— Обеденный стол.

Я сделал глубокий, медленный выдох.

— Вы видите вот это? — спросил я, указывая на лейбл собственной рубашки. — Вот это видите? — Я развернулся, дабы продемонстрировать ему ярлычок на джинсах. — А это… — Тут я запнулся, чуть было не показав на северокорейские кроссовки с изображением Гарри Поттера азиатской наружности — совсем забыл, что нацепил их сегодня. — Жизнь не вынуждает меня жить в пещерах или ванных комнатах, — пояснил я ему. — Я могу позволить себе нормальную квартиру. Вы сказали, что покажете мне таковую — со спальней, гостиной и ванной комнатой.

В ответ на мою тираду агент, как истинный француз, пожал плечами, демонстрируя полное отсутствие какого-либо чувства вины или неловкости.

— Но ведь вы сами сказали, что гарантийных писем у вас нет. Без них вам ничего не остается, как жить в ванной. Так вы берете эту или нет?

«Нет, но в любом случае, mersi», — мысленно ответил я ему.



Первое, что я сделал в понедельник утром, — отправился к Жан-Мари. Он сказал, что, вероятнее всего, сможет мне помочь в поиске квартиры.

— Сегодня утром его не будет, — сказала мне Кристин, — у него встреча с министром сельского хозяйства.

— По какому поводу?

Наверняка получит нагоняй за ввоз английской говядины.

— Он награжден медалью за вклад в развитие французского сельскохозяйственного производства. — Кристин сияла так, словно награды удостоили ее родного отца.

— Награжден медалью? — Я с трудом заглушил нотки недоверия, но ирония переполняла меня.



Жан-Мари вернулся в офис после обеда и продемонстрировал нам свою медаль. Он открыл голубой кожаный футлярчик, украшенный гербом Французской Республики. Внутри на белом шелке покоилась круглая бронзовая штучка, на которой чеканка изображала разный скот и кормовые культуры. Прилагавшийся диплом провозглашал Жан-Мари «chevalier de la culture bovine».

Пока Кристин с трепетом разглядывала медаль, я спросил Жана-Мари, что конкретно обозначает «chevalier de la culture bovine».

— Кавалер ордена культуры крупнорогатого скота.

— Культура скота?

Так его наградили за вклад в развитие кинотеатров для коровок?

— Вижу, ты несколько в замешательстве. — На секунду лицо моего шефа покинуло самодовольное выражение. — Во французском у слова «культура» два значения. Мы говорим «la culture du thé» и имеем в виду выращивание чая. Понимаешь, за этим словом может стоять культура творчества, литературный вымысел, а может и сельскохозяйственная деятельность.

Все ясно. Несомненно, тот, кто рассматривает заявления Франции на получение субсидий от Евросоюза, знает, что в умах французов порой стирается разница между выдумкой и сельским хозяйством.

— Да, понял, понял. Тебя наградили званием рыцаря за вклад в развитие мясной промышленности Франции.

— Да, полагаю, теперь я сэр Жан-Мари. — Он рассмеялся, и напыщенность вернулась.

Изумительный человек. Ни тени смущения, ни намека на лицемерие. Сдаюсь, вынужден признать, он отличный парень!

Когда Кристин ушла и мы остались вдвоем, я рассказал Жан-Мари о неудачной попытке найти жилье.

— Сейчас не время обсуждать это, — сказал он и пригласил меня к себе на ужин в следующую субботу.

— Жена сказала, что я не уделил тебе должного внимания. Ты уже больше месяца в Париже, а я все еще не пригласил тебя на ужин. Безусловно, она права. С моей стороны негостеприимно. Приношу свои извинения.

Положив руку мне на плечо, Жан-Мари попросил моего позволения устранить это недоразумение.

На самом деле, я думаю, он прав. Во Франции пренебрежение этикетом — куда более чудовищный грех, чем предательство.

Мне повезло, что Жан-Мари выбрал для меня отель неподалеку от собственного места проживания. Ведь именно в ту субботу началась забастовка парижских работников транспорта.

И что же за повод для забастовки? Снижение зарплаты? Ухудшение безопасности транспорта? Нет!

Профсоюзы были в бешенстве от ползущих по городу слухов, что правительство допускает ничтожную вероятность того, что, возможно, на одном из заседаний придется рассмотреть чисто теоретическое положение, что однажды (не сейчас, а скажем, лет через восемьдесят) в стране будет меньше финансов для обеспечения пенсии транспортным работникам по достижении ими пятидесяти лет.

«Ого! — сказал я сам себе. — Надо бы сию же минуту отправиться в управление транспортной компании и попросить у них анкету. Вдруг они рассмотрят меня в качестве кандидата на какую-нибудь должность?» Черт возьми, но как же я доберусь туда, ведь забастовка в разгаре?

Так или иначе, в ту субботу стачка работников транспорта не грозила мне особыми неудобствами. Прогулочным шагом я мог добраться до сэра Жан-Мари максимум за пятнадцать минут. Единственным препятствием на моем пути служила авеню Великой Армии. И станция метро, и пригородная линия того же направления были закрыты. Посему главная трасса, по которой автомобили с западных пригородов могли попасть в центр, превратилась в огромную пробку. Восемь полос обездвиженных автомобилей — по четыре в каждом направлении… Водители беспрестанно выражали недовольство, включая сигнал, отчего казалось, что на дороге собралась внушительная стая китов, подающих ободряющий знак себе подобным: «Мы не одиноки в этом бескрайнем океане из бетона, ребята».

Однако стоило мне перейти дорогу и откашляться от выхлопных газов, я словно очутился на иной планете. Тихие зеленые улочки… Вместо привычных парижских шестиэтажных домов — огромные особняки, окруженные садами…

Пройдя чуть меньше трехсот метров, я подошел к широкой, роскошно застроенной авеню. Не все дома отличались удачной архитектурой — встречались и безвкусные варианты в стиле семидесятых, с длинными цветными балконными перилами. Но попадались и очень элегантные особняки, напоминавшие о позапрошлом веке. Глядя на них, рисовался образ короля Эдуарда VII, пожелавшего приобрести землю под поместье неподалеку от ипподрома Лонгшамп для воскресной прогулки на лошадях.

Да… Чтобы располагать средствами на такое жилье, надо продать несколько триллионов чашек чая. Но, судя по всему, и бургеры шли неплохо…

А вот и дом Жан-Мари.

Его особняк являл собой полную противоположность тому, что я осматривал с агентом. Штукатурка нигде не отходит, древесина не гниет. Возможно даже, что сейчас здание было в лучшем состоянии, чем в день окончания строительства. Глядя на кремовые стены, казалось, что консьержка, начищая их каждый день, не жалеет ни воды, ни ткани собственного передника.

Окна выходили на Булонский лес, восхитительный парк, раскинувшийся на сотни гектаров, в котором джентльмены совершают конные прогулки, а бразильцы зарабатывают деньги на операцию по смене пола. Наверное, этот район считается одним из самых элитных во всем Париже.

Двери гостеприимно открывались для тех, кто владел шестизначным кодом. Набрав его, я оказался в холле, где мраморный пол был устлан коврами, стены поражали безупречной белизной, а потолок был украшен изящной лепниной. В воздухе витал запах роскоши и чистящих средств для полировки всего этого великолепия.

В вестибюле была еще одна стеклянная дверь, возле которой висел домофон. Всего десять имен на табличке — могу себе представить размеры апартаментов каждого из этих счастливчиков. Разве что некоторые из проживающих были настолько известны, что предпочли хотя бы здесь не афишировать свои имена.

Я нажал на кнопку звонка и, глядя в видеокамеру, сообщил о своем приходе.

— Montez, c’est au cinquième,[93] — прозвучал приятный женский голос. Судя по всему, это была мадам.

Наружная дверь лифта напоминала массивные металлические ворота, а внутренняя, из лакированного орехового дерева, была украшена витражом. Лифт медленно и со скрипом полз вверх, прямо в сердце здания. На минуту мне показалось, что я совершаю экскурсию по антикварному магазину, декорированному в стиле Людовика XV.

Наверху меня уже ждал Жан-Мари, расплывшийся в широкой приветственной улыбке.

— Входи, входи! А, да ты еще и с цветами, моя жена будет в восторге! — Он указал на малюсенький букет, что я купил за баснословную сумму в ближайшем от гостиницы флористическом магазинчике. Надежда была на одно — должно быть, в композиции не обошлось без редкостных, особо ценных видов.

Жан-Мари проводил меня в гостиную, размером не меньше чем футбольное поле. Множество антикварных вещиц в интерьере удачно сочетались со сдержанным стилем модерн, также присутствующим в оформлении. Наряду с украшенными вышивкой креслами с позолоченными подлокотниками здесь был диван, обтянутый черной кожей. Украшавшая стену картина с изображением коровы, написанная масляными красками, отлично сочеталась с гравюрой в серых тонах с каким-то абстрактным рисунком.

В центре гостиной стояла женщина. Ее облик, олицетворявший собой шик и роскошь, служил венцом всему ранее увиденному. Белокурые, средней длины волосы, жемчуг невообразимых размеров в ушах и на шее… Кардиган из последней коллекции Dior накинут поверх безупречно скромного платья из льна, подчеркивающего фигуру, выточенную лучшим пластическим хирургом Европы…

Она подошла ко мне чуть ближе и протянула руку жестом, без сомнения предписанным правилами Французской Академии. После короткого пожатия руки (здесь даже больше подходит глагол «стиснуть») она сказала «enchantée»[94] и приняла мой мини-букет, практически ничем не выдав мыслей о том, что этот цветочный карлик не особо потрясает воображение.

Затем она пригласила меня присесть на диван, пока сама отлучится за вазой, а мужу велела немедленно предложить гостю аперитив.

За внешней обворожительной любезностью этой леди чувствовалась бескомпромиссность, вооружившись которой она в любой момент кинется защищать собственное реноме с бейсбольной битой от Lui Vuitton.

Хозяйка вернулась с фарфоровой вещичкой в стиле арт-деко, которая на Портобелло-роуд ушла бы по стоимости автомобиля, и с парочкой ребят, которые, очевидно, приходились ей детьми.

Парень был студентом: босые ноги, потертые джинсы; дороговизну балахонистой футболки выдавал логотип; длина волос уже почти тянула на дреды. Юноша, представленный Жан-Мари как Бенуа, поприветствовал меня вялым рукопожатием.

Девушка по имени Элоди оказалась более интересной. Она походила на мать цветом волос, но биты в ее арсенале, скорее всего, не было. Судя по выбору одежды, дочка частенько обращалась к маме за кредиткой, но не за советами по составлению гардероба в классическом стиле. Фигурку Элоди облепили тряпочки с дизайнерскими лейблами, из-под которых затейливо выглядывало нижнее белье: кружевные лямочки черного бюстика и, как я заметил позже, с гордостью выставленные напоказ стринги. Она являла собой именно тот тип женщины, от которых Крис, мой друг, всегда меня предостерегал. Ням! Элоди с таким порывом сжала мою протянутую руку, что та чуть не онемела.

— Элоди учится в Эшерсэй, — объявил Жан-Мари.

«Наверное, какой-нибудь скромный университет в английской глубинке», — подумал я. Когда присутствующие с недоумением отметили, что я несильно впечатлен, мне объяснили, что это Высшая коммерческая школа, самая дорогая во Франции. При этих словах я продемонстрировал ожидаемую реакцию и с восхищением посмотрел на девчонку, за что и был вознагражден довольной улыбкой.

— А Бенуа изучает медицину, — сказал Жан-Мари таким голосом, будто зачитывал приговор.

— Нет, папа. — Усмехнувшись, Бенуа сообщил отцу, что сменил факультет на биологический.

— Биологический!

Это заявление несколько удивило главу семейства, и, пока мы не спеша наслаждались шампанским и птифурами, семейная ссора набирала обороты. Поводом послужил вопрос: когда же их сын (которому предположительно было около двадцати пяти) определится окончательно? Чем он хочет заниматься в этой жизн? Время от времени Жан-Мари переключался на английский и спрашивал меня что-то вроде: «А чем ты занимался в двадцать пять?» — после чего снова пускался в наставление своего отпрыска.

Дочь, похоже, находила эту ситуацию забавной: она не переставала улыбаться мне, говоря глазами: «Не переживай, это вполне стандартная ситуация». Она с каким-то особым изяществом поглощала птифуры. Деликатно, но ненасытно.



Думаю, что за ужином я не уронил себя в глазах хозяев, используя для каждого блюда предписанные ему столовым этикетом приборы. Ну разве что для устриц мне не требовалось ничего дополнительного. Я просто последовал примеру остальных и выжал лимонный сок в открытые ракушки (еще живые устрицы вздрагивали от неожиданных прикосновений), прежде чем отправить их в рот. Процесс доставлял определенное удовольствие. По вкусу устрицы слегка напоминали солоноватую бронхиальную слизь с кислинкой лимона.

Когда подали практически сырой стейк из говядины, я принялся орудовать зазубренным ножом, — говядина была приобретена, по словам мадам, у ее «изумительного мясника» из местных. Я искренне надеялся, что ее мясник закупал мясо не у Жан-Мари.

Покончив с кровоточащим мясом, я вытер салфеткой оставшийся на губах сок и перешел к овощам. Подали gratin dauphinois,[95] являвший собой картофель под сырной корочкой, запеченный в орехово-молочном соусе, и стручковую фасоль, обильно приправленную маслом.

Дабы не попасть впросак в приличном обществе, я предпочел не надрезать камамбер или бри закругленным кончиком своего ножа и сразу же перешел к сыру под названием канталь, который отличался превосходным острым привкусом. Он чем-то напоминал полутвердый чеддер и лишь слегка отдавал запашком, так характерным для потных ног атлета.

И вот очередь дошла до десертных ложки и вилки из дорогого серебра: на столе красовался gâteau mi-cuit au chocolat — шоколадный бисквитный пудинг. Так же как и мясо, он оказался слегка непропеченным. Ощущения схожи с оральным сексом, но во рту, кроме всего прочего, еще и какао-масло…

Помимо того, что я должен был расточать восторженные отзывы о блюдах, мне приходилось отвечать на вполне банальные вопросы об Англии.

— Неужели ваша мама и правда готовит рождественский пудинг за полгода? — Это был вопрос мадам.

— А во всех английских пабах танцуют стриптизерши? — Тут лежала сфера интересов Бенуа.

— А легко ли молодому человеку, который с трудом находит в себе силы окончить университет, отыскать работу в Англии? — Провокационный вопрос прозвучал, как вы понимаете, из уст моего шефа.

— Англичане боятся женщин? — Еще более провокационный — со стороны Элоди.



Мы сидели на диване и обсуждали мои затруднения с поиском жилья. Элоди хихикала, пока я рассказывал о своих злоключениях с агентом по недвижимости, а потом вдруг выдала тут же созревшую идею:

— Он же может спать со мной!

Я чуть было не опрокинул свой кофе на причинное место. Одного взгляда на мадам было достаточно, чтобы понять — она целится туда же.

Конечно, Элоди была намеренно дерзкой.

— У меня в квартире одна комната свободна. Пол мог бы занять ее, — предложила она на безупречном английском.

— Но твоя квартира не настолько дорога в обслуживании, чтобы ты приглашала кого-то с целью сократить собственные затраты, — возразила ей мадам, прибегнув к родному французскому.

Видимо, в качестве гостя я ее устраивал, но не вызывал доверия как потенциальный сожитель ее дочери, претендующий на пару полок в общем холодильнике.

— Да, мам, квартира и вправду стоит копейки, следовательно, Полу она будет стоить ровно половину этих копеек.

— Квартира принадлежит тебе? — спросил я Жан-Мари, пытаясь дать ему шанс вмешаться и высказать свое строгое «нет».

— Нет, она принадлежит государству, — тут же пояснила Элоди. — Я бедная, лишенная средств к существованию студентка, поэтому и живу в дешевой, ничем не примечательной квартирке. Это что-то вроде… как их называют в Бронксе? В обычном многоквартирном доме.

О! Еле перебивающаяся принцесса! Я уже рисовал в мозгу картинку: крыши нет, вместо туалета вонючая дыра, земляной пол. Нет уж, спасибо, плавали — знаем!

— Элоди, я очень благодарен, но…

— Я покажу тебе. Когда тебе удобно прийти взглянуть? Скажи мне свой номер телефона!

Похоже, значительную часть учебного времени в бизнес-школе, где училась Элоди, отводили урокам, на которых прививали настойчивость и деловую хватку.

Я вежливо отказался от ее предложения подбросить меня до дома. Конечно, распрощаться со словами «созвонимся» — старомодно, но я не готов к спонтанному сексу с дочерью шефа. В любом случае, не заниматься же этим посередине дороге, застряв в пробке.

Однако, когда Элоди позвонила мне на следующий день, я принял приглашение и пообещал заглянуть, как только закончится забастовка транспортников.

А пока любая попытка добраться куда-либо за пределы шаговой доступности была абсурдной идеей. Потраченное впустую время — ну, если только вы не обладатель железного терпения, свойственного участникам голодовки, или агрессивного нрава американского футболиста, которого при всех назвали котиком.

Поехать на машине? Забудьте об этом! Жан-Мари предложил забирать меня по дороге на работу, но он стартовал из дома в шесть, дабы избежать пробок.

Велосипед или ролики — неплохое подспорье, но только до тех пор, пока тротуары не заполонены пешеходами, которых тебе неизбежно хочется придушить.

Автобус и метро — исключительно для гладиаторов. Изощренным коварством этой забастовки был факт, что в ней участвовали не все работники транспортной сферы. Члены некоторых союзов продолжали выходить на линию. А это означало, что толпы пассажиров — обладателей месячных проездных — штурмовали немногочисленные автобусы. Нетрудно представить, что творилось в салонах!

Парижские пассажиры воспринимают хорошую работу общественного транспорта как должное. Поэтому, если автобус или поезд метро двигается с меньшей скоростью, чем обычно, парижан это раздражает. Или если, к примеру, автобус вынужден на каждой остановке стоять по десять минут, пока все желающие выйдут или зайдут, а над оставшимися в салоне нависает угроза выколоть друг другу глаза собственными же зонтами, привычной доброжелательности это тоже не добавляло.

Что мне оставалось делать? Я выработал маршрут, далекий от оживленных улиц, забитых загрязняющими воздух машинами, проверял заряд батарейки от плеера и отправлялся в долгий путь. Энергично шагая по Булонскому лесу, я, словно с приятелями, здоровался с такими же пешеходами. И что удивительно, они отвечали тем же, позабыв о привычном отстраненном выражении лица. Это радовало, но тут забастовка закончилась. И одним прекрасным утром все мы снова превратились в молчаливых, погруженных в себя пассажиров.



Думаю, это было неким сигналом, что мне пора наведаться к Элоди и посмотреть ее жилище.

Назвать ее дом жильем социального найма было все равно что сравнивать аромат Chanel № 5 с «эманациями», исходящими от носков бегуна.

Начнем с того, что дочь моего шефа жила в оживленном районе, в самом центре квартала Марэ, который являл из себя не болото, как ранее подсказал мне мой словарь, а супермодный центр города застройки Средних веков. Этот район наводнен различными кафешками и магазинами, торгующими одеждой и всякой всячиной, применение которым способны отыскать исключительно геи. На каждый квадратный метр площади здесь было свое агентство недвижимости, а вокруг него толпы глазеющих клиентов, истекающих слюной. И тут вдруг я, которому не составляло особого труда найти себе местечко под солнцем.

Само здание смотрелось вполне современно — думаю, постройки тридцатых годов (светло-оранжевый, безукоризненно обработанный кирпич). Высокие окна украшали металлические ставни, выкрашенные в белый, переливающийся на солнце цвет. По всему периметру фасада разбросаны миниатюрные балкончики. Кованые перила балконов, выполненные в стиле арт-деко, венчало нечто похожее на огромный сперматозоид, но, видимо, это все же были цветы. Были и живые цветы — красными бутонами они свисали из цветочных ящиков, установленных снаружи некоторых окон.

— Не может быть, чтобы так выглядело социальное жилье, — сказал я.

— Да нет же, это оно и есть. — Элоди получала удовольствие, видя, в каком оцепенении я пребываю. Еще бы, она не приглашала меня спать в компании арендодателей и изгоев общества. — Это H. L. М., — пояснила она.

— А кто это?

Почему-то мне пришло в голову, что тут живут приверженцы какой-то восточной культуры. «О нет, только не это, только не йога в шесть часов утра!» — взмолился я про себя.

— H. L. М. По-французски — Habitation à Loyer Modéré. Дешевое жилье. — Элоди рассмеялась. — Несмотря на то что все жители этого дома — юристы, доктора и тому подобное. Или сыновья и дочери, или друзья разных политиков. Папа выпросил эту квартиру для меня у своего друга из Hôtel de Ville. Ну, из… как это по-английски? Городского муниципалитета?

— Дешевое жилье выделяется для тех, кто по жизни неизменно пользуется привилегиями?

— Если хочешь, можешь жить в той пещере.

— Нет, нет, моя цель по жизни — войти в группу избранных, кто неизменно пользуется всяческими благами.

Мы вошли в забетонированный внутренний дворик, благоухающий чистотой, и тут же наткнулись на мусорный бак.

Из-за зеленого передвижного контейнера показалась темноволосая голова невысокой, полноватой женщины. Женщина обрушилась на Элоди с ругательствами на языке, который можно было бы принять за испанский в исполнении голландца, после чего с недовольным видом исчезла за дверью с надписью «CONCIERGE».

— Она сделала тебе выговор, что нельзя приводить мужчину в дом даже в качестве гостя, да? — поинтересовался я.

Элоди чуть не описалась со смеху, услышав мое предположение. Из чего я сделал вывод, что нет, женщина ругалась по другому поводу.



Если бы консьержка и возражала против приглашенных Элоди мужчин, то она тратила бы свое время впустую. Стоило нам закрыть за собой дверь, как Элоди впилась в мои губы, будто они манили ее, как помада в витрине магазина.

Видимо, она со всей серьезностью подошла к получению степени магистра экономики. Секс был для нее сродни модели построения бизнеса.

Мы быстро прошли стадию вывода активов, хотя и произвели всё с положенной тщательностью, затем миновали предписанный инструкцией этап исследования и развития рынка, после чего я получил предложение о размещении своего продукта в ее рыночной нише.

Я изо всех сил старался не ударить в грязь лицом и соответствовать высоким требованиям партнерши, для чего мне пришлось продемонстрировать весь свой потенциал. Вторжение на рынок в итоге привело к резким колебаниям, повлекшим за собой крах дутого предприятия, и мы, истощив ресурс в области продаж, сдали позиции.

— Я покажу тебе комнату, — сказала она, спустя секунд десять после того, как рынок обрушился.

Вот ведь как можно поубавить жару парню, только что воодушевленному оргазмом! Но я вынужден признать, Элоди вела себя куда более гостеприимно, чем тот агент по недвижимости.

И я таки поймал удачу за хвост! В моем распоряжении дешевая комната с окнами на юг, в самом центре города. Никакой уборки не требуется, потому как у Элоди договор с отцом, что подобные обязанности ложатся на плечи приходящей уборщицы. И у меня собственная кухня, что вселяло оптимизм, — уже давненько я никого не угощал своим фирменным блюдом «паста с сюрпризом» (сюрприз заключался в том, что я забывал посолить воду).

И вдобавок ко всему при малейших признаках утомления теоретическими науками Элоди приглашала меня к себе для ревизии ее программы расчетов.

La belle vie à Paris![96] — или как там?

Даже консьержка внесла свою лепту в мою новую, избавленную от многих трудностей жизнь. Оказывается, в тот день она ругалась на португальском. Те времена, что описаны в рассказах о комиссаре Мегрэ, когда в консьержи брали исключительно французов, давно уже канули в небытие. Теперь место смотрителей заняли люди попроще, эмигрирующие семьями из Португалии, дабы заработать денег на строительство дома на родине.

Мадам да Кошта с определенных пор не говорила с Элоди на французском, потому что, как и все остальные богатенькие жильцы, девушка не обращала на нее внимания. У Элоди была дурная привычка — выставлять вечером мешки с мусором на лестничную клетку. И когда по каким-либо причинам под ними образовывалась лужа, именно консьержке приходилось все это убирать.

Продуктивность мадам да Кошта на этой должности поражала воображение — со своей второй работы, где она трудилась в качестве уборщицы, консьержка бесплатно приносила чистящие средства. И раз в неделю — в ночь с воскресенья на понедельник — она с мужем и сыном устраивала настоящую клининговую атаку на холл и центральную лестницу, смывая с отштукатуренных стен всю скопившуюся грязищу. В результате холл с утра благоухал так, словно это был не жилой дом, а фабрика по производству лимонного сока.

Но это не мешало милейшей даме все остальное время вытравлять жильцов терпким душком, облаком выплывающим из ее каморки, где она жарила рыбу. Эта вонь просачивалась в каждую трещинку кирпичного дома, заползала в любой дверной проем. Ты сидишь в гостиной и смотришь телевизор, как вдруг тебе начинает казаться, что твою голову медленно погружают в ведро с теплым рыбьим жиром.

Я завладел симпатией консьержки потому, что говорил ей «бонжур», и делал это искренне. А еще потому, что я, как и она, не парижанин, даже не француз. Она очень внимательно следила за тем, чтобы вся почта, адресованная из-за рубежа, доходила до меня. А заодно и зарубежная почта, адресованная другим жильцам. Если на конверте красовалась иностранная марка, это письмо неизменно попадало мне в руки. Безусловно, я и не думал перечить. Обычно я потихоньку выползал из квартиры поздно ночью и осторожно распределял по квартирам почту, не предназначенную мне. Оно того стоило, чтобы быть у мадам да Кошта на хорошем счету.

Я не был единственным, кому Элоди демонстрировала модели по сбыту наличествующих у нее ценностей, но меня это не особо волновало. Даже когда сон не шел исключительно из-за ритмичных стонов, доносившихся из-за стены.

И слава богу, что мне не принадлежали эксклюзивные права на пользование! Однажды субботним утром, пока я изнемогал в ожидании эспрессо, медленно сочившегося из кофе-машины, в кухню вошел — кто бы вы думали? — Жан-Мари.

Не то чтобы я был раздет: буквально минуту назад натянул джинсы, но еще не успел их застегнуть. Нетрудно было предугадать вопрос, пронесшийся в мозгу шефа: где и с кем я спал?

Минутой позже в кухню вплыла Элоди, чью девственную чистоту нарушали лишь следы помады на губах и мужская рубашка, накинутая на голое тело. Не самый удачный момент…

— Доброе утро, папа. — Она поцеловала его.

— Доброе утро, Пол. — Меня она поцеловала тоже, чего обычно не случалось по утрам. Прищурившись, Жан-Мари взглянул на меня недобро.

— Папа, Пол, познакомьтесь, это Чико.

И тут явилось мое спасение в облике высоченного ангела: двухметровый латиноамериканский мачо типично модельной внешности: высокие скулы, волосы тщательно уложены гелем. Чико стоял абсолютно голый, с гордостью демонстрируя результат обрезания.

Было совершенно очевидно, кто кого только что поимел.

— Чико, дорогой, это мой папа. Почему бы тебе не пойти поискать что-нибудь из одежды?

Еще раз убедившись, что все имели счастье разглядеть его безупречный загар, Чико неторопливо удалился. Голову готов дать на отсечение, что он выбривал себе поросль между ягодиц.

— Пол, надеюсь, мы с Чико не очень потревожили твой сон?

— Чем бы это? — Я кинул взгляд на шефа, давая понять, что страдаю не меньше его. Тут мы заодно, шеф!

— Могу я… — На этом речь Жан-Мари прервалась. Он перешел на французский: — Нам надо поговорить, Элоди.

Десятилитровая кружка эспрессо уже томилась в ожидании меня. Добавив немного сахара, глоток за глотком, я приводил свое тело в движение, пока дочь с отцом шикали друг на друга, удалившись в коридор. Чико почему-то не вернулся. Может, столкнулся с неразрешимыми сложностями при выборе одежды?

Я пытался подслушать ссору, предвкушая открыть для себя несколько новых словечек, способных передать унижение, постигшее отца. Но, судя по всему, предметом ссоры послужил le dressing.

«Это что, своеобразный эвфемизм?» — терялся в догадках я.

«Чересчур много парней знают содержимое твоего гардероба» — в этом он упрекал свою дочь?

Она велела ему не совать нос в пространство ее гардероба — это все, что я понял. Вполне вероятно, ресурсы кредитной карты понесли существенный урон, и Жан-Мари желал получить обратно сумму, затраченную на пять новых пар кроссовок от Готье, сверкающих золоченой подошвой.

— У меня есть ключ, — сказал он.

Так, может, все, что он хотел, — разрешение заходить время от времени и примерять платья дочери?!

О чем бы ни шла речь, после непродолжительного обмена запугиваниями и протестами Жан-Мари удалился, а взвинченная Элоди вернулась на кухню, бурча под нос непонятные мне ругательства на французском.



Задолго до этого визита я и сам обратил внимание на ее dressing. Однажды, проснувшись среди ночи в ее кровати, я заметил неяркий свет из-под двери. Я встал, чтобы выключить его, но дверь оказалась заперта.

«Странно, — подумал я, — она что, думает, я претендую на ее нижнее белье?»

Но у меня не было ни единой мысли корить за это свою хозяйку. Я больше чем уверен, что таких роскошных условий большинство съемщиков и во сне не видели.

Я не мог больше сопротивляться искушению отправиться в кафе к Джейку и похвастаться тем, как удачно разрешился мой квартирный вопрос.



Джейк был впечатлен. Не столько тем, что я переехал жить к девушке, сколько тем, что она пересдала мне в аренду квартиру в муниципальном доме, оставив не у дел парижский истеблишмент.

В ту субботу занятия у Джейка заканчивались рано, и он вызвался показать мне «один из лучших магазинов Парижа». «Почему бы и нет?» — подумал я, рисуя в воображении магазин с самыми низкими ценами, где бесплатно подают пиво, а дресскод кассирш обязывает их быть топлес.

А в итоге это оказался замшелый книжный магазин, торгующий букинистикой.

Располагался он в средневековом доме с деревянным каркасом, прямо напротив Нотр-Дам. Внутри было довольно уютно: витала атмосфера чего-то старомодного, воздух наполнял запах старых книг, которые смотрели на тебя со всех сторон. Фолианты занимали практически все свободное пространство пола, карабкались вдоль стен и свисали с потолка, словно ссохшиеся летучие мыши. Все — исключительно на английском.

Джейк поприветствовал юную блондинку за кассой, которая почему-то показалась мне слегка обкуренной, и потащил меня в глубь магазина. Мы поднялись по узкой лесенке, всюду увешанной и уставленной все теми же книгами, служившими прямой угрозой здоровью, стоило чуть ослабить внимание за тем, куда ставишь ногу.

— Здесь не бывает много народу, — сказал Джейк. И я вполне понимал почему. Кто пойдет сюда, если только у посетителей нет намерения размозжить себе череп летящим на них четвертым томом запылившегося фолианта «За пределами истории: создание американской империи с мета-философской точки зрения».

Мы добрались до второго этажа, но ничто не предвещало снижения масштабов книжного нашествия. В ярко освещенной комнате с низким потолком пять человек сидели, взгромоздившись кто на подоконники, кто на стопки из энциклопедий.

Джейк представил мне этих людей как пишущую группу. Трое были из США, и по одному представителю от Великобритании и Австралии; двое мужчин и три женщины являли собой некую смесь эстетствующих клонов Джейка. Возраст присутствующих колебался от двадцати до тридцати пяти. Я был единственным, кто не держал в руках папку-скоросшиватель. Это бросилось в глаза всем, когда Джейк представлял меня своим товарищам.

Я уселся на «Кретинизм Вельзевула» и стал внимательно слушать даму, рассказывающую о романе, над которым она сейчас работает. Что-то о двух девушках, которые нашли себя, занимаясь мастурбацией. Я был бы не против сходить на такой фильм, но книжка — это было что-то. Дама прочла нам пару страниц, которые едва не вызвали у меня отвращение к сексу раз и навсегда. Согласно установленному ритуалу, мы должны были поделиться мнениями.

— Отличная идея, — сказал я, когда очередь дошла до меня. — Теперь все сходят с ума от этих модных романов для молодых женщин, да?

С поникшей головой писательница в отчаянии проговорила:

— Это не литература для молоденьких дамочек, это роман для женщин. Литература для молодых женщин — это всего лишь бессмысленная фраза, выдуманная маркетологами.

Слово «маркетологи» она произнесла с такой же ненавистью, какая, возможно, слышалась в голосе Саддама, когда он произносил имя Джорджа Буша.

— И тем не менее разумный шаг, — вставил я. — Женщины читают гораздо больше мужчин. Потребительский рынок будет шире.

Комната наполнилась коллективным стоном, все удрученно склонили головы.

Следующим папку из сумки достал Джейк и зачитал нам несколько стихотворений о встречавшихся на его жизненном пути вагинах. Все они, эти писатели, с увлечением рассказывали друг другу о собственных моделях сексуального поведения. Но, по моему скромному мнению, собравшиеся в последнюю очередь могли показаться сексуальными среди тех, кого я встречал в Париже. Во всяком случае, среди тех, кто не стоит в очереди за супом Армии спасения.

Творчество Джейка сводилось к набору поэм, описывающих акты его совокупления с женщинами самых разных национальностей, проживающих в столице Франции. На наш суд была выставлена одна из последних его работ — ода длиной в пятьдесят строк, повествующая о трудностях в общении с албанкой, — похоже, без злобных сутенеров не обошлось.

— Почему бы просто не заплатить девушке за труд и получить желаемое? — недоумевал я.

— Нет, не в моих принципах. Я никогда не плачу. Иначе в чем тогда будет заключаться поэзия?

— Тогда как насчет: «Петтинг будет вам наградой, заплатить чуть-чуть лишь надо»?

— Точно.

— Или: «За ее абдоминопластику, будь добр, выложи…»

— Пол, похоже, тебе самому несладко приходится. Не пойму, что за чушь ты несешь!

И тут Джейк рассказал всем, где я живу. Не только о месторасположении и оплате, но и о сексе как обязательном условии моего проживания.

Мастурбирующая женщина была повергнута в шок. Или ее охватила зависть.

— Это же спекуляция! Тебе известно, для кого предназначены эти дома?

Все присутствующие кинулись исступленно рассказывать о своих протекающих крышах, загаженных лестничных площадках, тараканах, ворах и никчемных зарплатах. В итоге я был выставлен чудовищем.

— Держу пари, отопление уже включено в арендную плату, да? — спросила австралийка.

— Понятия не имею, — признался я, пожав плечами в манере, свойственной парижанам.

Это-то их и довело. Еще только собираясь вздернуть плечи вверх, я уже знал, что это вызовет несравнимо большее раздражение, чем мои неловкие попытки раскритиковать их писательские способности.

Сначала меня вежливо попросили покинуть помещение. Затем послали по-взрослому.

Я благополучно добрался до первого этажа, не раскроив себе череп, и… чуть было не сбил с ног Алексу, когда открывал дверь магазина.

— Алекса…

Какая-то необъяснимая сила, как всегда, наделяла ее достойной восхищения красотой. Слегка зардевшись, она сдержанно чмокнула меня в щеку:

— Пол! Как ты?

— Что ты здесь делаешь?

— Ну, я ведь умею читать.

Я согласно закивал головой, не зная, что говорить дальше. Или, точнее, я знал, но никак не мог осмелиться.

Мы пошли в ближайшее кафе — в одно из тех, где грабят туристов, завышая цены, — и разговор завязался.

У Алексы все было в порядке. В этом она заверяла меня все десять раз, когда я подряд задавал один и тот же вопрос.

А как папа? Папа по-прежнему гей с разбитым сердцем, спасибо.

— Понятно. Господи, Алекса… в ту ночь…

— Это уже не имеет значения.

— А для меня имеет. Послушай. На мой взгляд, объяснения типа «я был пьян» служат достаточным поводом для оправдания. А что, если я скажу: «Я пребывал в состоянии комы»?

Алекса добродушно одарила меня улыбкой.

— Та женщина, должно быть, утащила меня домой под мышкой. Я совершенно не знаком с ней. И с тех пор ни разу ее не видел. Понятия не имею, чем мы занимались. Мне известно одно — я проснулся, а презерватив болтался у меня на…

— Презерватив? Так вы…

— Полагаю, что да. Но, честно говоря, наверняка знать не могу. Ходил к гипнотизеру, но он сказал, что не может отыскать даже подсознательных воспоминаний.

Еще одна честно заслуженная улыбка Алексы.

— Об этом лучше забыть, будто и вовсе ничего не было. Просто катастрофа.

— Хм-м… — Алекса решила сменить тему, спросив, где я сейчас живу.

И я поведал ей чудесную историю, приключившуюся со мной. Хотя мог бы и умолчать об Элоди.

— Ты получил эту квартиру в муниципальном доме благодаря своему коррумпированному шефу? — рассмеявшись от всего сердца, спросила она. — О, перестав наступать на собачьи какашки, ты стал настоящим парижанином!

Дразнящие искорки снова заплясали в ее глазах.



Еще один кофе, и вот мы уже мчимся на такси к ней. Густо поросший деревьями внутренний дворик, просторная квартира, под которую отдали весь верхний этаж в прошлом индустриального здания. Солнечный свет лился сквозь стену, сплошь состоящую из окон.

— Еще до развода здесь жили мои родители. Это была первая фотостудия моего отца.

— Ах ты, черт! Что же он здесь фотографировал, круизные лайнеры?

Однако мы не стали топтаться внизу, сравнивая площади наших квартир, а поднялись по металлической лестнице прямо в спальню Алексы. И тут я наконец увидел Алексу во всей красе. Обзор открывался отовсюду — стены были увешаны автопортретами, на которых она была изображена нагой.

Алекса скинула одежду, и перед моим взором предстала живая версия. Все, что рисовало мое воображение, было теперь перед глазами, подслащенное ароматами и нежностью и — наконец — чувствами.

Нам предстояло узнать самые незначительные особенности друг друга, провести, целуясь, бесконечно долгое время, даря друг другу с каждым выдохом последние глотки воздуха…

Алекса была из тех, кто с удовольствием дарит прелести своего тела, нежели требует благоговения со стороны мужчины. Она шептала мне всякую всячину на французском, в то время как Элоди на безупречном английском отдавала приказы.

— Да-a, вот та-а-ак… — Напеваючи, она подсказывала мне, что доставляет ей наибольшее удовольствие.

— Оооооо… — вздыхал я, словно ощутив на себе действие рекламируемых массажеров для ступней.

Обычно, когда уже все расслаблены и молчат, мне казалось, надо как-то пошутить, но в этот раз я не мог произнести и слова.

Мы молча лежали на ее пуховом одеяле и истекали потом. Кстати сказать, одеяло не было ослепительно-белого цвета, а ближе к светло-оранжевому, и мне от этого стало по-домашнему уютно.

— Пол? — Алекса нарушила тишину лишь спустя две-три минуты. — Что ты думаешь, если…

Да, она хочет предложить мне переехать! Я ни секунды не буду терять и сразу же соглашусь. Кроме того, соглашусь выполнять и кое-какую работу по дому.

Хм! Может, я смогу еще раз пересдать свою комнату в квартире Элоди? — возникла у меня идея. Тогда это уже будет субсубаренда…

«Требуется жилец мужского пола для заселения в квартиру, где проживает дама, и в вагину этой самой дамы. Центральное отопление, великолепное месторасположение (квартира тоже неплоха, к слову)».

Теперь все, что мне оставалось сделать, — отыскать аббревиатуры для составления объявления на французском.

ДЕКАБРЬ: Да хранит Господь французскую кухню!



Привыкнув к французской кухне, я изо всех сил пытаюсь скучать по английской еде



Во французском языке слово «self»[97] обозначает «ресторан самообслуживания». На самом деле забавно, что один человек отождествляется с дешевым кафе, в то время как французы считают, что вся Франция — это один большой ресторан изысканной кухни.

Однако, несмотря ни на что, все вышесказанное вполне соответствует действительности, потому как хоть французы и не хотят, чтобы о них так думали, но они любят рестораны быстрого обслуживания. Они твердят всему миру, что питаются исключительно фуа-гра и трюфелями, но огромный процент жителей Франции проводят выходные и время, отведенное на ланч, впившись зубами в гамбургер.

А все оттого, что в ресторанах быстрого обслуживания персонал ведет себя именно так, как этого хочется французам: служащие одеты в униформу, повторяют набор вежливых приветствий, аккуратно укладывают салфетку на ваш поднос, что как нельзя лучше сочетается с любовью французов к церемониям. Нравится вам или нет, а поход в такое заведение — это целое кулинарное событие.

Любовь французов к подобным событиям настолько велика, что они превращаются в настоящих безумцев, когда отправляются в boulangerie[98] купить хлеб. Boulangerie — единственное место в целом мире, находясь в котором француз готов безропотно отстоять в очереди. Нет, я ошибаюсь: терпеливо стоять в очереди французы еще могут, желая купить сигареты в tabac.[99] Но это только лишь из-за страха быть порванным на кусочки, если вдруг рядом окажется кто-то, страдающий никотиновой ломкой.

Каждый визит в мою boulangerie поистине был событием. Обычно работали сразу три-четыре женщины, вернее, не работали, а выпихивали друг друга из-за тесного прилавка. Они все разом мчались исполнять мой заказ, а потом сами же создавали очередь, только чтобы сообщить той, что на кассе, владелице магазина, сколько я должен заплатить. Каждый раз, когда я приходил за багетом, тот, кто меня обслуживал, и сама владелица имели исключительное право придавить багет посередине, как будто у них была наркотическая зависимость от того хруста, который при этом раздавался. Если же я покупал пирог, то мог прождать целых пять минут, пока коробку с особой осторожностью и любовью перевяжут упаковочной лентой. Иногда из своей рабочей каморки выглядывал пекарь посмотреть на этот ритуал, но из-за прилавка его тут же выдворяла жена, чтобы, не дай бог, он не насыпал муки ей на кассу. Среди всего этого хаоса люди почтительно ждали и неспешно продвигались вперед, несмотря на то что порой очередь растягивалась на многие метры. Казалось, парижане таким образом выражают глубокое уважение существующей системе просто потому, что это было частью ритуала, связанного с едой.



Судя по всему, я не выказывал должного уважения подобным ритуалам.

— Тебя на самом деле не особо интересует еда, ведь так? — Как будто с целью убедиться, что я расслышал вопрос, обнаженная женская грудь уткнулась мне в ухо. — Я тут готовлю чудесный raclette,[100] а ты совершенно безразличен.

Эти разглагольствования принадлежали Элоди, решившей привнести свой колорит в церемонию приготовления французских блюд, — обнаженная, она нацепила лишь трусики танга и ослепительную улыбку. Несмотря на то что за окном стоял ранний декабрь, ни единой мурашки на ее теле не проглядывалось, хотя само тело очень даже проглядывалось. Оказывается, центральное отопление все-таки было включено в арендную плату, потому-то Элоди и оставляла его постоянно включенным — при такой температуре хождение по квартире голым было единственным способом избежать теплового удара.

Я сидел в благопристойном одеянии — на мне были шорты и футболка, — со стаканчиком охлажденного apremont, бодрящего белого вина родом из горного района Савойи, которое отлично сочетается с любыми сырными блюдами. Это был уже третий бокал, возможно, именно поэтому все валилось у меня из рук при каждой попытке собрать агрегат, необходимый для приготовления «чудесного raclette».

Grand magasin (универмаг), располагавшийся неподалеку от дома Элоди, мог похвастаться богатым ассортиментом самых причудливых кухонных принадлежностей во всем Западном полушарии. Там продавались наборы éclade[101] с помощью которых можно было готовить мидии вертикально (да-да, вертикально) и без единой капли воды, как это принято на западном побережье Франции. Имелись также мини-наборы для raclette, представляющие собой решетки с маленькими сковородками, на которых плавился сыр раклет. (Потом этим сыром необходимо было покрыть слой отваренного картофеля.) Были и большие по размеру наборы, которые могли растопить огромный кусок сырной головки, предварительно нарезанной на тонкие кусочки чем-то вроде лезвия гильотины. Неудивительно, что во Франции инженеры получают отличное образование: чтобы приготовить элементарный ужин, ты должен иметь диплом в области промышленного дизайна!

Я всячески пытался понять принцип работы этого устройства, изо всех сил стараясь уберечь собственные пальцы. (Элоди купила ломоть сыра величиной с половину колеса микролитражки.)

— Ты больше хочешь арахисовое масло, а?

Арахисовое масло? Если я не поддержал собственное государство, то только потому, что только что прошелся по руке острыми зубцами, предназначенными совершенно для другого — удерживать сыр в нужном положении. Теперь я с ужасом разглядывал собственные пальцы, теряясь в догадках, какой из них отвалится первым.

— Или, может, открыть банку консервированного лосося?

— Нет. Элоди, слушай, я и правда небезразличен к тому, что у нас выйдет на ужин. Но сомневаюсь, что рецепт предполагает наличие ампутированных пальцев или отварной груди. Почему бы тебе не заняться этим капканом для медведя, пока я пригляжу за картофелем?

Мысль об ошпаренной Элоди показалась мне куда хуже той боли, что пульсировала сейчас у меня в пальцах. Я уже видел, как втираю крем в покрытую волдырями кожу девушки. И я знал, к чему это приведет.

— Да уж, это единственное, на что вы, англичане, способны на кухне. Ведь вы варите все, что попадется под руку.

— Ничего подобного! Это предрассудок из прошлого. С тех пор английская кухня ушла далеко вперед.

— Английская кухня? И что же в ней изменилось за последнее время?

— Мы больше не варим продукты, мы готовим их в микроволновке.

И все же мы поменялись с Элоди ролями. Она сидела за столом, а я проверял готовность картошки.

Безусловно, готовить ужин в компании девушки, прикрытой лишь двумя сантиметрами ткани, было крайне приятно, но я бы предпочел, чтобы этой девушкой была не Элоди. Я бы даже получил большее удовольствие, будь Элоди одета. Но загвоздка состояла в том, что Алекса не предложила мне перебраться к ней.

Вопрос, столь взволновавший ее в ту минуту, был не о нашем совместном проживании. Ее интересовала моя точка зрения на вопрос: «Способны ли люди, разговаривающие на разных языках, найти понимание?» А я подумал: «В интеллектуальном плане или…?»

Наткнувшись в ответ на мое ошеломленное, приправленное разочарованием молчание, Алекса, возможно, стала еще больше сомневаться в том, что ее волновало.

Однако теперь мы более-менее официально стали парой, хотя и жили раздельно. Я же изо всех сил изворачивался, отказываясь от приглашений Элоди заглянуть к ней в комнату. Объявив, что встречаюсь с девушкой, я раззадорил ее еще больше: она продолжала предлагать мне постельную аэробику, а по квартире расхаживала в том же, что оказывается на девушке в примерочной кабинке магазина белья. Она искусно изображала ярость при каждом моем категорическом отказе, но сомневаюсь, что это заботило ее на самом деле. Не уверенность в своих силах — это не про нее. Элоди продолжала приводить парней, вид которых ввел бы в экстаз поклонниц журнала «Vogue».

— Merde!

Похоже, ее постигли те же трудности в общении с этим замысловатым устройством, что и меня, с той единственной разницей, что ампутация угрожала не моим пальцам, а ее груди.

— Почему бы тебе не пойти и одеться, пока я не закончу с этим.

— Чертов аппарат! — Дав волю эмоциям, Элоди отшвырнула полусобранное приспособление и осушила мой бокал вина. Похоже, смена гардероба в ее планах не значилась, и это было досадно, принимая во внимание скорый визит Алексы. Могу предположить ее удивление, когда в лице моего арендодателя она увидит сексапильную нудистку, а не занудную студентку, как я ей описал.

— Я пойду и принесу тебе что-нибудь, да? Только скажи, что ты хочешь надеть.

— Что? О! Нет-нет, все в порядке. Я сама оденусь.

Я быстренько проверил все остальное, что значилось у нас в меню. Листья салата — свежего, а не из пакета — уже вымыты и лежат в холодильнике, завернутые в бумажное полотенце. Их нужно рвать руками — ни в коем случае не резать! — на такие кусочки, чтобы было удобно положить в рот, не прибегая к ухищрениям с ножом. Во Франции резать салат, когда он уже оказался у вас на тарелке, смерти подобно.

Потом я принялся за заправку, глядя в рецепт Элоди: одна столовая ложка уксуса, в котором должна раствориться соль, чайная ложка горчицы, три столовые ложки оливкового масла. Но готовить по ее рецепту было невозможно, ведь она прибегала к физическому нападению, стоило мне чуть отклониться от написанного.

— Нет, соль должна быть в уксусе. Соль в уксус! — Элоди с силой сжала мою руку. — Подожди, пока не растворится. Подожди! — На кухне она была такой же властной, как и в постели.

Две дюжины тончайших ломтиков ветчины были уложены в форме веера на огромной тарелке, словно карты в покере. Они были темно-красного цвета, местами почти черные. Уверен, что в местном супермаркете у себя в Лондоне я бы не увидел такую ветчину на прилавке. Ее уже давно выкинули бы, посчитав, что она вот-вот сгниет, но Элоди уверяла меня, что ветчина превосходная, а мне ой как не хотелось перечить ей. На кухне еще была сырная тарелка, которую я, проявив неразумность, пытался поставить на время в холодильник.

— В холодильник? Мы не кладем сыр в холодильник! Это убьет его!

Сомнений нет: Элоди была убеждена, что бактерии имеют право на собственную жизнь и размножение.

Единственное, что меня и правда волновало, был десерт. Это был мой typiquement anglais[102] вклад в меню, но я все еще сомневался, будет ли он иметь успех, хотя мне стоило большого труда раздобыть все ингредиенты.