Я, конечно, и виду не подаю… а Мери берет эту пепельницу и опорожняет ее в мусорный мешок, а затем кидает в него еще какой-то мусор… а пепельницу тщательно моет и прячет в шкафчике с посудой.
Значит, у нас дома творится что-то нехорошее.
…
Ничего я Мери тогда не сказал. Ни об окурках, ни о пепельнице, ни о моих подозрениях. Решил затаиться и наблюдать, что бы ни случилось.
Два-три дня ничего вроде не происходило. Мы жили как обычно, а Гекльберри Финна дочитали до того места, где Гек и Джим отправились по Миссисипи на плоту.
Мери неожиданно сказала: «Знаешь, Патрик, кажется, ты зря замазал обезьян и девушку, интересная была картинка, занимательная… Синяя девушка чем-то напоминала мне мою умершую сестру, Элоизу. Когда я готовила на кухне, то смотрела на нее и делилась с ней моими мыслями. И она мне отвечала… А теперь стало и впрямь как-то пусто… Этот серый прямоугольник перед носом — еще хуже обезьян и фабричных труб. Может, ты все-таки купишь краски и нарисуешь море и остров?»
— Ты же сама боялась этой картинки! Остров с хижиной? Я больше десяти лет не рисовал. Не осилю… Пони, дети, Ленон.
— Просто ты ничего не хочешь для меня делать! Я весь день в доме убираю, чищу и готовлю. Ношу под сердцем твоего ребенка. А ты торчишь в этом ужасном бюро и точишь лясы с этими старыми курицами. А потом не можешь исполнить даже самой маленькой моей просьбы. Ты эгоист.
— Обратись к этим придуркам-хиппарям, к Тиму и Тому. Они тебе нарисуют таинственный остров и лошадку с цветочками.
— Как тебе не стыдно, шовинист! Они не придурки, а очень чувствительные и интеллигентные молодые люди. Собираются поступать в докторантуру Школы искусств в Миранде.
— Они педерасты и мужеложники!
— Это их частное дело!
— Это они тут травку курили, когда я на работе был? И ты с ними покуривала?
Разговор этот ничем хорошим для меня не кончился. Мери обиделась. Я даже начал замечать в ее взглядах на меня — легкое отвращение. Да, я стал противен свой собственной жене, которую любил, ради которой жил. Хотя и не мог упрекнуть себя ни в чем, кроме нескольких резких слов о наших соседях.
Счастье потихоньку ушло из нашего дома.
По вечерам мы сидели в разных углах нашей убогой квартиры. Спал я на софе в гостиной. По ночам вставал и смотрел на стену супермаркета. На серый прямоугольник на фоне угольно черной стены. И мне казалось, что сквозь краску проступают контуры обезьян в противогазах… и просвечивают синие глаза обнаженной красавицы.
…
Недели через две после нашего разговора, Мери перестала готовить и убираться дома.
На полках начала скапливаться пыль, на полу — грязь.
Туалет пах нестерпимо. По кухне поползли тараканы.
Сил на уборку и готовку после мучительно долгого рабочего дня у меня не было. Служанку нанять я не мог, не было средств.
Первое время я еще пытался сам подметать, мыть, варить суп и жарить яичницу.
Пробовал кормить Мери, но она отталкивала ложку с супом или выплевывала на пол то, что я всовывал ей в рот.
Жизнь моя стала не просто печальной, а невыносимой. Мери сидела весь день в нестиранной одежде в кресле и смотрела в окно. На стену. Что-то бормотала и напевала. Качала головой с немытыми, клокастыми волосами.
Она болезненно похудела, а живот ее наоборот, вырос до размеров большого лунного глобуса, украшавшего когда-то физический кабинет нашего колледжа.
…
Когда у Мери начались схватки, я сидел в бюро. Мой шеф как раз пришел объявить мне и моему напарнику, симпатичному индийцу Чангу, что наше бюро закрывается и мы уволены. Чанг был доволен. Сказал мне, что уедет назад в Индию и попробует там открыть туристическую фирму. Звал меня с собой. Я не понимал, что он говорит. От плохой еды у меня уже несколько недель болел желудок. Меня тошнило.
Я приволокся домой оглушенный и испуганный. По привычке хотел рассказать Мери, что произошло. Открывая входную дверь, вспомнил, что не говорил с женой уже четыре месяца.
Мери не было дома!
На линолеуме в гостиной я обнаружил большую лужу неизвестной мне жидкости. Лужа пахла кровью. В беспамятстве, ничего не соображая и корчась от боли, я вышел из дома и побежал в близлежащую клинику.
Там мне сообщили, что Мери привезли в больницу на своем старом Форде Тим и Том, что у нее были осложненные дистрофией и сердечной слабостью роды… неправильное положение… пуповина обвилась вокруг горла младенца… кровотечение… закончившееся смертью плода и матери. Персонал клиники просит принять соболезнования…
Я был так оглушен горем, что потерял сознание и упал на мраморный пол.
Жизнь продолжалась.
Ходить на работу было не надо.
Я сидел день и ночь в том же кресле, что и моя жена, и глядел на стену супермаркета.
Ко мне регулярно приходили три обезьяны и синяя девушка с голубыми глазами.
Обезьяны рассаживались на нашей софе и смотрели невидимый телевизор, а синяя красавица садилась ко мне на колени и целовала меня в губы.
Есть я перестал, аппетита больше не было. Пил воду из-под крана.
Ловил в кухне тараканов и отрывал им головы и ноги.
Через два месяца пришли полицейские, зачитали мне постановление суда и объявили, что я должен оставить квартиру. Я сказал им, чтобы они убирались. Запустил в них патефоном.
Два дюжих сержанта взяли меня под руки, вывели из дома… притащили на какой-то пустырь, избили и бросили в грязную канаву.
Инес
У меня в руках был чемодан — и я знал, что это все, чем я владею на земле. В чемодане хранились мои рисунки и несколько любимых книг.
Когда-то, еще в моей московской жизни, у меня и впрямь был такой, старинный, с металлическими заклепками на углах чемодан, и в нем я действительно хранил свои рисунки тушью. Куда-то он потом делся, исчез… или я его просто выкинул… не помню… но в том моем позавчерашнем сне чемодан вернулся ко мне, налился тяжестью тысяч бумажных листов и… и тащить его во сне было также трудно, как и в бодрствующем состоянии.
Да, во сне… я вылез из круглого отверстия в стене дома, похожего на дольмен… и пошел по тротуару широкой улицы, по обеим сторонам которой стояли одинаковые дома, тоже похожие на огромные дольмены или скворечники. Без окон, с круглыми, грубо вырубленными в массивных бетонных стенах, отверстиями. И вот, иду я по выложенному громадными плитами тротуару, тащу чемодан.
Автомобильного движения на улице нет, но в темно-коричневом небе, прорезанным зловещими золотистыми волокнами, летают странные самолеты… они напоминают мне детские игрушки, сделанные из полированного дерева… на носах у них пропеллеры… они производят несносный шум, эти бипланы… уродливые, несимметричные машины.
Я подхожу к перекрестку… и вдруг осознаю… что не знаю куда идти… что забыл, где я живу.
Это приводит меня в ужас. Я начинаю бегать туда-сюда… я мечусь как угорелый… в ночи… по этим бесконечным улицам, среди ужасных одинаковых домов, похожих на дольмены.
Теряю где-то свой чемодан и не сожалею о потере.
Неожиданно сам для себя забегаю в внезапно открывшийся передо мной туннель… я бегу по туннелю и мне кажется, что кто-то преследует меня и вот-вот вопьется мне в спину зубами… выбегаю на квадратную площадь.
Посреди ее стоит монумент — огромная, отлитая в бетоне игральная кость, а на ней восседает обнаженный мужчина — колосс с головой и клювом тукана. Длинная его шея изогнута, голова запрокинута, он смотрит в небо прямо над собой.
Я пробегаю под его двадцатиметровыми бедрами и оказываюсь перед домом с полукруглой надписью на фасаде — ПОЛИЦИЯ. Открываю маленькую дверцу и попадаю в зал, на противоположной стороне которого стоит письменный стол… за ним сидит симпатичная дама и читает какую-то казенную бумагу. Я иду к ней, под ногами у меня хрустит песок.
— Меня зовут Антон Сомна, я забыл, где я живу. Не могли бы вы мне помочь?
Полицейская дама кивает мне почти благосклонно.
— Покажите паспорт, господин Сомна.
Я вынимаю из кармана толстую книжечку — и подаю ее блюстительнице порядка. Я знаю, что в паспорте мой адрес не указан, но верю в силу ее власти, верю, что она умеет читать между строк… терпеливо жду… а она листает мой паспорт и водит по его испещренным печатями страницам рукой, как будто читает книгу для слепых. Она кладет паспорт на стол, открывает один из ящиков письменного стола и достает оттуда толстую пыльную книгу… ищет страницу… находит… и кивает удовлетворенно.
Смотрит на меня… в ее взгляде — ледяное презрение. Пауза затягивается. Зыбучий песок у меня под ногами начинает затягивать меня в свои жуткие недра. Я хватаюсь за стол… умоляюще смотрю на полицейскую даму… я готов простить ей ее презрение ко мне… мне только нужно узнать адрес… я хочу домой… лечь в теплый угол и забыться сном.
Наконец она прерывает молчание.
— Господин Сонма, вашего имени нет в списке. Но я нашла рапорт полиции Миранды. Вы умерли во сне тридцать четыре года назад, и с тех пор незаконно бродяжничаете в нижних мирах… Поймите, вам нет места среди нас! У вас нет тут пристанища. Я не могу разрешить вам вечно странствовать!
Она говорит, а ее приятное лицо искажается, превращается в морду тукана, за ее спиной отрастают крылья. И вот, она уже раскрывает свой огромный клюв и взлетает.
И зал оглашается ее невыносимым клекотом и скрежетом ее когтей.
…
Проснувшись в холодном поту на узкой койке, я решил во что бы то ни стало снять собственное жилье. В тот же день направился в общину и попросил секретаршу порекомендовать мне квартирного маклера. Она спросила меня, есть ли у меня деньги, и, услышав утвердительный ответ, тут же позвонила куда-то. Потом передала трубку мне. Меня спросили о квартплате, которую я готов платить и районе, в котором я хотел бы жить. Я ответил. Попросили подождать, сказали, что перезвонят.
Через полчаса некий господин Брукнер назначил мне встречу на завтра.
Я прибыл на место встречи на четверть часа раньше указанного времени, чтобы не спеша осмотреться.
Нда… улица, как улица. Не широкая, шагов двадцать. Движение довольно бойкое. Выхлопами воняет и чем-то еще более тошнотворным. Ацетоном? Серой?
Дома солидные, построены еще до Первой мировой. Все пятиэтажные, с высокими двускатными крышами, стоят блоком, без пустот, облицованы зеленоватой керамикой. Фонари старинные, покосившиеся, газовые что ли? Почему их не поправят?
Дома напротив покинуты жителями, подъезды заколочены досками, на окнах — фанерные щиты. На одном из них граффити — синий череп, высунувший длинный раздвоенный язык. На другом — портрет печального Цезаря. На его лысой голове диадема, он одет в ночную рубашку. Цезарь положил свою тонкую руку на деревянный подлокотник, на его плече сидит гриф.
…
Господин Брукнер, несколько старомодный джентльмен среднего роста, прибыл точно в назначенное время. Вылез из своего черного пикапа, молодецки притопнул ногой, дернулся как-то неестественно, огляделся, потрогал горло, по-сверкал золотым перстнем на мизинце, криво, но учтиво поклонился, приподняв свой рыжеватый цилиндр, и уверенно показал мне, куда идти. Обошлись без рукопожатия.
Нырнули в темную арку. Пахнуло гнилью. Справа — три ступеньки и дверь в подъезд. Тяжелая, замызганная, снизу как будто обгрызенная крысами. В подъезде попахивало кошатиной. Предлагаемая мне квартира — единственное жилье на первом этаже. Рядом — нежилое помещение, в котором во времена ГДР помещался танцзал, а до войны — бордель «Кэтти Крузе»… все девки там были толстые как свиньи, но одеты как куколки, в пестрое шелковое полупрозрачное белье… и размалеваны соответственно, пояснил Брукнер.
Маклер потряс увесистой связкой ключей, открыл входную дверь, впустил меня, зашел сам, и тут же начал, слегка заикаясь, расхваливать квартиру, или, как он ее называл, — студию. При этом почему-то ходил по кругу, как цирковая лошадь, даже не ходил, а медленно бежал, поднимая с пола облака пыли и встряхивая крупом, отчего нелепо, горбом, вздымалась, показывая свою клетчатую изнанку, серая пелерина на его пальто. Несколько раз кудахтанье маклера прерывалось ржанием или блеяньем.
— Недалеко от центра! Парк, кирха, городской пруд — все рядом! Гуляйте, молитесь, лодку возьмите на станции и гребите себе, сколько хотите! Бе-еее… Конечно, не шик! Но для несемейного мужчины хватит. Я слышал, вы художник! Нам сейчас тут только художников не хватает! Ну что же, продадите кучу картин, разбогатеете, снимете себе квартиру на Касберге. Или купите виллу. Пригласите меня тогда на пельмени. Все русские едят пельмени и борщ! И пьют водку. Я знаю, меня приглашал ваш комендант. Я потом болел три дня. Что? Вы не пьете? Чудесно! Будете жить долго-долго! И-иии-го-го! До автобусного вокзала — сто метров, до железнодорожного — десять минут идти. До Мюнхена ехать — шесть часов, до Берлина — два с четвертью. Только не работает дорога, у нас наводнения, знаете ли… Рядом кондитерская, за углом — Эдека, за другим углом — угольная торговля, не придется везти уголь издалека. Мой вам совет — покупайте брикеты. Не берите ужасный польский уголь. От него только вонь, как от вашего социализма. Да, да… отопление печное, но зато… небывало низкая квартплата! Где еще вы снимете студию за двести десять? Даром, даром, отдаю! Только для вас. Залог — пятьсот. На всякий случай… Я надеюсь, вы не замажете помещение красками, не спалите дом и купите домашнюю страховку. Гонорар маклера — сто пятьдесят. Заплатите залог, гонорар и квартплату за два месяца вперед — и въезжайте хоть сегодня. Прямо сейчас! Можно наличными, под расписку. И кровать от прошлого жильца, настоящий палисандр, достанется вам! Спите на здоровье как бог во Франции! Вот и ключи! И-и-и-иии-го-го!
Маклер увидел в моих руках купюры и заржал особенно громко.
Подбоченился, подпрыгнул и щелкнул ножкой о ножку. Пелерина взлетела как орел, но тут же приземлилась на его плечи. Брукнер чихнул, задохнулся, закашлялся, потрогал горло… вручил мне три ключа, глянул многозначительно на меня потерявшими глубину глазами безнадежного кокаиниста, и сказал доверительно, как на исповеди: «Да, совсем забыл, вас тут ожидает один очаровательный сюрприз!»
После чего стремительно покинул квартиру, не забыв впрочем уже с лестничной клетки напомнить мне о том, что я должен зайти завтра в десять в его бюро и подписать договор об аренде. Я был рад больше не видеть его сумасшедшего кружения, не слышать его резкого, похожего на птичий голоса, то по-опереттному подобострастного, то мелодраматически-угрожающего, от которого у меня зудело в ушах.
Обошел еще раз мою студию.
Две комнаты. Первая — вроде как прихожая. В ней — стол, стул, черный от грязи умывальник, на котором лежала поржавевшая опасная бритва, изготовленная кажется еще до отставки кайзера, газовая плита на две горелки, печка… отделенный от остального помещения тонкими стенками туалет без двери, открытый душ, унитаз, а на стене еще два писсуара, в одном из которых валялись окурки, а к пожелтевшей внутренней стенке другого прилипли несколько лобковых волосков, не похожие на знаки вопроса. Окна в прихожей не было. Точнее, было — небольшое застекленное окошечко, но не на улицу, а во вторую комнату.
Чтобы войти из прихожей во вторую, главную комнату студии нужно было открыть ключом английский замок. Что за фантазия?
Вторая комната была просторной, светлой, метров тридцать пять квадратных… или сорок… три больших старинных окна выходили на улицу.
Только теперь я заметил, что форма этого помещения была, мягко говоря, необычной. Неправильный пятиугольник! Основанием ему служила длинная стена, прорезанная окнами. Примыкающие к основанию стены не составляли с ним прямого угла. Из двух оставшихся стен — одна была коротенькая, а другая — длинная и кривая, вогнутая. Очевидно за ней и помещались танцзал и — Кэтти Крузе. Потолок не был горизонтальным, а как бы скатывался от основания к вогнутой стене. Стены комнаты явно не выдержали бы проверку отвесом, а покрытый растрескавшимся линолеумом пол в студии вздымался небольшими волнами.
Но самым странным в этой комнате была не ее форма, а железная винтовая лестница в темном углу, не ведущая никуда, исчезающая в потолке и возможно винтящаяся дальше в квартире надо мной и выше, до самой крыши.
Упомянутая маклером кровать стояла под окошком в прихожую. Старый ее, покрытый радужными пятнами, матрас прохудился и потерял изначальную форму. Я присел на краешек кровати и несколько раз сильно ее качнул. Кровать жалобно заскрипела, но не сломалась. Обрадовался — не надо покупать новую! Денег у меня было в обрез, средства на переезд дала мне одна пожилая немка, Габи, с которой я познакомился в нашей общине. Сунула мне в карман тысячу двести марок и прошептала: «Отдадите, когда найдете работу. Я все эти прелести проходила, знаю, что такое нужда».
У меня не хватило сил отказаться от помощи, уж очень гнусна была жизнь в общежитии. Я поблагодарил Габи и поцеловал ее в хорошо пахнущую щеку. Она покраснела.
Потом мне рассказали, что Габи — венгерская немка, что советские после освобождения Венгрии арестовали ее и отправили в Воркуту, из которой она вернулась только через десять лет.
Рядом с оконцем в прихожую, висели настенные часы с маятником. В простом деревянном футляре, вверху — круглый циферблат, под ним — прямоугольное окошко, сквозь которое было видно качающийся маятник с латунным диском на конце, размером с блюдце. На часах стоял нелепый деревянный голубь, грубая кустарная поделка. Я решил выкинуть и часы и голубя — терпеть не могу вечного тиканья, этого назойливого напоминания о конечности бытия, не люблю и голубей.
…
Процедура подписания договора заняла минут двадцать.
Маклер говорил без пауз, трогал себя за горло, объяснял мне преимущества сданной мне площади, нервно крутил перстень на мизинце, пророчил мне великое будущее, напрашивался на водку и пельмени, мычал и ржал. Хорошо хоть по кругу не бегал.
Я стоял рядом с его столом и смотрел вниз. Казался себе самому живой Пизанской башней. В Германии я — бесправный беженец — живо выучился тому, чему никак не мог научиться на моей советской родине, — молчанию и смирению перед лицом торжествующей пошлости. Днем перевез в студию мои пожитки из общежития. Как мог прибрался в своей новой берлоге. Накупил химии, вымыл окна, отскреб отвратительные багровые наслоения на полу рядом с плитой, вычистил заросший плесенью душ, вымыл туалет, и стол, и стул, и кровать… протер влажной тряпкой покрашенные масляной краской стены, с трудом превозмогая брезгливость, разрезал старый матрас на четыре части, вынес их из дома двумя носками и всунул в мусорный бак. Сходил в мебельный, купил новый матрас и два комплекта фланелевого постельного белья с лиловыми грушами и яблоками, приволок все это в студию, уложил в кровать новый матрас и постелил.
Съел булочку из темной муки, попил горячей кипяченой воды, принял душ, залег в постель и открыл книгу — Женщина на Луне. Читать не смог, заснул как убитый. Видел сон. Будто бы стою я — огромный деревянный истукан — в степи, на голове у меня монгольская шапка, в руках — булава и держава. А недалеко от меня стоит женщина-скелет с огромным светящимся животом, похожим на яйцо.
Проснулся ночью. Часы на стене показывали половину третьего. Сразу заметил — голубь пропал. Улетел? А может быть, его тут и не было никогда? Прислушался. Улица была тиха, машины еще не ездили, птицы не пели, хотя должны были петь в начале июня. Мертвая, неестественная тишина.
Пошел в туалет. Решил воспользоваться писсуаром. Вот и сюрприз — в писсуаре валялся окурок! Как же он туда попал? Я же тут несколько часов назад все сам вымыл, вычистил.
Лег и провалился в тот же сон. Только теперь я был не статуей, а голым до пояса, босым пастухом. И я должен был бичевать свое костлявое тело плетью и подниматься по лестнице. По той самой, винтовой. Выше и выше. А наверху, на Луне, меня ждала лежащая в песчаных дюнах женщина с неохватным животом и с ногами, уходящими, как горная гряда, за горизонт.
…
Разбудил меня какой-то шум. Кто-то чем-то гремел, басовито хохотал и даже запел песню. Я протер глаза… в предрассветных сумерках моя комната показалась мне декорацией экспрессивного немого кино. Кабинет доктора Калигари.
Грохот и пение явно доносились из прихожей. Я заглянул в окошко… и увидел несколько физиономий. Как будто больных желтухой. Они с любопытством смотрели на меня. Я нашел в себе силы встать и натянуть брюки. Вышел в прихожую. Там обнаружил троих голых до пояса мужчин… двое брились и одновременно делали гимнастику, третий чистил зубы и напевал… они представились мне как Шульце, Кюнце и Мюллер. Это были мои соседи по подъезду. Толстенькие мордочки господ Шульце и Кюнце напоминали рыла бобров или енотов. Он владели похоронным бюро. Рассказывая об этом, они почему-то застенчиво хихикали и предлагали мне заключить со мной сделку… я плачу им пять тысяч марок, а они — все хлопоты возьмут на себя, когда закончатся отпущенные мне Богом странствия. Кажется, их вовсе не смущало то, что они оба были лет на тридцать меня старше.
Господин Мюллер был похож на поставленную вертикально жужелицу. Когда он сказал, что работает в полиции, мне в голову пришла известная цитата: «Хищный от природы характер он прикрывал маской хорошего парня, презрение к закону — мундиром».
На мой робкий вопрос, что они собственно тут делают, незваные гости ответили не без удовольствия: «Вы, кажется, не поняли, господин Сомна… это помещение не принадлежит вам, а является туалетом общего пользования жильцов нашего дома. Это возможно и прискорбно, но это так, а если вы нам не верите, прочитайте внимательно договор, который вы вчера подписали!»
Мне оставалось только с позором ретироваться в свою комнату.
Кое-как заклеил окошко в прихожую-туалет газетой, оттащил кровать подальше от окошка и прилег. И вот, я снова там, на Луне. О, ужас! У меня нет тела, я — голова, и я качусь по пыльным дюнам, и вместе со мной катятся еще тысячи голов. И все мы ворчим и катимся, вроде как свита, за брюхатой женщиной, идущей впереди… нашей повелительницей… ее длинные черные волосы развеваются на лунном ветру… вот она подняла руки, с безвольно опущенными кистями и запела протяжную гортанную песню.
…
Долго спать мне не дали.
— Господин Сомна! Господин Антон Сомна, я знаю, что вы тут, откройте!
— Входите, не заперто.
Ко мне ввалился человек-жук, старший полицаймайстер Мюллер… в новеньком зеленовато-бежевом мундире. Господин Мюллер извинился за то, что меня потревожил, а потом заявил мне, что кровать, на которой я спал, принадлежит ему. Он якобы получил ее в наследство от отца. У него сохранилась квитанция, доказывающая, что кровать эта, кстати, вовсе не палисандровая, а изготовленная из американского тополя, была куплена его отцом в 1933 году в Дрездене. К вящему своему неудовольствию, он обнаружил в мусорном баке матрас с его кровати в разрезанном виде. В связи с этим он подаст жалобу в местное Управление внутренних дел на незаконное использование мусорного контейнера и на частичное уничтожение его собственности.
Я попытался было оправдаться, сослался на маклера, но господин Мюллер был непреклонен. Тогда я предложил Мюллеру сейчас же забрать его собственность вместе с новым матрасом из моей студии. Это решение не понравилось господину старшему полицмейстеру, он побагровел и заявил, что готов продать мне кровать за три сотни марок и отозвать жалобу. Глядя в его мигающие белесые глаза, я вдруг понял, что эта кровать никогда не принадлежала ни ему, ни его отцу.
Предложил ему семьдесят пять. Больше у меня не было. Мюллер взял деньги и удалился, тяжело вздымая и опуская длинные конечности и яростно сжимая и разжимая мандибулы.
На дворе все еще не рассвело. Я закрыл глаза. Во сне меня посетила фрау Хэнне, жительница четвертого этажа. Она заявилась ко мне обнаженной. Фрау Хэнне томно посмотрела на меня и, ни слова не говоря, легла на мою постель и развела свои полные бедра, на внутренней стороне которых темнели многочисленные синяки. Несколько небольших синяков я заметил и на ее большой отвислой груди. Ее нагое тело напоминало мне вареную курицу. Фрау Хэнне произнесла нерешительно: «Не подумайте чего такого, господин Сомна, это все причуды треклятого Мюллера».
И крепко сжала меня ляжками.
После ее ухода, я запер дверь в прихожую на замок.
…
Проснулся я оттого, что кто-то положил мне руку на лицо и прекратил доступ воздуха в нос и рот. Я дернулся, судорожно вздохнул.
— Тихо, тихо, мой мальчик, куколка моя, все хорошо.
Говорила стоящая рядом со мной женщина. Худая как смерть и длиннорукая. Ее лицо напоминало тот синий череп на улице. Темное узкое платье без бретелек едва закрывало ее плоскую грудь. Длинный сосок ее правой груди торчал как мизинчик.
— Кто вы? Как вы вошли сюда?
— Меня зовут Инес Зибель. Я не вошла… я была тут всегда. Ты можешь звать меня просто Инес. Инес. Инес…
Ее голос действовал на меня гипнотически.
Меня больше не интересовало, как она зашла в закрытую на ключ комнату. Ни ее внешний вид, ни ее присутствие в моем жилище не волновали меня. И этот мрачный дом и безумные его обитатели, и эта полумертвая улица, и сам тяжелый промышленный город К., как будто висящий у меня на шее с тех самых пор, как я вышел на перрон его вытянутого как гроб вокзала — все это вдруг перестало меня давить и мучить.
Я услышал, как шелестит лунный песок, гонимый космическим ветром, я почувствовал, как Инес положила одну свою холодную, костлявую руку на мое лицо, а другую — на сердце, и даже не вздрогнул, когда больше не смог вздохнуть.
Ночь в квартире мертвого человека
Квартплаты в престижных районах Берлина выросли за последние десять лет на половину. Дорогие, роскошные квартиры подорожали процентов на тридцать, куда же дороже? А дешевые, одно- и двухкомнатные, — в два-три раза!
Несмотря на это подорожание — на каждый показ новой квартиры в Берлине приходят от двадцати до пятидесяти конкурирующих между собой претендентов. Такая неприглядная картинка.
Когда я — в начале нового века — переезжал из Саксонии в Берлин, картинка была другая, мирная, патриархальная…
Я искал себе тогда дешевую двухкомнатную квартиру, по возможности в западной части Берлина, в центре. После почти тринадцати лет жизни на территории бывшей ГДР, хотел стать западноберлинцем и восточную часть города посещать исключительно как турист. Денежный мой лимит был — 310 евро в месяц. Сейчас на эти деньги и комнату в коммуналке не снимешь в центре. А тогда… этого было достаточно для аренды небольшой холостяцкой конуры. Сотни тысяч людей с деньгами со всей Германии и Европы еще не приехали жить и веселиться в город на Шпрее. Западный Берлин еще не был до конца ассимилирован восточным. Но блеск и лоск шестидесятых уже потерял…
…
Искал квартиру я около месяца, листал газеты, просматривал соответствующие страницы мировой паутины, ездил на встречи с маклерами… и в конце концов нашел прекрасную двухкомнатную квартиру в Вестфальском квартале, недалеко от снесенной в пятидесятые годы синагоги, с лоджией, в хорошем состоянии, с встроенной кухней… За 300 евро в месяц. Въехал в нее и жил в ней около года, написал там свои первые рассказы, вошедшие позже в книжечку «Меланхолия застоя».
Целыми днями гулял по западному Берлину, заходил в художественные галереи и музеи, фотографировал… пил кофе на Курфюрстердаме…
Знакомств к сожалению не приобрел… они с неба не падают… А делать тут то, что я тринадцать лет делал в Саксонии, то есть углубляться в берлинскую культурную жизнь, сверлить и бурить, постоянно предлагать себя, критиковать, провоцировать и лезть во все художественные драки, с единственной целью обратить на себя внимание, мне не хотелось. Сил на всю эту суету уже не было. Да и желания тоже.
…
Квартира моя была не без недостатков.
Моя соседка — а мою гостиную от ее отделяла только одна, не несущая стена — безработная беженка из Чечни, каждый день часов по двенадцать смотрела телевизор… и громкость устанавливала такую, чтобы слышать чертов ящик в любом углу своей квартиры, которую она постоянно пылесосила, чистила и блистила…
Ночью она спала.
Но по ночам — на обитаемой крыше соседнего дома темпераментные студенты из Латинской Америки устраивали нелегальные танцы… обычно до восхода Солнца. Музыка играла очень громко, спать было невозможно…
Я чувствовал себя так, как будто я нахожусь в фокусе гигантской акустической линзы. Потихоньку сходил с ума и бесился.
Хладнокровно вызывал полицию… лукавые латиносы однако быстро нашли противоядие. Один из них всегда стоял на стрёме — и как только замечал подъезжающую полицейскую машину, звонил по мобильному телефону своим друзьям, которые тут же выключали свои мощные динамики… и прятались, как мыши от змеи. В нашем огромном дворе воцарялась блаженная тишина.
Длилась она обычно около пяти минут. Когда полиция уезжала, динамики включали еще громче, чем до ее появления… видимо молодежь желала отомстить жалобщикам, показать им, кто настоящий хозяин нового мира… ночи и тишины…
Любопытно, звонил в полицию только я, мои соседи по дому полицию не тревожили. Немцы — народ терпеливый, спокойный. А я — нервный.
После десятого моего звонка — полицейские приезжать перестали, а мне пригрозили завести на меня дело… за ложные сообщения о шуме. Мои рассказы о нехитром трюке латиносов берлинскую полицию не убеждали… возможно потому, что по моему акценту они сразу и безошибочно узнавали во мне бывшего жителя СССР, а таковых немецкая полиция не только не жалует, но и ставит в своей неписанной иерархии куда ниже латиноамериканцев. Может быть и заслуженно. Короче, пришлось мне мою чудесную квартиру оставить и переехать в тихий и мещанский восточно-берлинский Кёпеник. Да-да, туда где так много прекрасных озер и где когда-то произошла милая история со знаменитым «Капитаном».
…
Ночное происшествие, о котором я хочу рассказать, произошло как раз в то время, когда я, измученный вынужденной бессоницей, подыскивал себе новую, по возможности тихую, жилплощадь в Берлине.
Нашел вроде бы подходящую квартиру на сайте одной берлинской фирмы по продаже недвижимости. На Кауерштрассе. Жил такой господин, Кауер, мечтавший воспитывать немецких подростков времен Пушкина в национально-патриотическом духе.
Фирма обращалась к потенциальным покупателям так: «Если вы не хотите сразу покупать нашу квартиру, то арендуйте ее на три года. Даем гарантию, у нас вам очень понравится».
Позвонил по указанному в объявлении телефону. И на следующий день встретился с маклером, который, как я предполагал, поедет со мной в Шарлоттенбург и покажет мне двухкомнатную квартиру на четвертом этаже в доме на Кауерштрассе. Маклер, молодой человек, одетый не без претензии на роскошь (остроносые ботинки, длинное темное пальто, белый шарф), оглядел меня критически с ног до головы… особенно долго осматривал мою, тогда еще не сбритую рыжую бороду, и заявил, почему-то усмехаясь, что полностью мне доверяет… Вручил два ключа (от подъезда и от квартиры) и добавил, что я могу сам туда съездить, когда захочу, но через четыре дня он хотел бы или получить ключи назад, или подписать со мной договор об аренде квартиры на три года. О задатке он почему-то и не заговаривал.
Меня это устраивало… потому что я, наученный горьким опытом, хотел бы проверить, тихо ли там, на новом месте… поздним вечером и ночью. Сделать это можно было только «явочным порядком».
…
Я поблагодарил белый шарф за доверие, взял ключи и поехал домой.
А вечером, прихватив с собой надувной матрас, белье, одеяло и термос с кофе, пошел пешком на эту самую улицу, Кауерштрассе, благо идти было от меня всего-то двадцать минут. Хотел переночевать в новой квартире и утром решить, подходит ли она мне.
Пришел.
Нашел искомый шестиэтажный дом, номер уже не помню. Крысино-серое здание. Жутковатое. Единственное неотремонтированное на этой улице. Честное слово, новенькая, облицованная голубоватым кафелем, блочная девятиэтажка в московском Ясенево, в которой я получил в 1978-м году свою первую квартиру, показалась бы рядом с этим мрачным архитектурным уродом — виллой в Голливуде. Говорил мне один старый знакомый, проживший в Западной Европе лет тридцать: Великим счастьем для тебя будет, если ты на Западе сможешь сохранить уровень твоей московской жизни. Гляди, пропадешь… утонешь как глупая лошадь в болоте. Тут ты все еще король, а там будешь парией.
…
Вошел в подъезд.
Ну и амбре!
Воняло там… сильно воняло… но не кошачьими и человеческими мочой и экскрементами, как воняют подъезды на моей оставленной родине, а давно не стиранным бельем и протухшей пищей.
Безработные эмигранты — народ не гордый… решил стерпеть, если квартира подходящая.
Поднялся на четвертый этаж… вот и дверь… замок. Так… когда-то его вырезали из двери пилой… нехорошо. Удара плечом наверняка не выдержит.
Вошел. Закрыл за собой дверь.
И внутри тоже воняло. Но как-то иначе. Еще гаже.
Обошел квартиру.
Первым делом заглянул в туалет. Толчок грязный. Вычистим. Ванна такая, как будто в ней много лет купали слонов. Источник вони — явно не тут, уже хорошо.
Кухня маленькая. Кухонная мебель — оригинальная, шестидесятых годов двадцатого века. Впитавшая в себя все запахи готовящейся тут полстолетия стряпни. Лоснящаяся от испарений и жиров… И тут, если денек поскоблить и подраить, сменить линолеум и покрасить стены, можно будет готовить и есть. Воняет не то, чтобы очень…
Две комнаты.
Маленькая — выходит окном на Кауерштрассе, по которой и сейчас, в одиннадцать вечера бегут непрерывным потоком ревущие автомобили. В синеватых облачках выхлопных газов. Тут можно будет сделать, после косметического ремонта, компьютерный кабинет. Поставить два стола от Икеа, крутящееся кресло. Работе городской шум не мешает. А проветривать буду по ночам.
Большая комната с балконом!
Сразу понял, источник вони — тут. Линолеум в углу — угольно черный и с багровыми разводами. Даже силуэт лежащего человека виден. Неправильный какой-то.
Вышел на балкон. Луна светит. Воздух чистый. Благодать. Тишину нарушает только гул большого города. Как будто из-под земли доносится шум огромных работающих машин, как в фильме «Метрополис». Но ни телевизора от соседей не слышно, ни музыки с танцулек.
То, что надо!
Погодите, а что это там, внизу? Похоже на надгробья. Ага, кладбище. Небольшое. Гектар или два. Ну что же… мертвые хотя бы не танцуют по ночам и не пылесосят с утра до вечера.
Решил переночевать в большой комнате… в лунном свете…
Освещения не было, лампу я с собой принести не догадался, даже фонарик не взял, придется сидеть в темноте…
Разложил матрас подальше от темного угла с разводами. Постелил. Глотнул кофе…
Забылся.
…
Прежде чем продолжить рассказ, должен сделать небольшое отступление.
Посмотрел я недавно один фильм ужасов, с Джоном Кьюсаком в главное роли, по сценарию Стивена Кинга. Хороший фильм, можно даже до конца досмотреть.
Главный герой — как это часто бывает у Кинга — терзаемый нечистой совестью, ищет сюжеты для книги о «потусторонних явлениях»… посещает отели, в которых якобы водятся привидения… Не без труда снимает пользующийся дурной славой номер 1408 нью-йоркского отеля «Дельфин». Дерзко призывает там злых духов… которые не заставляют себя ждать.
Из ниоткуда появляется съеденная несколько минут назад шоколадка, радио начинает зловещий обратный отсчет минут, краны в ванной ошпаривают героя кипятком, оконные рамы ни с того ни с сего падают, картины оживают, по вентиляционной шахте ползает труп… на героя нападает тетка с молотком, телевизор показывает тягостные для него сцены семейной жизни, героя терзает громкий детский плач, перерастающий в рев ада, из трещин на стенах номера струится кровь, мертвецы выбрасываются в окошко, комната превращается то в жаркий, то в ледяной ад, то в водяную пучину… кажется нет ни одного клише, не используемого Кингом для запугивания несчастного писателя и услаждения торжествующей, хрустящей попкорном публики…
Грехи главного героя материализуются. Умершая дочь к нему приходит, потому что он винит себя в ее смерти… дочь стонет, плачет, мучает отца, и мать, и зрителей… брошенный героем-эгоистом в доме для престарелых отец является ему, чтобы его укорять… оставленная жена…
Так вот, хочу предупредить читателей, все еще ожидающих от моего рассказа нечто подобное. Не дождетесь! Так что можете с легким сердцем прервать чтение! Займитесь чем-нибудь приятным. Цветочки понюхайте. Полистайте рыболовный журнал. Спланируйте путешествие в Гонолулу… Я не Стивен Кинг. Не умею фантазировать. О развлекательной стороне моей литературной продукции не думаю вовсе. Описываю только то, что сам видел и пережил.
…
Ну вот… лежу я на надувном матрасе в пустой комнате, смотрю на Луну сквозь балконную дверь, слушаю шорохи и представляю, как я тут буду спать на своей софе.
Место неплохое… до Цоо и Кудама — рукой подать, театры, квартплата приемлемая… Западный Берлин… вроде тихо… только воняет тут, в этой комнате, как-то особенно… изуверски мерзко.
Принюхался еще раз… и вспомнил, что так пахнет. Не похороненные мертвецы.
Наконец-то до меня дошло, почему элегантный маклер сюда и заходить не захотел… брезговал, сволочь, а меня послал осматривать квартиру.
Позже прочитал где-то, что ТАК квартира воняет, только если в ней кто-то умер и долго лежал и разлагался. Полгода или дольше. Тогда насквозь прованивают и стены, и пол, и потолок… и запах этот невозможно уничтожить никакими ремонтами.
Стал гадать — был мертвец мужчиной или женщиной.
Мужчиной. Потому что к трупному запаху тут примешивался еще и табачный. Табак он покупал дешевый, гадкий… Женщина такой курить не будет.
Значит, жил-был какой-то немец. Может быть, бывший солдат Вермахта. После войны водитель автобуса. Или крановщик. Технолог с фабрики Сименс. Или зазывала из публичного дома на Кудаме…
Вышел на пенсию. Весь день сидел дома, курил, смотрел футбол и пил пиво. Одинокий, старый и никому не нужный. Потом ослеп. Умер. Может быть, упал, сломал бедро или позвоночник и так не смог позвонить в скорую. Так и лежал, скрючившись.
А единственный его сын ему никогда не звонил, никогда его не навещал (ага, вот и «брошенный отец», никуда не убежать от Стивена Кинга). Потому что папаша его только орал на него, избивал мать, пьянствовал и гулял на стороне. Соседи к нему не заходили, они и сами были такими же как он никому не нужными стариками и старухами.
И труп лежал и лежал. В жутком черном углу этой самой комнаты.
Крысы его грызли. Кровь растекалась в разные стороны. Отсюда и багровые разводы.
Пенсию мертвецу переводили на счет в банке автоматически. Автоматически и снимали с его счета квартплату и прочие платежи. Через полгода запах у входной двери стал невыносимым, соседи в полицию позвонили. Полиция выпилила замок, открыла дверь и обнаружила труп. Тело забрали и сожгли. Мебель и прочее барахло поскорее выкинули…
Проводить дорогостоящий ремонт фирма-владелец квартиры не захотела. Решили пустить сюда жить какого-нибудь бедного жильца, который бы сам отремонтировал помещение… авось запах потихоньку и выветрится… Тогда можно будет и квартплату поднять… «Даем гарантию, жить у нас вам очень понравится»…
Опять попал в ловушку. Сколько уже их было тут, на прекрасном Западе. Не хочу перечислять. Глупая лошадь.
Решил уйти домой прямо сейчас. Ночью.
Но все ворочался на матрасе… никак не мог заставить себя встать… и убраться отсюда. Хотя и воняло нестерпимо и даже начало казаться, что чертов мертвец все еще лежит там, в темном углу. Как черный мешок.
Даже глухие его стоны услышал.
Сейчас он встанет и похромает ко мне… роняя на нечистый пол свои внутренности…
На голове его шлем с огненно-красным гребешком… в левой руке меч.
…
Как раз тогда, когда я решительно скинул с себя одеяло… ко мне постучали.
Нет, не во входную дверь… а в балконную.
В обманчивом лунном свете я разглядел фигуру человека.
Кто это? Вор?
Вор стучать не будет, а разобьет стекло и влезет. Значит, не вор.
А может быть, все-таки вор, проверяет, есть ли кто дома…
Привидение, мертвец, вампир, оборотень или еще какой-нибудь выходец с того света?
Не верю в привидения. Да и зачем духу стучать — он же может войти и сквозь стену.
Встал, завернулся одеялом и, стараясь не смотреть в темный угол, которого боялся куда больше балконного посетителя, подошел к двери…
На балконе стояла бомжиха. Грязная, страшная, в отвратительной одежде…
Старая или молодая — не разобрал.
Как она забралась на балкон четвертого этажа? Забралась. И барабанила в стекло. Настойчиво, но не очень громко.
Что мне было делать? В полицию звонить не хотелось.
Открыл балконную дверь.
Женщина, ни слова не говоря, проскользнула в квартиру… как собака или лисица…
И тут же кинулась в туалет.
А я сел, как был, в одеяле, обратно на матрас. Не удержался, посмотрел в темный угол. Никого там не было… только багровые разводы на почерневшем линолеуме, казавшиеся в лунном свете перламутровыми.
…
Я слышал, как она мылась… потом стирала белье. Минут через сорок вышла… в ужасной черной куртке на голое тело. Босая. Постиранное белье развесила, как могла — в туалете и на дверях.
Села рядом со мной… спросила хриплым, низким голосом:
— Ты кто?
Я назвал себя.
— Сигареты есть?
— Нет.
— Мартин где?
— Он что, тут жил?
— Жил. Где мебель, вещи?
— Не знаю. Выбросили, наверное. Я — новый жилец. А ты кто?
— Я Магда.
— Ты бездомная?
— Да, но прописана — тут.
— Мне маклер сказал, квартира сдается.
— Пусть твой маклер сам себя в жопу…
— Как ты влезла на четвертый этаж? Почему снизу не позвонила? Я бы открыл.
— Я звонила, звонок не работает. Пожрать у тебя есть что?
— Ничего нет. Кофе есть горячий. Сладкий. На, пей.
Магда жадно выпила мой кофе. Я наконец разглядел ее лицо. Худое как смерть.
Страшное, измученное, злое лицо. Наверное колется. А чтобы деньги заработать — проституирует.
— Хочешь палку кинуть? Дай двадцатку и вперед. В любую дырку.
— Нет, не хочу. А двадцатку дам тебе и так.
— Богатый?
— Нет, мне тебя жалко.
— Трахни меня, я чистая. Я не привыкла принимать подарки… У меня есть для тебя сюрприз… любишь сюрпризы?
Магда взяла мою руку и резко сунула ее себе в промежность. Я руку отдернул, но успел почувствовать там то, что там никак не должно было быть.
Магда громко захохотала…
Сбросила с себя куртку…
В следующее мгновение я пожалел, что впустил ее в квартиру.
Голая Магда заревела как гиена, кинулась на меня… несколько раз ударила сухоньким кулаком по лицу… начала душить. Острые как стекло ногти впились мне в горло.
Я был в шоке. Зачем она… он… делает это? Зачем? Я впустил ее в квартиру…
Только когда я испытал страшный приступ удушья… во мне проснулись сила и желание защищаться. С огромным трудом я отодрал ее худые, крепкие, как стальные клещи, руки от моего горла, не позволил ей вцепиться когтями мне в глаза, в нос, в уши.
Мы колотили друг друга кулаками, локтями, коленями. Мне казалось, в драке участвует кто-то еще… третий… Мартин?
Сцепились в бьющийся комок…
После пяти минут отчаянного боя, мне удалось наконец завернуть ей руки за спину, а потом и закрутить ее в куртку. Трудно было удерживать озверелую чертовку и одновременно раздирать на полосы мою майку. Но я осилил и это. Связал гадину.
А в рот ее вставил кляп.
Самое время было звонить в полицию. Не позвонил. Впал в прострацию и просидел, ничего не делая, минут тридцать.
Магда затихла, закрыла глаза. Заснула?
Попробовал с ней поговорить. Вынул у нее изо рта кляп.
— Какого черта ты на меня напала?
— Пососи, козел вонючий.
— Если кто тут и вонючий, так это ты и твой мертвый сожитель. Которого ты оставила тут протухать.
— Пососи… дерьмо собачье, русская свинья.
Магда набрала в рот побольше слюны и плюнула мне под ноги.
Мне захотелось сделать ей больно. Очень больно.
Мое, обычно довлеющее себе, нравственное чувство отступило в доисторическую, магическую тьму…
Я слышал безумные крики шамана… видел танцующие на стенах тени…
Необоримое, острое как бритва плотское желание превратило меня в зверя.
Я опять засунул ей в рот кляп. Затем широко расставил ей ноги и привязал их к батарее парового отопления. Когда я все это проделывал, бомжиха бешено лягалась и мычала.
…
Руки ее были круто завернуты за спину. Бедра раздвинуты. Она была в моей власти.