– Вы, отроки! А ну-ка, живенько присели на пол рядом с тем вон симпатичным дядькой, у которого рожа опухши…
Те повиновались. Зайдя за спину теперь уже Лешему, так и сидевшему в незыблемой позе возглавлявшего какой-нибудь партейный форум старых времен первого секретаря обкома, в три секунды охлопал по карманам, по всему телу.
– Да нет у меня ничего, – мрачно сообщил Леший. – Годочки не те – с дурой под полой бегать…
– Вижу, – сказал Лихобаб. – Итак, диспозиция следующая… Вы там, в уголке, несвятая троица… Сидеть смирненько и не рыпаться. Ушибленному позволяется стонать и скулить, но благолепно, тихонечко, без подвываний…
– Не дождешься, – пробормотал Маича Петрович.
– Ну и ладушки… Начнем саммит? – он мельком глянул через плечо Смолина: – Девушка, я вижу, в норме, пусть поплачет чуток, это полезно…
Он, не глядя, ловко придвинул ногой стул и сел на него в паре метров от Лешего, по другую сторону стола. Положил карабин поперек колен, вроде бы небрежно придерживая его только кончиками пальцев правой руки – но видно было, что расслабленность эта мнимая.
«Ловок, черт», – уважительно подумал Смолин тоже присаживаясь поодаль от стола.
– Ты хоть и Леший, но лесовик из тебя, прости, хреновый, – сказал Лихобаб спокойно. – Маича еще куда ни шло, с ним в случае чего пришлось бы повозиться, а вы, остальные, по тайге так, в жирных кавычках, «крались», что я вас засек быстренько, еще и не отъехав от деревни толком. Ну, привязал коня с псиной, вернулся послушать, о чем вы с моими гостями толковать собрались… Интересно. Леший, я тебя предупреждал?
– Ни хрена подобного, – мрачно сказал Леший. – Ты мне говорил: мол, не шатайся поблизости… А предупреждать не предупреждал, чего не было, того не было.
– А не один ли черт?
– Не скажи, – с той же мрачной серьезностью ответил Леший. – Одно дело – говорить, то есть сотрясать воздух разнообразным пустыми словесами, совсем другое – предупреждать внятно и по всем правилам…
– Понятно, – усмехнулся Лихобаб. – Тонкостями пытаешься прикрыться? Жить охота?
– А кому неохота?
– До чего вы мне надоели… – сказал Лихобаб, морщась и поматывая головой. – Ну как тебе, обормоту, объяснить, что не ищу я никакого энкаведешного золота?
– Ну? – осклабился Леший. – То-то и Вася, нарядившись привидением, к бабке ходил, то-то ты по тайге рыщешь, как жаждущий случки топтыгин… Нечего тут искать, кроме…
– Ох…
– А чего тут охать, – сказал Леший. – Я ж не дурак, это у меня просто рожа такая… Ладно. Твоя взяла. Говори, чего хочешь.
– Честно говоря, хочу я положить вас всех пятерых подальше от деревни, чтобы зверье быстренько объело… Самый простой способ, чтобы вы мне докучать перестали…
– А за что? – спросил Леший (вроде бы невозмутимый, но напрягшийся, Смолин видел, как сапер над хитрой миной). – Что мы кому сделали? Никого и пальцем не тронули, стекла на пять копеек не раскокали. Пока что твой Васька окаянствовал, вон потолок тебе картечью изнахратил да Маичу Петровича самым зверским образом отмудохал…
Поскольку Лихобаб молчал, встрял Смолин. Сказал с ухмылочкой:
– Гнилуху толкаешь, Леший. Верю, что ты давненько не бывал у хозяина, но ведь должен помнить наше все – уголовный кодекс. А что там про такие коллизии прописано? Не бывает ни смягчения, ни послабления, ежели преступление не совершилось по обстоятельствам, не зависящим от исполнителя… Как про нас с тобой, ага?
– Вот именно, – подтвердил Лихобаб. – И растолкуй ты мне, умник, что нам мешает всю вашу кодлу положить со свинцом в организме? Или ты меня гуманистом считаешь? Зря…
– Водяной, – сказал Леший даже с неким подобием усмешки (именно что подобием, на безмятежную, настоящую эта гримаса все ж не вытягивала). – Людей мочить – дело серьезное, уж ты-то понимать должен. Мочкануть-то нетрудно, а что потом?
Лихобаб прищурился:
– А ты думаешь, у меня привидения по ночам под окнами толкутся? Знаешь, сроду не бывало…
– Я не про то. А как всплывет? Если ты давненько сидел в соседней комнате, слышал, поди, как я Васе объяснял про спаянность? Нету ее в вас, милый, ну нету, и весь сказ… Ты, да Вася, да еще девочка – вы не команда, вы сами по себе, на трех делится ваша кодла, а не из трех состоит… Смекаешь? Мало ли что в будущем стрясется, мало ли кто проговорится… Не хватит у вас способности это на себе всю оставшуюся жизнь таскать, поверь моему жизненному опыту…
– А у тебя бы хватило?
Леший поежился:
– Я так, теоретически… Рассуждаю вот…
– Иначе говоря, жить хочешь?
– А ты нет?
– Понятно… – протянул Лихобаб, поглаживая приклад карабина. – А предположим, попадаешь пальцем в небо? И ношу эту мы как-нибудь снесем? Леший… Ты, часом, попросить не хочешь? Поумолять, чтоб не мочили?
– Не дождешься, – угрюмо сказал Леший. – Сроду раком не вставал и сейчас не буду. Мочканешь – значит, судьба такая. На коленях подыхать не буду…
– И за них решаешь? – Лихобаб показал большим пальцем за спину, где помещалась троица.
– Маича Петрович – человек немолодой, – отозвался Леший, – тех же убеждений. Ну, а ребятки… Мое воспитание. Крепенько вдолблено: если и помирать, то не раком или в иной неприглядной позе, а гордо держа голову. Ты к ним приглядись, приглядись. Похоже, что они скулить начнут?
Лихобаб не повернул головы, но Смолин присмотрелся. Походило на правду: оба племянничка сидели с видом бледным и угнетенным, но что-то не походили на слабаков, способных скулить на коленках…
– Хорошо воспитал, – сказал Леший с некоторой даже ласковостью, как мог бы охотник отозваться об идеально натасканной собаке. – Убить убьешь, но не согнешь и не поломаешь…
– Еще немножко – и я хлюпать начну от умиления… – сказал Лихобаб. – Ну, а если мы демократическим образом все решим, путем открытого голосования? Вася?
Без особых раздумий Смолин сказал то, что думал:
– Не стал бы я руки пачкать…
Лихобаб оглянулся:
– Инга, вы как? Успокоились? Что думаете?
Она рывком вскинула голову с непросохшими на щеках слезами, отозвалась со всхлипом:
– Пусть катятся… – и уточнила, куда словечками безусловно не входившими в курс университетского образования.
– Гуманные у меня присяжные заседатели… – сказал Лихобаб насмешливо. – А если я их не послушаю?
– Значит, не послушаешь, – сумрачно отозвался Леший.
– Ну ладно, – сказал Лихобаб. – Вот тебе итог, громко и внятно. Коли уж цепляешься к формулировкам, изволь… На сей раз отпускаю. Забирай свою кодлу, забирай битого и топай в лихорадочном темпе к «уазику». Ага, к нему. Вы его, шпана, не только не замаскировали толком, но даже в более-менее укромное местечко загнать не смогли, он там торчит, как галоша на белой скатерти. И вот тебе формулировка: если еще раз появитесь в моем районе, получите пулю. Неважно, кто появится, ты сам или твои архаровцы. Что понимать под «моим районом», тебе дополнительно растолковать или сам знаешь?
– Сам знаю, – сказал Леший, глядя в стол.
– Еще раз повторяю для надежности. Мой район – это все, что находится в Куруманском и Пижманском районах вне населенных пунктов.
– Очень мило, – проворчал Леший. – Это что ж, теперь по грибы-ягоды и не сходишь, чтобы ты из-за куста в спину не залепил?
– Не придуривайся, – хладнокровно отрезал Лихобаб. – Прекрасно ведь понимаешь, какие ситуации я имею в виду? Когда вы не с лукошком за грибами ходите, а со стволом подмышкой или за пазухой подсматриваете за мной, за моими друзьями, вообще без дела шляетесь по моим местам. Теперь все предельно ясно обозначено, а? Не слышу?
– Ясно…
– Больше душеспасительных бесед не будет. Слово даю. Если что – прилетит свинец в медно-никелевой оболочке неведомо откуда – и весь сказ… Договорились?
– Договорились…
– Ну, тогда мотайте отсюда, кладоискатели… Что ты ждешь? Чтобы я еще вам и стволы вернул? Леший, я что, на идиота похож? Обойдешься… Ну?
Он стоял неподалеку от двери, положив карабин на сгиб локтя в лучших традициях голливудских фильмов, а кладоискатели один за другим, угрюмой вереницей тянулись мимо него: Маича Петрович, с распухшей физиономией вурдалака, прошмыгнул, ни на кого не глядя, морщась от боли, оба племянничка, наоборот, на прощанье зыркнули-таки звероватыми взглядами типа «еще посчитаемся». Леший, как и следовало от него ожидать, прошествовал с гордо поднятой головой. «Следовало отдать ему должное, – подумал Смолин, – мужичок не из слюнтяев…»
Лихобаб бесшумно выскользнул следом – наверняка хотел убедиться, что разбитый противник организованно отступает, а не замыслил реванш (хотя какой может быть реванш в такой ситуации?). Оставшись тет-а-тет с Ингой, Смолин подошел, присел на краешек постели, погладил случайную спутницу жизни по голове и спросил со всем участием:
– Сильно испугалась? Ты прости, не было времени за всей этой каруселью тебя утешать…
– А меня не надо утешать, – сказала Инга, гордо выпрямившись. – Я в порядке. Я как-никак репортер, ко всему нужно быть готовым, мало ли куда и к кому еще забросит…
Голос у нее порой предательски подрагивал, мордаха была в засохших дорожках от слез, но она старательно держала марку, чем вызвала внутреннее одобрение Смолина, в воспитательных целях так и не переведенное в устные комплименты.
– Молодец, – сказал он, взъерошив ей и без того растрепанные волосы, – настоящая боевая подруга бродячего антиквара…
– Яковлевич! – позвал его Лихобаб из сеней. – Пойдем почирикаем на утренней прохладе?
Следовало ожидать… Смолин вышел, оставив ружье в комнате. На улице было почти светло, прохладно и пронзительно тихо.
– Ушли? – спросил Смолин.
– А что им остается… Леший мужик умный.
– Думаешь, отвяжется?
– Да нет, конечно. Но ходить будет на цыпочках и мельтешить под носом не станет.
Как-то не тянуло вдумчиво выспрашивать, всерьез Лихобаб давал обещание или просто припугнул. Совершенно не тянуло Смолина лезть в чужие непонятные дела, которые он собирался вскорости оставить далеко за спиной…
Искоса глянув на него, Лихобаб усмехнулся:
– Значит, и ты, Вася, ищешь золотишо? А на вид вроде мужик серьезный, обстоятельный и умом не обижен… Такие клады искать – все равно что иголку в стоге сена…
– Да не ищу я ничего, – сердито сказал Смолин.
– Ну? – иронически бросил Лихобаб. – Может, ты и впрямь мирный газетный фотокор? У которого при себе нет никаких хрупких профессиональных причиндалов, над которыми настоящий фотокор трясется?
– Я – мирный торговец антиквариатом, – сказал Смолин, подумав. – И мне, в самом деле пришлось делать ноги из Предивинска… потому что одна тамошняя сука вздумала мне подсунуть гнилой товар, а когда я это обнаружил, пытались примитивно отобрать деньги… Вот тебе и правда, она же истина. Ну да, я нашел энкаведешников. Тех самых. Обрыв речка подмыла… А когда ты рассказал про бабку… Согласись, глупо было бы не устроить от безделья маскарад. Ни прибыли, ни убытку…
– И что бабка?
– Чудит бабка, – сказал Смолин.
– Понятно… Ну а что, дальше искать будешь?
Смолин повернул голову и глянул ему в глаза:
– Что, будешь и меня предупреждать? В тех же формулировках?
– Да нахрен ты мне сдался, откровенно-то говоря, – сказал Лихобаб лениво. – Я золота не ищу, мне оно без надобности. Берись, коли охота. Считай, что я тебе выписал лицензию на мой район… про который ты уже слышал, так что границы представляешь. Только с одним-единственным условием…
– Половину?
– Ох, Вася, мало мне было Лешего… Условие будет такое: если ты, болтаясь по тайге, найдешь что-нибудь другое, немедленно дашь мне знать. Антиквар, говоришь? Это где-то даже и хорошо, имеешь, надо полагать, некоторый опыт обращения с находками…
– Что – другое?
Лихобаб, щурясь, пускал дым колечками.
– В сорок четвертом в этих местах упал самолет, – сказал он наконец. – «Б-25» «Митчелл». Американский легкий бомбер, лендлизовский. С Аляски перегоняли. Ты ведь в курсе, что в войну через нашу губернию проходила трасса перегонщиков?
– Обижаешь. Всякий антиквар – историк немножечко, или, вернее говоря, краевед…
– Ну вот, – продолжал Лихобаб, – тогда должен знать, что самолеты иногда падали, пропадали, отысканы далеко не все… Тем более что искали не всегда старательно.
– Слышал. Брильянты какие-нибудь?
– Горе ты мое, – поморщился Лихобаб. – Ну откуда брильянты… да и вообще что-то ценное на стандартном военном самолете с Аляски? Тут все гораздо интереснее пошлых брильянтов и прочего мусора… Понимаешь, перегонщики почти всегда были наши, но на том бомбере летел американец. Штурман. Зачем-то именно так понадобилось… У американца был папа – в те времена мелкий бизнесменчик. Только с тех пор прошло шестьдесят с лишним лет. Семейка здорово поднялась – нефть, авиастроение и все такое прочее. Короче говоря, двоюродный внучек того штурмана сейчас – сенатор США, крепкий миллионер и парень с амбициями, намеренный прыгнуть еще выше. Если самолет найдут и останки героического дедушки торжественно перевезут в Штаты для подобающего захоронения в Арлингтоне, это… Объяснять дальше?
– Не надо, – сказал Смолин. – Кумекаем кое-что насчет буржуазных нравов загнивающего Запада. Если самолет найдут, для означенного сенатора это будет охренительный пиар – причем даже особо тратиться не придется… Я правильно понимаю?
– Правильно, – кивнул Лихобаб. – А с нашей стороны, соответственно – добрая услуга. Американ, конечно, может потом оказаться неблагодарным, но это еще не есть факт… Такой вот расклад, такая вот большая политика…
– Слушай, – сказал Смолин. – Я, конечно, циник… А подсунуть американам фуфло, что, нельзя? Мало ли на свете скелетиков и черепушек?
– Не пойдет, – серьезно сказал Лихобаб. – Нация коммерсантов, сам понимаешь. Анализ ДНК, восстановление лица по черепу и прочие контрольные предосторожности. Самолет нужен настоящий, тот самый. Даже если его при падении разнесло взрывом, все равно останется достаточно… Он где-то здесь… может, чуть севернее, но уж никак не южнее.
– А почему б тебе все это не растолковать Лешему?
– Потому что он не поверит, провинциальный придурок, – сердито сказал Лихобаб. – Он мужик умный, но такие мотивы – за пределами его дикарского понимания. Самолет и большая политика у него просто в мозгах не укладываются. А вот золотой клад в четыре пуда… Вот это для него очень жизненно и убедительно.
– Очень похоже… – сказал Смолин. – А ты-то в этой истории с какого боку?
– Да предложили подхалтурить, я и согласился. Не хочется на пенсии сидеть, скукота…
Смолин покосился на него, но свои мысли и замечания оставил при себе. Подобные комбинации крутят не частные лица, а государство – абсолютно нехрен делать что бы то ни было в этой игре частному лицу. А значит, нужно держать язык за зубами, вообще держаться подальше от этих мест. Не стоит человеку его веселой профессии, то и дело балансирующему на краешке закона, как кошка на заборе, быть рядом с теми местами, к которым проявлен державный интерес…
– В общем, если что…
– Я понятливый, – сказал Смолин. – Непременно. Лично мне этот твой бомбер вместе с героической девушкой из «айр форсиз» решительно неинтересен.
– И девочке своей не говори, ладно? Современные журналисты – это такая засада… Мне лишняя огласка ни к чему пока.
– Понял, – сказал Смолин.
– Ну вот и ладненько, – потянулся Лихобаб. – Пойдем, чайку поставим? Часов в восемь утра подскочит парнишечка из Курумана, привезет того-сего, с ним в Куруман и доедете, как белые люди. Не ловить же попутку на трассе, если есть оказия…
– Спасибо, – сказал Смолин.
Он вообще-то не сомневался, что этот лихой мужичок самым хладнокровным образом использовал их с Ингой как наживку, как приманку, как живца, чтобы поймать Лешего, – но своими догадками делиться, понятно, не стал. Такова се ля ви. Сам он в подобной ситуации тоже не маялся бы излишним гуманизмом. Жизнь наша, за хвост ее и об пень, сложна и неоднозначна. В конце-то концов, кое-каких сложностей, может, и удалось бы избегнуть, не полезь Смолин к сумасшедшей бабке в роли симпатичного привидения без мотора, – а это-то все и усугубило…
Часть вторая
Пришел король шотландский…
Глава 1
Безделушечка на лавочке
Вроде бы и почтенных годов человек, – сказал Кот Ученый, – а не можешь без того, чтобы не вляпаться в дурные приключения.
– Хоть вы не подкалывайте, Штирлиц… – усмехаясь, ответил Смолин и налил себе еще пивка. – Я в дурные приключения не вляпывался, они сами меня нашли. Кто ж знал, что этот провинциальный мышонок от безденежья начнет кидалово устраивать… А приключения, между прочим, получились не дурные, а толковые.
И с удовольствием отпил холодного пивка, взял за хвост приличных размеров креветку и принялся ее шелушить.
Великая все-таки вещь – цивилизация. Даже если она, как сейчас, предстает в облике райцентра Курумана, бывшей купеческой столицы в веке девятнадцатом, основанной ненароком (как большинство сибирских городов) заезжими казаками. Не Рио-де-Жанейро, конечно, и даже не Шантарск – тысяч тридцать жителей. Зато ввиду близости золотых приисков и леспромхозов имеются и гостиницы, и относительно приличные ресторанчики, и даже развлекательный центр, не столь уж и убогий – ну, и тружениц постельного фронта высвистеть нетрудно, если кому надо. На некоторых улицах есть и асфальт. Одним словом, после таежного бродяжничанья Куруман предстает форменным центром цивилизации, пусть даже она ограничивается пивом с креветками да верандой неплохой кафешки, пышно поименованной «Эльдорадо». Отчего-то в Сибири обожают это название и применяют его к чему попало, вплоть до мастерской по починке мобильников (Смолин собственными глазами лицезрел таковую вывеску в Предивинске).
Цивилизация, в общем. Расположились на помянутой веранде за обширным столом из неподъемных сосновых плах, довольно-таки неплохо отделанным, – Смолин в роли отца-командира, Шварц с Фельдмаршалом, увязавшийся с ними Кот Ученый и, наконец, Инга, в новеньком платьице, купленном Смолиным уже здесь, судя по бодрому и веселому виду, окончательно оклемавшаяся от недолгих жизненных передряг.
– Шутки-то шутками, – сказал Шварц, поблескивая неизменными терминаторскими темными очками, – а надо подумать, как этому предивинскому козлику рога пообшибать… Машину заберем без проблем, я туда отправил Евгешу с двумя ребятками из его охранного… ну, а как с козликом?
– Знаешь, что самое смешное? – сказал Смолин серьезно. – По-моему – никак… Чисто по-человечески, на эмоциональном уровне, обидно, конечно, так и тянет настучать по организму… Чтоб впредь не допускал. Но если подумать рассудочно… Мы ж не мафия, в конце-то концов, которая, кровь из носу, обязана непременно поймать обидчика и в бетонные сапожки его, болезного, обуть, чтоб поплавал вертикально вниз… Ну, козел сраный. Ну, надо бы ребра посчитать. Но на кой черт нам тратить время, фантазию и ресурсы, чтобы малость починить ему организм? В Шантарске он в жизни не появится больше, чует мое сердце. Себе дороже выйдет. Зачем нам лезть в прямую уголовщину? Вот если бы он нам в Шантарске гадил, выделывался, какое-то препятствие представлял… Да пошел он!
– Добрый ты, боярин… – проворчал Шварц.
– Вот уж ни капельки, – осклабился Смолин. – Что ты, меня не знаешь? Я не добрый, я рациональный и практичный. И точно тебе говорю – очень уж нерационально будет тратить время и силы на этот гнилой элемент из глухомани… Я не прав?
Все молчали.
– Да прав, пожалуй, – нехотя согласился Шварц. – Все равно, не кошерно как-то оставлять без последствий…
– Это в тебе молодость играет, – сказал Фельдмаршал. – А ежели с точки зрения рационализма, то шеф кругом прав…
– Я такой, – кивнул Смолин, выуживая из кучи очередную креветку, оглядел ее со всех сторон и задумчиво протянул: – И еще один нюанс, ребятки. Некогда нам заниматься козликом еще и оттого, что в этом районе у нас неожиданно обозначились соблазнительные интересы… Вот о них нам и следует в первую очередь думать, судари мои, а не играть в вендетту по-корсикански…
– Думаешь, стоит поискать золотишко? – вопросил Кот Ученый.
– А ты так не думаешь? – усмехнулся Смолин. – То-то примчался, бросив абитуриенточек в мини, которые ради пятерочки, как девицы современные, на все готовы… Золото манит нас…
– А вдруг прокатит? – сказал Кот Ученый с определенным кладоискательским азартом в глазах. – Ты ж сам уже все решил, а?
– Каюсь, каюсь… – сказал Смолин. – Дел у нас невпроворот, на нас висит и броневик, и, что грустнее, майор Летягин, коего еще предстоит талантливо окунуть в лужу, благо кое-какие наметочки есть… Однако я так прикидываю, и то и это может деньков несколько подождать. Не горит, в конце-то концов. Смотаетесь в Шантарск, привезете аппаратуру – и денек-другой побродим по этой самой Касьяновке. Благо, как выяснилось, деревенька окончательно заброшена лет двадцать назад, там теперь одни суслики с филинами обитают, а они конкуренцию составить не способны по глупости своей… Попробуем. А вдруг чего и надыбаем? Расходы минимальные, зато возможный прибыток…
– Да ясно, нечего нас уговаривать… – фыркнул Кот Ученый.
– Я не уговариваю, Вадик, – сказал Смолин. – Я рассуждаю вслух, рабочее совещание провожу, только и всего… Светлые мысли у меня давно появились – у меня ими голова набита, скажу без ложной скромности… Короче, так. Могилку с бывшими энкаведешниками мы торжественно и с шумом сдаем государству, – он улыбнулся во весь рот, не без цинизма. – Благо, если откровенно, нам от нее никакой пользы. Ну, предположим, соберем мы там еще несколько значков, кокард, погонов и прочего… Цена этому на фоне громадья наших планов мизерная. Поэтому побудем филантропами и бескорыстными краеведами… Короче, так. Шварц с Фельдмаршалом обеспечивают аппаратуру, и мы втроем плотно занимаемся Касьяновкой. Вадик едет с ними в Шантарск, где незамедлительно отправляется на Дзержинского в ГБ и радостно орет с порога: «Мужики, а вы знаете, что ваши наконец объявились?» Они Вадика с визгом качать примутся, как любые нормальные люди на их месте: наконец-то пропавшие без вести таковыми числиться перестанут, часть тайны объяснение получит… Ты, Вадик, решил побродить по тайге, чтобы малость оклематься от потока абитуры, вот и обнаружил ненароком скелеты под обрывом… Детали сам придумаешь по дороге, это нетрудно. Да, Инга с тобой была, конечно… С чекистами устроишь ма-аленький торг. Мол, ты, как человек ученый и интеллигентный, требуешь за свои открытия одного: чтобы монополию на освещение в прессе сенсационной находки получила… – он легким мановением руки показал на оживившуюся Ингу. – Чека на это, сдается мне, пойдет легко: ну какая тут может быть секретность через столько-то лет!? Вот и получается, что все хорошо, все довольны. Чекисты наконец-то отыскали своих пропавших, Инга на белом конике к зависти коллег, ты, Вадик, себя проявил с самой лучшей стороны… Все в белом. Возражения, поправки и уточнения гениального плана имеются?
– Да нет, пожалуй… – пожал плечами Кот Ученый.
– То-то, – сказал Смолин, – вождь, как всегда, мудр и где-то, не побоюсь этого слова, гениален… С этой частью плана покончено, остается в жизнь ее претворять… Теперь о делах тутошних. Какие у нас могут тут оказаться контакты? У меня разве что Степка Лухманов, всем вам прекрасно известный, – антикварий наш куруманский мелкого полета. Ничем он нам полезен быть не может, разве что как источник информации об этой деревушке…
Кот Ученый поскреб аккуратную бородку:
– Вообще-то здесь обосновался Гена Дробышев, что-то они копают верстах в двадцати от Курумана – тагар, кажется.
Смолин задумчиво покивал. Дробышев, трудившийся в той же научной шараге, что и Гонзиц, тоже порой что-то второстепенное из находок приносил – хотя и без гонзицевского размаха. Может, и окажется полезным, как консультант в том или этом…
Фельдмаршал сказал:
– Есть тут у меня человечек… Служили вместе. Мишка Щербенко, майор… Он сейчас в службе безопасности приисков – бывший особист, а их понимающие люди с руками рвут. Он мужик хваткий и дело знает. Года четыре на прииске, не главный шеф, но пост у него немаленький…
– А как человек?
– Был хороший мужик, – сказал Фельдмаршал. – Конечно, с людьми рыночная экономика чего только не вытворяет… Но мужик был неплохой, по крайней мере, когда в прошлом году встречались, вроде бы прежний …
– Вот это хорошо, – сказал Смолин. – Мало ли что…
О здешних реалиях он краем уха слышал. Куруманские золотые прииски, ныне сплошь частные, были предприятием обширным и серьезным. А поскольку золото, как прекрасно известно с давних пор, словно магнитом притягивает разнообразнейший криминал, то служба безопасности приисковая была во всех отношениях малость покруче районных ментов – и по численности, и по техническому оснащению, и по возможностям. Иметь контакты в ней если уж задумал заняться тут чем-то интересным, будет весьма полезно…
– Вот это хорошо, – повторил Смолин. – Ты, перед тем как в Шантарск отъезжать, выцепи его и посмотри, что к чему… – он окинул взглядом стол. Стеклянный кувшин с пивом практически опустел, да и креветок осталось мало. – Ну что, будем еще заказывать? Нет? Вот и ладненько. Тогда всей честной компанией дуйте в Шантарск. К ночи, я думаю, назад обернетесь – Шварц с Фельдмаршалом, я имею в виду. А я себе позволю чуточку побездельничать, в кои-то веки… Шварц, ты говорил, гостиница неподалеку?
– Во-он там, – показал Шварц на тихую улочку, – на перекрестке, где дом с зеленой крышей, налево. И пройти метров двести. Довольно приличное заведение по здешним-то меркам…
– Отлично, – сказал Смолин. – Сниму номера себе и вам, обживусь, осмотрюсь, поваляюсь без дела, отдохну, в общем… Ну что, на крыло?
Кот Ученый жестом подозвал официантку, направившуюся к ним по-провинциальному неторопливо. Смолин склонился к Инге, спросил тихонько:
– Как настроение?
– Бодрое и рабочее, – ответила она с азартным блеском в глазах. – Ох, какой я матерьяльчик забабахаю, все умрут от зависти, штабелями лягут…
– Кто б сомневался, – сказал Смолин искренне. – Ну, пока, малыш…
Оставшись в одиночестве, он спустился с лестницы (опять-таки из солидных плах, красиво обожженных паяльной лампой и должным образом лакированных), мельком глянул вслед поворачивавшей направо на перекрестке белой «Тойоте» и не спеша двинулся по тихой улочке, насвистывая. «Пришел король шотландский, безжалостный к врагам, погнал он бедных пиктов к скалистым берегам. На вересковом поле, на поле боевом…»
Улочка была тихая, окраинная, с начинавшейся неподалеку тайгой. Не особенно и презентабельные частные домики по одной стороне, по другой – обшарпанные «хрущевки» и в самом конце, у неширокого перекрестка – два дома вовсе уж древнего облика, явно разменявшие вторую сотню лет. Двухэтажные, небольшие в царские времена, несомненно, служившие каждый владением одной-единственной семьи, – а потом, как и следовало ожидать, превращенные в «многоквартирные» для победившего пролетариата. Вряд ли образовавшиеся квартиры оказались особенно удобными – небольшие домики, наверняка спланированные без расчета на превращение в будущие коммуналки.
Где-нибудь в Шантарске подобные строеньица очень быстро перешли бы во владение новых русских – но здесь, в глуши, на них явно никто не покушался, никаких признаков того. Видимо, по меркам здешнего бомонда проще и дешевле было бы построить с нуля приличный коттеджик (Смолин видел на другом конце города подобный поселочек), нежели вкладывать кучу денег в реконструкцию и перестройку обветшавших коробок.
Вблизи реальность оказалась еще унылее. Жестяная крыша неопределенного, буро-коричневого цвета прохудилась в нескольких местах, от крыльца остались лишь полукруглые каменные ступени, а вместо металлических перил торчали жалкие пеньки, похоже, пребывавшие в таком виде не один год: ну да, былые годы, угар охоты за цветными металлами… Только два окна слева на втором этаже могли похвастаться наличием стекол, с остальными обстояло гораздо плачевнее: в других где стекла выбиты, где вообще вынуты рамы целиком кем-то хозяйственным. Сквозь проемы видно, что внутри, в комнатах (уродской планировки, явно перегороженных как попало после революции простыми деревянными щитами) ничегошеньки и не осталось, хозяева давным-давно выехали.
Над входом, правда, сохранился полукруглый железный козырек того же цвета, что и крыша, поддерживаемый затейливыми решетками из чугуна. Как антиквар, Смолин именно это оценил в кое-какие, достаточно интересные деньги: такие вещи можно в два счета спихнуть тем, кто строит коттеджи. Правда, овчинка выделки не стоит, нет смысла искать способ их легально выломать и везти в Шантарск – прибыль, в общем, мизерная. Будь они в Шантарске, еще стоило бы озаботиться.
Точно так же необратимо пострадал от времени каменный барельеф над входом – еще угадывалось, что это профильное изображение головы древнегреческого воина в характерном шлеме с высоким гребнем, но состояние опять-таки плачевное. Похоже, что воина на протяжении нескольких поколений обстреливали из рогаток шариками от подшипников все местные огольцы…
– Интересуетесь?
Голос был, в принципе, доброжелательный. Смолин повернул голову. На ветхой лавочке справа от входа сидели двое мужичков в трениках и майках, между ними размещалась дюжина пустых и неоткупоренных бутылок пива, растерзанная копченая рыба на газетке, а еще…
Смолин мгновенно сделал стойку, как хороший охотничий пес схвативший ноздрями запах дичи. Моментально улетучились вялость и равнодушие, он был собран, цепок, зорок – антикварий на охотничьей тропе… которая иногда, что греха таить, оборачивается тропой войны.
– Да вот, интересуюсь, – сказал он нейтральным тоном.
– Не из музея будете? Вроде ждал вас покойничек…
Смолин по-прежнему был в костюме, при очках и берете. Самый что ни на есть интеллигентный облик – и не только с точки зрения местных аборигенов.
– Интересно, а как вы угадали? – с ходу начал он импровизацию.
– А чего гадать? Видок у вас ненашенский, – охотно вступил в разговор тот, что заговорил с ним первым. – У нас таких модных очечков не найдется, а беретку я в последний раз видел году в семидесятом, потом как-то незаметно из моды вышла…
Не напористо, но целеустремленно Смолин нацелился присесть рядом – и один подвинулся, освобождая ему место. Усевшись, он присмотрелся. Оба аборигена ничуть не походили на бомжей – но определенно принадлежали к народу простому и незамысловатому, разряда пролетариев от сохи. Судя по пропорции пустых и нетронутых бутылок, они намеревались не вульгарно нажраться, а хорошо посидеть. По куруманским меркам.
Но эта штуковина, стоявшая на уголке газеты, набитая окурками…
– Пиво будете?
– Да не отказался бы, – сказал Смолин. – Много не стоит, мне еще работать, а бутылочку в самый раз, если не жалко…
– А чего тут жалеть? От одной не обеднеем, не бичева… – его собеседник ловко сковырнул пробку о край скамейки и подал бутылку Смолину. – Из горла сумеете, товарищ интеллигент?
– На халяву-то что ж не суметь… – Смолин с благожелательной улыбкой отпил немного. – Празднуете?
– Избавление от этой халабуды, – сообщил второй, кивнув на дом, точнее, на те оконные проемы, из которых были вынуты рамы. – Продал вот квартирку, пока за нее деньги давали, а не по морде, добавил, крутанулся – и взял двушку в нормальной панельке, на Добролюбова. По метражу почти такая же, зато по удобству жизни…
В течение следующих пяти минут Смолин выслушал массу нелицеприятного про эти два дома в частности и район вообще: это окраина города, которая, по уверению его собеседников, откровенно загибалась. Оживленное строительство переместилось на восток и юго-восток городка, на здешние места фактически махнули рукой – и тэпушка выслужила все сроки, отчего крякала чуть ли не каждый день, так что свет отрубало надолго и водопрод на отрезке в добрых полкилометра пришел в совершеннейшую негодность. Власти, как им и положено, не чесались и мышей не ловили. Одним словом, райончик сей вымирал, и те его обитатели, кто не мог похвастать частным домиком (в котором все же имеются и колодец, и печка с дровами), понемногу разбегались при малейшей возможности…
– Вот, вчера переезжали… – собеседник показал пальцем.
И точно, возле крыльца громоздился всякий хлам: отслуживший свое холодильник, стулья-табуретки, признанные недостойными новой квартиры, кипы старых газет и журналов и тому подобный хлам, имеющий свойство копиться в устрашающих количествах, подлинный объем которых обнаруживается только при переезде.
– Все разъехались, – поддакнул второй, – один только Профессор и остался. Ждет неизвестно чего, обормот, как будто квартира в цене поднимется. Упасть цена может, а вот подняться – хрен.
– Это точно, – веско кивнул дружок.
– У вас что, настоящий профессор имеется?
– Да ну! Кликуха такая. Сынок покойного Лобанского… вы ж к Лобанскому ехали?
Смолин изобразил мимикой сложную гримасу, которая могла сойти за подтверждение, – так и была собеседниками воспринята. Тот, что словоохотливее, сказал:
– А вы что, про сынка не знали?
– Не доводилось как-то, – осторожно сказал Смолин.
– Старик Лобанский был, конечно, чокнутый, но все же со смыслом жизни: в газетах писал, когда-то пару книжек вышло, вон, и у вас в Шантарске про него знали… Чудик, но со смыслом. А Витька, хоть и закончил в ваших краях университет, только толку чуть, – мужичок выразительно прищелкнул себя по кадыку: – Водяра-матушка… Где бы ни работал, лишь бы не работать, выгоняли отовсюду, сейчас автостоянку с грехом пополам сторожит, оттуда Гурам его еще не навинтил, но чует мое сердце… – он кивнул на вещичку, как раз и привлекшую Смолина: – Вот, от него сподобились. За пару пива всучил, трубы горели. Мне эта цацка без надобности, просто стало жалко дурака – сколько народу на моей памяти кони кинули, потому что похмелиться было нечем…
– Раз без надобности, может, продадите? – спросил Смолин бесстрастнейшим тоном.
– Интересует?
– У каждого свой бзик, – сказал Смолин. – Я вот пепельницы собираю, где только можно и какие только можно.
– Вот, Ген, я ж тебе говорил – это пепельница такая! А ты уперся – рюмка, рюмка! Какая это рюмка, если она к подставке винтом прикручена? Точно, пепельница!
– Пепельница, – кивнул Смолин, нешуточным усилием воли сохраняя совершеннейшую невозмутимость. – У меня таких есть несколько штук, только исключительно чугуняк, а вот железной никак найти не мог… Продадите?
– Сто рублей! – ухмыльнулся абориген. И, видя, что Смолин полез в карман, расхохотался в голос: – Да вы что, товарищ интеллигент! Это я шуткой… Берите так. Мы хоть и в глуши живем, прекрасно понимаем насчет таких заморочек… Митрофанов вон на что мужик обстоятельный и справный, а поди ж ты, бегемотиков собирает сто лет, не детские игрушки, а всякие там статуевины у него и стеклянные, и фарфоровые, и не поймешь какие…
Он вытряхнул окурки через спинку скамейки, протер внутренность клочком газетки и подал Смолину:
– Владейте! Было б что жалеть…
Расскажи кому – не поверят, подумал Смолин, торопливо переправляя вещицу в карман пиджака. И вроде не должно быть ошибки… и уж тем более новодела. Откуда здесь новоделы Фаберже?
– Давайте я хоть за пивом сбегаю, – сказал он, подумав. – Вы ж этому Витьке парочку отдали…
– Да ладно! – великодушно махнул рукой мужичок. – Было бы из-за чего считаться… Владейте, если уж такие собираете…
Над головой у них зашипело, скрежетнуло, пискнуло – и раздался сочный, молодой голос Муслима Магомаева:
– А эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала, и крылья эту свадьбу вдаль несли…
Судя по качеству, на втором этаже, в единственной жилой к квартире включили старый-престарый магнитофон, вполне подходивший под определение антиквариата.
– О! – поднял палец абориген. – Профессор продрыхся. И определенно была у него заначка на опохмелку, глотнул чуток и начал Магомаева гонять… Вы к нему идите сейчас, пока он еще в кондиции, а то через полчасика ухрюкается. Раз музыку гоняет, выпивка есть…
– К нему? – машинально повторил Смолин.
– Ну, я ж не знаю, какие у вас там музейные дела… Вы ж хотите в музей что-то там забрать? Старик что-то такое говорил – мол, приедут из музея, все заберут, пока сынок беспутный не то что не загнал за бутылку, а, чего доброго, вообще в мусорку выбросил по дурости…
– Да, действительно, стоит зайти… – сказал Смолин.
В квартиру, в которой хранились такие вещи, безусловно следовало вломиться, не откладывая…
– Ты смотри, – задумчиво сказал словоохотливый. – Хоть старик Лобанский и был чудик-чудиком, а приехал музейщик из самого Шантарска… Дедок бы порадовался, да помер некстати…
– Какое помер?! – возмутился его дружок. – Убили!
– Да ладно тебе! Кто б его стал убивать? Это бабки сплетню пустили…
У них вспыхнула вялая, совершенно неинтересная по причине отсутствия аргументов и фактов перепалка – сам умер чудаковатый старикан (как выяснилось, любивший гордо именовать себя краеведом) или его все же убили. Воспользовавшись этой дискуссией, Смолин вежливо раскланялся, пробормотал что-то прощальное и юркнул в подъезд.
Распахнутая дверь справа, распахнутая дверь впереди, в глубине бывшей прихожей. Вверх уходит, загибаясь влево, крутая лестница с вытертыми посередине каменными ступенями и сохранившимися в полной неприкосновенности массивными чугунными перилами.
Чуть подрагивавшими пальцами Смолин достал из кармана только что преподнесенную ему от всей щедрой русской души «безделушку» – тяжелую пепельницу из неизвестного металла, в виде уланской каски. Каска была германская, на ней красовался прусский орел, орденская звезда, лента с девизом, вычеканенным вовсе уж крохотными буквами. Ставилась эта штучка на квадратное навершие, а в опрокинутую каску, соответственно, стряхивали пепел – чуть ли не сто лет назад, в первую мировую…
Напрягая глаза, Смолин вертел пепельницу… и нашел! Верно говорится, что в такие минуты истинный антиквар испытывает некое подобие оргазма…
На ребре подставки красовалось крохотное, совершенно незаметное, если не приглядываться со всем усердием, клеймо: узенький, коротюсенький, вдавленный прямоугольник, в котором красовались семь выпуклых заветных букв: Фаберже.
О таких вещах он только слышал и читал, а в руках держать не доводилось ни разу. Мало кто держал в руках «патриотические» изделия Фаберже…
Как уже говорилось, немногие знают, что Фаберже, кроме дорогущих, великолепных по исполнению вещиц оставил и массу ширпотреба – серебряные ложки-вилки, относительно дешевые портсигары-мундштуки-стаканы… Но вовсе уж въедливым знатокам известно, что Фаберже, когда грянула первая мировая, на волне патриотического угара выпустил для фронтовиков, сражавшихся с «проклятыми тевтонами», вовсе уж простецкие, из недрагоценных металлов портсигары и пепельницы. Портсигары были из меди и латуни, а такие вот пепельницы – классом повыше, офицерские, изображали головные уборы проклятых супостатов, куда, по замыслу творца, пепел следовало стряхивать с особенным удовольствием…
Самое смешное, что подобные вещички встречаются даже гораздо реже, чем ювелирка Фабера – кто бы особенно берег эти дешевые поделки? Их всего-то было выпущено несколько тысяч, в четырнадцатом году, и до нашего времени дошли считанные экземпляры, по пальцам можно пересчитать…
Вот это была Удача с большой буквы. Послюнив палец, Смолин потер им клеймо, потом принялся яростно драить кончиком носового платка. Буквы проступили гораздо четче – ну да, никакой ошибки, доподлинный Фаберже. То есть не сам Фаберже, конечно, он ведь не стоял у станка, не возился с резцами. Фаберже был организатором, брэндом, хозяином дела, мастеров на него работало немало, на иных изделиях ставились их инициалы – но далеко не всегда, кто бы из серьезных мастеров стал отмечать своим именем такую вот дешевку. И все равно – Фаберже…
– Это я удачно зашел, – повторил Смолин шепотом под нос бессмертную фразу Жоржа Милославского.
Сунув пепельницу в карман, окрыленный, он стал подниматься по старинной лестнице, уже прекрасно понимая, что в Курумане придется задержаться, подождет вымершая деревня Касьяновка, тамошний золотой клад пока что больше напоминает мираж, а здесь замаячили материальные раритеты и один из них оттягивает карман…
Смолин оказался на верхней лестничной площадке – какой-то нелепой конфигурации, в двадцатые годы – когда же еще?! – ее перегородили стенкой, значительно уменьшив и поналепили отдельных квартирок.
На площадке – три двери, обитые старым, кое-где продранным войлоком. Та что слева, приоткрыта, в щель видно, что квартира нежилая. Центральная и вовсе распахнута настежь.
Из правой, украшенной квадратной табличкой с цифрой «шесть» (такие таблички во времена смолинского детства прибивали не на квартирные двери, а на частные дома – характерная форма, синяя эмаль…), как раз и доносились шлягеры Магомаева.
Впрочем, Смолин смотрел не на дверь… Слева, за приоткрытой дверью, круто уходила вверх черная чугунная лестница – тоже старинная, но без изысков в виде металлических кружев и прочих архитектурных излишеств. Простенькая такая лестница, ведущая, конечно же, на чердак.
Подойдя поближе, Смолин задрал голову, пригляделся в полумраке. Квадратный люк был заперт на здоровенный висячий замок рыже-бурый от ржавчины.
У Смолина зачесались руки – в самом прямом смысле, в кончиках пальцев засвербило этакое щекотанье. Ах, как он любил такие вот чердаки, запертые на ржавые замки невесть когда, черт-те сколько лет не посещавшиеся людьми! Там могло и не оказаться ничего, кроме старых газет, стоптанных ботинок и поломанных стульев, но сплошь и рядом добросовестные искатели натыкались на что-то интересное, порой уникальное или просто-напросто способное принести некоторый барыш, искупавший любое ползанье в пыли и паутине…
Дом практически брошен, если не считать квартиры, перед которой он стоял. Уезжая, никто и не подумал подняться на чердак, значит, его не отпирали очень, очень давненько. Следует непременно этим озаботиться, но это чуть погодя…
Звонок рядом с дверью вообще-то имелся, но когда Смолин нажал потрескавшуюся пластмассовую кнопку, внутри не раздалось ни единого звука. Попробовав еще и еще, с тем же отсутствием результата, он постучал кулаком по двери. И снова без толку – войлок, под который, кажется, еще что-то было подложено, гасил любые звуки.
Покрутив головой, Смолин взялся за ручку двери (красная стеклянная с заковыристыми узорами внутри, имитация природного камня наподобие волосатика – опять-таки шестидесятые годы, он помнил такие), потянул. Дверь поддалась. Распахнув ее на всю ширину, Смолин, как и подобало вежливому человеку, крикнул:
– Хозяева, честной народ! Есть кто дома?
Очередная песня вдруг оборвалась – судя по всему, кончилась кассета. Послышались шаркающие шаги, и в маленькую квадратную прихожую, пошатываясь вышел человечек мужского пола, пониже Смолина, в грязных джинсах и вовсе уж замызганной синей футболке. Волосы с изрядной проседью всклокочены, бороденка торчит космами, физиономия, ручаться можно, с неделю не мыта. Классический образ поверженного зеленым змием экземпляра. С такими Смолин тоже любил иметь дело – они порой были непредсказуемо упрямы, но, в общем и целом, прекрасно подходили на роль овечек, которых можно без особых трудов постричь.
Пресловутый Профессор – а кому ж еще тут быть? – разглядывал Смолина, скребя пузо под майкой. На вдрызг пьяного он, в общем, не походил – так, распохмелился легонечко…
– Добрый день, – вежливо, интеллигентно, как подобает человеку в берете и очках, сказал Смолин. – Виктор Никанорович, если не ошибаюсь?
Непроизвольно икнув, хозяин ответил:
– Воистину…
Только бы не сектант какой, тревожно подумал Смолин. В этом случае может, и договоришься, но мозги поломать придется, на ходу импровизировать.
– Я, собственно, из Шантарского музея…
– Сподобились, милостисдарь! – воскликнул хозяин, отвесив ему поясной поклон, причем его сильно качнуло, когда он выпрямлялся. – Отец вас ждал-ждал, не дождался…
– Да, я слышал, – сказал Смолин. – Печально, конечно… И положение у меня теперь непонятное. А впрочем… Меня послали в командировку с твердым указанием приобрести оставшиеся от вашего батюшки краеведческие материалы…
– Приобрести? – в глазах пьяницы загорелся самый неподдельный, живой интерес. – Никакой проблемы. Я, надобно вам знать, законный наследник, все, собственно, на меня давным-давно оформлено, движимое и недвижимое… Прошу!
Смолин вошел, аккуратно прикрыл за собой дверь, огляделся. В крохотной прихожей никакого антиквариата пока что не наблюдалось.
– Ничего, если мы на кухне? – хозяин шустро кинулся в упомянутом направлении. – По старому обычаю российской интеллигенции да-с…
– Ради бога, – сказал Смолин.
Проворно выключив магнитофон – даже не кассетный, катушечный, – хозяин, потирая руки, присел к столу. Тут и выяснилась причина его интеллигентской любви к кухне: на столе стояла бутылка какой-то дешевой дряни цвета свеклы, причем дряни оставалось пальца на четыре, не больше, а другого сосуда не наблюдалось. Тут же стояла тарелка с простывшими пельменями, валялись две вилки.
Схватив бутылку, хозяин спохватился:
– Не угодно ли?
– Благодарствуйте, – сказал Смолин. – Раньше шести вечера не употребляю.
– Ну, была бы честь предложена… – вздохнув с несомненным облегчением, хозяин проворно переправил остатки неведомого эликсира в захватанный стакан (набралось чуть больше половины), осушил единым духом, ткнул вилкой в скукожившийся пельмень, но закусывать не стал, отложил вилку, выудил из пепельницы бычок подлиннее и чиркнул спичкой. Блаженно посидел пару секунд, зажмурясь, потом выдохнул:
– Благостно…
Пока что, несмотря на лексикон, Смолин в нем не усматривал ничего сектантского – обычный алкаш, в общении с коими давно накоплен богатейший опыт.
Хозяин внезапно открыл глаза, встрепенулся:
– Только должен предупредить сразу, как интеллигентный человек интеллигентного человека: не ждите, что продешевлю. Отец, царство ему небесное, был идеалистом и романтиком, а я, знаете ли, учен рынком, перестройкой, реформами и прочими ужасами… Десятка!
– Чего? – хладнокровно уточнил Смолин.
– Тысяч. Рублей.
– И за что же?
– За все, – сказал хозяин, широко разводя руками. – Цените мое великодушие. Платите десятку и забираете, что вам приглянется, хоть все… Оптом, так ска-ать.
– А что все? – уточнил Смолин все так же спокойно.
– А все, что есть: бумаги, фотографии, книги, вещички… Отец ерунды не держал, – он схватил ту вилку, что валялась на столе, сунул тыльной стороной Смолину под нос: – Вот, видите, в овальчике? Восемьдесят четвертая проба, дореволюционная… Или вам, музейщику, объяснять надо?
Смолин присмотрелся. Действительно, на тыльной стороне вилки просматривался крохотный овал с женской головкой и цифрами «84» – классическая проба, какую начали ставить с девятьсот восьмого года. А рядом с ней еще что-то красовалось, неразличимое из-за темного слоя патины, но достаточно интересное. Если только он правильно угадал… Игра, и точно, приобретала интерес.
– Вот, извольте, – хозяин схватил вторую вилку (пельмень мягко шлепнулся на пол), подсунул Смолину под нос и ее.
Там красовалось точно такое же клеймо – а надпись рядом тоже не просматривалась, однако… Смолин взял у него вилку, повернул зубцами к себе. Положительно, то, что казалось неким кругляшком с несколькими выступами, напоминало…
– Тут много чего найдется, – сказал хозяин. – Пользуйтесь моей добротой, берите все оптом за десятку. Все так и копилось с тех пор, как дедушка в двадцать втором эту квартиру получил, когда дом на квартиры как раз и поделили, а купца Корнеева, как мироеда и сатрапа самодержавия… Ну, дели куда-то, я не выяснял, это вам с отцом потолковать бы, он все знал и помнил, там целых четыре его книжки стоят… Их тоже забирайте.
– Нужно осмотреть, – произнес Смолин коронную фразу толкового антиквара.
– Да ради бога! Хоть сейчас и смотрите… – он состроил то ли хитрую, то ли беспомощную гримасу. – Вот только… Не пожалуете ли авансик, пока будете изучать, так сказать, творческое наследие? Необходимо, вульгарно выражаясь, догнаться, у нас вчера было маленькое торжество, ну и…
Ага, подумал Смолин. Первый понедельник на этой неделе, как тут не отметить? Ну что же, именно такое развитие событий, откровенно-то говоря, ему и нравилось. Это у приличного человека стыдновато чуточку забирать раритет за бесценок, а касаемо такого вот сокровища – никаких угрызений совести…
Он достал бумажник, прикинув мысленно, каковы в этом медвежьем углу могут быть цены на дешевое спиртное, вытащил полтинник. Подумал и добавил еще один. Предупредил доброжелательно, со знанием дела:
– Виктор Никанорович, я вас очень прошу: не нужно технарика, ладно? Нам с вами еще серьезные деловые переговоры вести…
– Понял, будьте благонадежны! – хозяин выхватил у него сотню, – Технарик я и сам не особенно уважаю, его без вреда для организма может потреблять исключительно люмпен-пролетарский элемент, а интеллигентному человеку достаточно вина и фруктов… Вы посидите, осмотритесь, я мигом. Тут, на углу, ларек…
Смолин по простоте душевной решил, что хозяин сейчас начнет обуваться, искать рубашку – но дражайший Виктор Никанорович, не заморачиваясь такими пустяками, выскочил в прихожую, как был – босиком и в майке. Хлопнула входная дверь, и Смолин остался один.
Кухонька все еще выглядела достаточно опрятно – видимо, неутешный наследник поселился здесь совсем недавно и не успел все вокруг испаскудить. Хотя пустых бутылок и грязных кастрюль хватало. Смолин заглянул в крохотный совмещенный санузел, непропорционально высокий, как все помещения здесь. Там, как он и рассчитывал, отыскался ополовиненный тюбик зубной пасты – конечно же, оставшийся от покойника, наследничек не походил на человека, способного себя утруждать чисткой зубов…
Не тратя времени, Смолин принялся за ту вилку, где непонятная надпись прослеживалась четче. И вскоре был вознагражден: «кружочек» оказался двуглавым орлом (что означало поставщика императорского двора), а крохотные буквицы сложились в магическое слово. Семь букв, первая «эф»… Ну, Фаберже, естественно, снова ширпотреб, но ведь – Фаберовский…
С хозяином безусловно имело смысл не то что вести переговоры, а ударять по рукам немедленно. Обе эти вилки Смолин завтра же мог продать в Шантарске по десятке за штуку (как минимум, господа мои, как минимум!), к тому же в кармане лежала и пепельница… И это наверняка не все, что здесь имеется; мало ли что мог натащить за десятилетия усердный краевед – начинавший к тому же в те былинные времена, когда то, что сейчас стоит многие тысячи долларов, обходилось в копейки… Смолину дважды в жизни приходилось покупать квартиры, то бишь все, что в них имелось, – и оба раза он оказывался в хорошей прибыли. Не было сомнений, что так же случится и теперь.
Его так и подмывало покопаться в кухонных шкафчиках – там могли покоиться не менее интересные вещички – но он, в конце концов, был не мелкой сявкой, а серьезным антикваром. И так никуда не денется наследство краеведа – вряд ли хозяин выйдет за пределы десятки, а если и вздует цену, хрен с ним, все окупится сторицей…
Гораздо интереснее было в темпе осмотреть саму квартиру. Опыт подсказывал: там, где на кухне валяются вилки Фаберже, может найтись немало интересного в горницах и опочивальнях, выражаясь высоким штилем…
Он вышел в «горницу» – опять-таки непропорционально высокую, странных очертаний – длинная полукруглая стена, одна длинная прямая, два коротеньких прямых торца. Насколько можно судить, те, кто делили на квартирки особнячок ликвидированного как класс купца, особыми дизайнерскими талантами не отличались и перегородки ставили абы как.
Не задерживаясь здесь, Смолин с ходу прошел к двери в конце полукруглой стены, открыл и заглянул внутрь. Ага, спальня – совсем уж крохотная комнатушка с небольшим полукруглым окошечком, когда-то, скорее всего, выходившим на задний двор. Кровать, столик с настольной лампой, полка с пухлыми растрепанными книгами…
Вернулся в большую комнату. Обе длинные стены сплошь заняты книжными полками – слева нормального размера, а справа несколько нижних сделаны в два раза выше, чтобы на них свободно уместились не книги, а картонные папки. Каковых – толстенных, стоявших аккуратными рядочками, – хватило на две полки. Присев на корточки, Смолин наугад вытянул одну – обычную, картонную, завязанную простецкими белыми тесемочками.
Раскрыл. Выцветшие бумаги с машинописным текстом, пачка фотографий – как можно определить с первого взгляда, сделанных в довоенные годы: девушки в платьях с рукавами фонариком, иногда весьма даже симпатичные, иногда не очень, мальчишки с воротничками рубах, по тогдашней моде выпущенными поверх пиджачков и курточек, на груди (как и полагалось тогда всякому уважающему себя пацану) значки ГТО, противохимической обороны, «ворошиловские стрелки». Красноармеец в буденновке, с треугольниками в петлицах и медалью «За отвагу» на маленькой прямоугольной колодке – это, пожалуй что, финская… Ага, и надпись на обороте соответствующая: «Олегу Николаевичу от племянника Аркадия. Январь. 1941». А может, и не финская, может пограничник – тогда на всех границах то и дело вспыхивало…
Воткнув папку на место, Смолин выпрямился. Осмотрелся. На полукруглой стене красовалась большая, увеличенная фотография – молодой мужчина в гимнастерке с «разговорами» на груди. На рукаве – характерный «клапан» пятиугольной формы со звездой и двумя «кубарями»: ну ясно, родоначальник династии, если можно так выразиться. Середина двадцатых, когда знаки различия носили именно что на рукавах. Красное Знамя на груди – орден по тогдашней моде окружен матерчатой розеточкой. Еще какой-то знак… ага, тоже Боевое Красное, но – грузинское. А это у него что? Мама родная! Нагрудный знак «За борьбу с басмачеством», причем гораздо более редкий вариант, не ромбической формы, а с квадратным основанием, который всегда стоил раза в три дороже ромба…