годы. Все они давно в могилах — и вы вряд ли услышите это от кого-нибудь, кроме меня… Итак, на разведуправских курсах нам рассказали следующее: надо было расставить Семью как можно удобнее для расстрела. Комната была узкая — и боялись, что сгрудятся. И тогда Юровский придумал. Он им сказал, что надо сойти в подвал, потому что есть опасность обстрела дома. А пока суть да дело — их должны сфотографировать.

«Зундские сводки», по крайней мере на период после 1557 г., также дают некоторое представление о типе и количестве товаров, которые везли в обе стороны. Однако при более пристальном рассмотрении становится ясно, что в сводках много неточных сведений: купцы и судовладельцы намеренно искажали данные ради собственной выгоды. Они декларировали меньше соли и зерна и больше леса, чем везли на самом деле, и сравнительно больше ржи, чем пшеницы. Поэтому эти на первый взгляд точные цифры могут давать отклонения на целых 100 %. Тем не менее они позволяют лучше, чем в предыдущие века, оценить общий масштаб ганзейской торговли. И все же они не покрывают всей торговли между востоком и западом, так как невозможно оценить объем торговли, которая велась по суше и по рекам между Любеком и Гамбургом. Речная торговля по-прежнему играла важную роль, особенно в те периоды, когда ухудшались отношения с Данией.

Потому что в Москве-де беспокоятся и слухи разные ходят — о том, что они сбежали (действительно, в конце июня была тревожная телеграмма об этом из Москвы. — Э. Р.). И вот они спустились вниз и встали, для фотографии, вдоль стены. И когда они построились…».

Товары с Востока, которые провозили через Зунд в западную Европу, оставались примерно теми же, что были в XIV и XV вв. Единственными новыми экспортными товарами, которые везли через Данциг, стали селитра и поташ, до тех пор неизвестные. Однако сравнительная значимость традиционных товаров заметно изменилась. Русские меха больше не занимали самого важного места в товарообороте Любека и ливонских городов – возможно, потому, что теперь их вывозили другим путем, через Лейпциг и Франкфурт. Воск, хотя и утратил прежнее значение, все же оставался сравнительно важным товаром. Торговля лесом с конца XV в. заметно снизилась, и эта тенденция становилась все заметнее к концу XVI–XVII вв., возможно, потому, что запасы леса по берегам Вислы и в нижнем течении Двины почти истощились. Зато сохранили значимость побочные продукты лесопереработки – зола, деготь и смола. Их ежегодно экспортировали по нескольку тысяч ластов. Пенька и лен, спрос на которые укреплялся благодаря росту судоходства во всех странах (оснастка и паруса), служили источниками благосостояния для ливонских портов, которые добывали их главным образом в Литве и Белоруссии. В самом начале XVII в. пенька и лен составляли 60 % общего экспорта из Риги. Наконец, металлы, которые в прошлом были ведущим товаром в операциях южногерманских компаний, проходили через Зунд сравнительно малыми партиями; значимость сохраняли лишь железо из Швеции и Галисии.