Этот форт, всего несколько лет назад основанный Компанией Гудзонова залива, представлял собою в сущности лишь пост малого значения, служивший складом съестных припасов. Тут, по пути от Большого Медвежьего озера, расположенного милях в трехстах к северо-западу, всегда останавливались отряды, сопровождавшие обозы с мехами. Гарнизон форта насчитывал всего двенадцать солдат, самый форт состоял из одного деревянного дома, окруженного частоколом. Как ни мало комфортабельно было это жилище, но спутники лейтенанта Гобсона с радостью воспользовались его кровом и два дня отдыхали после первого длительного перегона.
В машине слушали The Doors, передавали тогда по радио раз подвести вдень — «Moonligt Drive»… пили пиво и несли какую-то чушь. Близняшки наши хохотали от любой глупой шутки и посматривали на нас довольно томно… соблазнительно потряхивали бюстами. Томас крутил баранку. а я с девчонками на заднем сидении гоношился…
Скромная полярная весна уже и здесь давала себя чувствовать. Снег мало-помалу стаивал и больше не подмерзал к утру, так как и по ночам не бывало сильных морозов. Кое-где зазеленели тощий мох и редкая трава; мелкие бледные цветочки поднимали между камнями свои влажные венчики. Эти проявления жизни, полупробудившейся после долгой зимы, ласкали утомленный белизной снега взор, и глаз с восторгом останавливался на редких представителях скупой арктической флоры.
Где-то припарковались и решили идти пешком к океану, чтобы «пронзить вечер, взобраться на гребень волны и доплыть до Луны».
Миссис Барнет и Джаспер Гобсон воспользовались досугом, чтобы прогуляться по берегу маленького озера. Оба любили и глубоко чувствовали природу. Они шли рядом, то проваливаясь в рыхлый снег, то перепрыгивая через образовавшиеся из талых вод стремительные ручьи. Озеро Снэр еще было сковано льдом. Ни одна трещина не предвещала его близкого вскрытия. На его прочной поверхности там и сям возвышались разрушавшиеся ледяные глыбы самых причудливых и живописных очертаний, и лучи солнца, преломляясь в их гранях, окрашивали льдины, в различные тона. Казалось, это были куски радуги, которую чья-то могучая рука бросила на землю и разбила вдребезги.
— Как тут красиво, мистер Гобсон! — восклицала миссис Барнет. — Эти краски, как в призме, меняются до бесконечности, чуть переменишь место. Вам не кажется, будто мы склонились над гигантским калейдоскопом? Или эта картина, такая новая для меня, вам уже давно приелась?
Луна казалась синеватым диском с расплывчатыми краями… океан мы не видели, слышали только глухой рокот прибоя… как будто великан пересыпал совком камешки… мы пошли на этот звук и через несколько минут вышли не к крутым прибрежным скалам, как рассчитывали, а к группе деревянных коттеджей, свободной, привлекательной архитектуры… как бы небрежно раскиданных вдоль берега океана.
В некоторых домиках горел свет, в ближайшем к нам двухэтажном коттедже с террасой и башенкой — света не было видно. Мы подошли к нему поближе.
— Нет, сударыня, — отвечал лейтенант. — Хоть я и родился на севере и провел здесь все детство и юность, но до сих пор не могу налюбоваться его величественной красотой. Вот вы приходите в восхищение уже сейчас, когда так ярко светит солнце и благодаря этому вид местности совершенно изменился; что же будет, когда вы увидите наш край в разгар жестокой зимы? Признаюсь, сударыня, — это солнце, столь драгоценное в умеренном климате, на мой взгляд только портит наш арктический пейзаж!
— Вот как? — улыбнулась путешественница. — А я все-таки нахожу, что солнце — прекрасный дорожный товарищ, и даже в полярных странах, по-моему, не следует жаловаться на тепло, которое оно дает!
Пластиковые стулья на асфальтированной площадке перед входом в коттедж были собраны в затейливую пирамиду и скованны цепочкой на замке. Рядом с входной дверью валялись листья її сор. Окна закрыты ставнями.
— Э, да что там, сударыня! — ответил Джаспер Гобсон. — Нет, я принадлежу к тем, кто считает, что в Россию надо ехать зимой, а в Сахару летом. Только тогда можно увидеть эти страны в их настоящем виде. Солнце — принадлежность тропических поясов и жарких стран. В тридцати градусах от полюса оно положительно не у места! Подлинное северное небо — чистое и холодное небо зимы, усеянное звездами и озаренное северным сиянием. Наш край полунощный, а не полуденный, и, верьте слову, сударыня, долгая полярная ночь приберегает для вас множество чудес и очаровательных впечатлений.
Томас тихонько взломал ставни одного из окон на первом этаже, также неслышно разбил стекло ударом кулака, обернутого в майку, победно крякнул, распахнул окно и влез в дом. а потом открыл нам изнутри входную дверь. Демонстративно расшаркался и застыл, как мраморный, приняв позу хозяина дома, приглашающего в свой замок высокопоставленных гостей. Томас был на такие штуки мастер.
— Мистер Гобсон, — спросила миссис Барнет, — бывали вы когда-нибудь в странах умеренного климата Европы или Америки?
— Да, сударыня, и оценил их по достоинству. Но с тем большим нетерпением и восторгом я каждый раз возвращался в родные края. Я северянин, и нет ничего удивительного, что не боюсь мороза. Меня холод не берет, и я, как эскимос, могу месяцами жить в ледяном доме.
Девушки, казалось, и не заметили того, что мы вторглись на чужую территорию и совершили тем самым уголовно наказуемое деяние… они радостно хихикали и бросали на нас страстные взгляды.
— Мистер Гобсон, — воскликнула путешественница, — вы блестящий адвокат этого страшного врага — мороза! Надеюсь оказаться вполне достойной вас спутницей, и, как бы далеко вы ни пошли сражаться с полярной стужей, я пойду вместе с вами!
Неожиданно я понял, что они до сих пор не сказали ни одного слова — только хихикали, ухмылялись, пританцовывали, жестикулировали плечами и головой и гримасничали…
Подумал — может они не только красотки, но еще и немые? Идеальные подруги!
— Отлично, сударыня, отлично! Вот, если б все наши спутники — все эти солдаты и женщины — были бы так же отважны! Тогда с божьей помощью мы проникли бы очень далеко!
Весь первый этаж коттеджа занимала огромная гостиная.
Мы пытались зажечь свет, но сколько ни щелкали выключателями, так ничего и не добились, электричество было отключено… идти искать в подвал рубильник мы побаивались, жутко… да еще… вдруг сигнализация включится?
— Что ж! Начало путешествия вполне удачно, и пока вам не приходится жаловаться. До сих пор — ни одного досадного происшествия, погода благоприятствует санной дороге, температура вполне сносная. Все идет просто на славу.
Темнота не мешала, только стоящую тут же, в гостиной, радиолу с четырьмя громадными динамиками включить было невозможно… а так хотелось послушать музыку и потанцевать… но у Томаса был карманный приемник, который он вечно таскал с собой, так что Джим Моррисон уже пел нам своим хриплым экстатическим голосом «Hello, I love, you»…
— Так-то оно так, — ответил лейтенант, — но, сударыня, то самое солнце, которое приводит вас в такой восторг, скоро воздвигнет на нашем пути множество преград и потребует от нас громадной затраты сил.
Нашли старые медные подсвечники и свечи, зажгли их.
— Что вы хотите этим сказать, мистер Гобсон? — спросила миссис Барнет.
Мы с Томасом забрались с ногами в роскошные кресла…
Девушки не сели к нам на колени, хотя мы их активно приглашали — и голосом и жестами, а влезли, вовсе не стесняясь, на тяжелый шестиугольный дубовый стол, стоящий между креслами, на поверхности которого мерцали какие-то непонятные знаки, и начали медленно танцевать, подняв свои длинные руки, на которых позвякивали странные браслеты из синеватого металла.
— Я хочу сказать, что солнечные лучи скоро совершенно изменят и вид и характер местности; талый лед станет только помехой для скольжения саней, дорога сделается неровной и тряской, измученные собаки уже не будут мчать нас с быстротой стрелы, реки и озера растают, и их придется объезжать или перебираться через них вброд. Все эти перемены, сударыня, которыми мы будем обязаны солнцу, отзовутся для нас лишней усталостью, задержками, всевозможными опасностями, самая малая из которых — крошащийся, проваливающийся под ногами снег и лавины, обрушивающиеся с ледяных гор! Да! Вот во что обойдется нам это солнышко, которое каждый день все выше и выше поднимается над горизонтом! Запомните хорошенько, сударыня! Из четырех элементов древней космогонии нам полезен, нужен, необходим лишь один — воздух. Три остальные — земля, огонь и вода — просто не должны были бы для нас существовать! Они враждебны самой природе полярных стран!..
Извиваться.
Кружиться.
Лейтенант, конечно, преувеличивал. Миссис Барнет легко опровергла бы его доводы, но ей нравился пыл, с каким он выражал свои мысли. Лейтенант страстно любил край, в который забросили путешественницу превратности ее беспокойной жизни, и эта его любовь служила ручательством, что он не отступит ни перед какими препятствиями.
Клубиться.
Однако Джаспер Гобсон был прав, обвиняя солнце во всех будущих неприятностях. Подтверждение этому последовало три дня спустя, 4 мая, когда отряд вновь двинулся в путь. Термометр даже в самые холодные часы ночи теперь неизменно стоял выше тридцати двух градусов. На обширных равнинах началось бурное таяние. Их белоснежный покров превращался в воду. На неровностях первобытной каменистой почвы сани то и дело подскакивали, и толчки эти передавались путешественникам. Собаки тянули через силу, лишь изредка переходя на бег, и теперь можно было бы без всякой опаски вручить вожжи разудалому Джолифу. Ни его крики, ни подбадривание кнутом не заставили бы измученных псов бежать быстрее.
По стенам, увешанным препарированными океанскими рыбинами и чудовищно большими крабами, залетали как летучие мыши причудливые тени…
Девушки сбросили с себя свои полупрозрачные платьица, розовые туфельки и нижнее белье… нагими они были похожи на отлитые из лунного света фигуры.
Случалось, что путешественники, желая облегчить труд собак, часть пути шли пешком. Такой способ передвижения был удобен для охотников отряда, незаметно приблизившегося к более богатым дичью областям Британской Америки. Миссис Барнет и ее верная Мэдж с любопытством следили за охотой, тогда как Томас Блэк, напротив, обнаруживал полнейшее равнодушие к этому занятию. Не затем приехал он сюда, чтобы гоняться за какими-то норками или горностаями: в этом дальнем краю ему нужно было уловить лишь луну и притом в тот самый миг, когда она закроет своим диском диск солнца. И чуть только ночное светило выплывало над горизонтом, нетерпеливый астроном так и впивался в него глазами. В таких случаях лейтенант обыкновенно говорил:
Длинные их волосы рассыпались у них по спинам…
— Мистер Блэк, а что, если луна — предположим невероятное! — не явится к вам на свидание восемнадцатого июля тысяча восемьсот шестидесятого года? То-то вам будет обидно!
Танец их напомнил мне пляску длинных язычков пламени свечи с двумя фитилями. Подруги обвивались вокруг друг друга… да так страстно, что у меня в голове прошелестело — этим мужчины нужны в лучшем случае в роли зрителей… мы с Томасом можем им только помешать… или это только предварительная игра?
— Мистер Гобсон, — невозмутимо возражал ученый, — если луна позволит себе такое нарушение приличий, я привлеку ее к судебной ответственности!
Почему-то я испугался…
Лучшими охотниками отряда были Марбр и Сэбин — оба замечательные мастера своего дела. В точности прицела им не было равных, и даже среди самых искусных охотников-индейцев немногие обладали таким метким глазом и такой верной рукой. Они были и звероловы и охотники одновременно. Оба превосходно умели расставлять всякие капканы и западни, с помощью которых ловят куниц и выдр, волков, лис и медведей. Не существовало такой хитрости, которая не была бы им известна. Марбр и Сэбин были люди искусные и сметливые, и капитан Крэвенти поступил мудро, присоединив их к отряду лейтенанта Гобсона.
Похоже, Томас тоже почувствовал страх, но отреагировал на вызов иначе… вскочил, ловко сбросил с себя одежду и обувь… и прыгнул как молодой леопард на шестиугольный стол. Поднял свои худющие грабли, растопырил пальцы и затрясся в экстазе. Попытался превратиться как и наши подруги в колеблющиеся лунные водоросли, начал извиваться и качаться как живое пламя. И у него это получилось!
А затем… неодолимая сила заставила и меня сделать то же самое.
Однако в пути ни Марбр, ни Сэбин не успевали ставить ловушки. Отлучаться дольше, чем на час или на два, было нельзя, и поневоле приходилось довольствоваться лишь дичью, которую можно было подстрелить из ружья. Все же им посчастливилось убить двух крупных жвачных животных американской фауны, из той породы, которая почти не попадается в этих высоких широтах.
Через двадцать секунд я уже танцевал на столе… и чувствовал, как и мое тело постепенно растворяется непонятно в чем, в любовной энергии или в неровном свете… и исчезает, и я превращаюсь в пламя…
Как-то раз утром — это было 15 мая — оба охотника, лейтенант Гобсон и миссис Барнет отделились от отряда и пошли стороной, несколькими милями восточное маршрута. Марбр и Сэбин попросили у лейтенанта позволения проследить свежие отпечатки копыт, которые они только что высмотрели, и Джаспер Гобсон не только разрешил им это, но и сам пожелал сопровождать их вместе с путешественницей.
Необыкновенное, неведомое мне до тех пор наслаждение… испепелило то, что мы в своей непроходимой тупости называем «реальностью»…
Несколько больших ланей, по-видимому, совсем недавно пробежали здесь. Сомнений быть не могло. Марбр и Сэбин настолько были в этом уверены, что при желании могли бы даже точно определить, к какому виду они принадлежали.
Но тут пришла еще ни разу в жизни не испытанная боль, и меня кинуло куда-то… как будто кто-то взял меня двумя огромными пальцами за талию и швырнул… сквозь пространство и время, к черту на куличики.
— Вас, кажется, удивляет присутствие здесь этих животных, мистер Гобсон? — спросила миссис Барнет у лейтенанта.
Первое, что я осознал, после того, как очнулся. — волшебство не кончилось…
— По правде говоря, да, сударыня, — ответил Джаспер Гобсон. — Такие лани очень редко заходят выше пятьдесят седьмого градуса. Если нам когда и случалось их убивать, то только к югу от Невольничьего озера. Там, в тополевых и ивовых рощах, встречается особый сорт диких роз, которыми эти лани очень любят лакомиться.
— Значит, остается предположить, что жвачные животные, как и пушные звери, бегут от преследования охотников туда, где еще спокойно.
Я очутился в какой-то непонятной местности… в долине что ли. Я двигался.
— Другого объяснения их присутствию на высоте шестьдесят пятой параллели я не вижу, — ответил лейтенант, — если только, конечно, наши молодцы не ошиблись в определении природы и происхождения этих следов.
В широкой, сумрачной долине между невысоких красноватых гор.
— Нет, лейтенант, — ответил Сэбин, — нет, мы с Марбром не ошиблись. Это следы тех ланей, которых мы, охотники, называем «красными», а индейцы зовут их «вапити».
И долина, и горы — вертелись, вертелись как пропеллер.
— Именно так, — вставил Марбр. — Нас, старых звероловов, не проведешь. Да вот, лейтенант! Слышите этот свист?
Я не сразу сообразил, что долина и горы стояли себе на месте, а вертелся я — превратившийся в переднее колесо грузовика фирмы «Маск», мчащегося по хайвею.
Джаспер Гобсон, миссис Барнет и их товарищи как раз подошли к подножью небольшого холма; с его склонов уже стаял снег, и по ним легко можно было взобраться. Пока они поспешно поднимались, своеобразный свист, о котором говорил Марбр, стал явственно слышен. Временами к нему примешивался крик, похожий на ослиный, что подтверждало предположение охотников.
И плохо мне от этого верчения не было, наоборот, даже приятно.
Джаспер Гобсон, миссис Барнет, Марбр и Сэбин, взойдя на вершину холма, окинули взглядом простиравшуюся на восток равнину. На ее неровной поверхности, местами еще заснеженной, кое-где уже проступала зелень, резко выделяясь рядом с ослепительными пятнами снега. Там и сям виднелись обнаженные корявые деревца. На горизонте, на сероватом фоне неба, четко вырисовывались громадные айсберги.
Да, я был колесом… я чувствовал тяжесть машины, передающуюся через ось на мои шины, я ощущал каждую выбоинку, каждый камешек на дороге, попадающий под меня.
— Вапити! Вапити! Вот они! — разом воскликнули Марбр и Сэбин.
Что же это? Флешбэк, который настиг меня после того, неудавшегося трипа с тарантулами? Говорят, флешбэк может прийти и годы спустя после приема этого дьявольского препарата и ничего не иметь общего с первоначальными галлюцинациями.
На расстоянии четверти мили действительно виднелась тесная кучка животных, в которых легко было распознать вапити.
— Что это они делают? — спросила путешественница.
Тут что-то неожиданно ударило меня, возможно, грузовик наехал на камень побольше…
— Дерутся, сударыня, — ответил Джаспер Гобсон. — Это у них такой обычай, когда весеннее солнце разгорячит им кровь. Вот еще одно пагубное следствие влияния вашего лучезарного светила!
Долина, горы, дорога… перестали крутиться… а потом исчезли.
С того места, где стояли Джаспер Гобсон, миссис Барнет и их спутники, вапити были хорошо видны. Это были великолепные представители того семейства ланей, которому присвоено столько разных названий: олени круглорогие, олени американские, просто лани, лани красные, лани серые. Эти грациозные существа на высоких точеных ножках были одеты в коричневые шкурки, пестревшие отдельными рыжеватыми волосками, которые в теплое время года становятся особенно яркими. По белым, прекрасно развитым рогам сразу можно было определить, что все это неукротимые самцы, ибо самки ланей совершенно лишены этого украшения. Когда-то вапити водились по всей Северной Америке и главным образом в Соединенных Штатах, где их было очень много; но так как повсюду стали распахивать землю и леса рушились под топором новых поселенцев, вапити пришлось бежать в еще не тронутые области Канады. Но скоро и там их безопасность оказалась под угрозой, и тогда вапити избрали своим местопребыванием побережье Гудзонова залива. Вапити в сущности животные холодного пояса, но, как правильно заметил лейтенант, они почти никогда не встречаются выше пятьдесят седьмой параллели. Значит, те, которых видели сейчас путешественники, бежали так далеко на север потому, что только в полярной пустыне могли найти покой и спастись от чиппевеев, которые их беспощадно истребляли.
Я по-прежнему сидел в кресле, а напротив меня сидел Томас.
Между тем вапити продолжали ожесточенно драться. Они, должно быть, еще не заметили охотников, присутствие которых, впрочем, вряд ли остановило бы их схватку. Марбр и Сэбин хорошо знали, что во время драки, ослепленные яростью, вапити уже ни на что не обращают внимания и к ним можно подойти совсем близко; поэтому спешить с выстрелом охотники не находили нужным.
У нас на коленях лежали прекрасные девушки-близняшки.
Наконец, лейтенант Гобсон спросил, почему же все-таки они так медлят.
Моя прелестница шептала мне на ухо… или это была телепатия? Я не помню звук ее голоса…
— Прошу прощенья, лейтенант, — ответил Марбр, — но мы лучше прибережем пули и порох для чего-нибудь другого. Эти и так бьются насмерть, и мы всегда успеем подобрать побежденных.
— Вапити имеют какую-нибудь промысловую ценность? — спросила миссис Барнет.
— Ты и твой друг, вы не должен были прерывать наш танец. Танец-огонь-свет это наша связь с родиной. Это как антенна и передатчик… Вы прервали связь и произошло что-то вроде короткого замыкания, вас кодировали и унесли в другую точку пространства… в другое время, в другое место… грузовик проезжал там случайно и ты материализовался в его колесе… а Томас — хи-хи — попал в ветровое стекло, а мог бы попасть в зуб водителя или в его кишки, или в выхлопную трубу… представляешь, что бы он испытал? Хорошо еще, что Комитет имеет возможность быстро восстанавливать континуум, вас, как видишь, закинули назад, радуйся и будь впредь осторожен, будь осторожен, сделай то, что нужно и ты свободен, свободен…
— Да, сударыня, — ответил Джаспер Гобсон. — Их шкуры не так толсты, как у обыкновенных оленей, и из них выделывается очень ценная кожа. Ее натирают их же собственными мозгами и салом, от чего она становится очень мягкой и не боится ни сухости, ни сырости. Индейцы, можно сказать, прямо гоняются за шкурами вапити.
Вот тебе и флешбэк!
— А их мясо приятно на вкус?
— Фак! Кто ты такая, черт тебя возьми? И какой такой Комитет кидает меня туда-сюда? Я вам что, мячик что ли? Фак!
— Нет, сударыня, мясо это неважное, — ответил лейтенант. — Совсем даже неважное. Жесткое и не сочное, а сало застывает и прилипает к зубам, как только снимешь его с огня. Мясо у вапити гораздо хуже, чем у простых ланей, и охотников до него мало. Но, конечно, в голодное время, за неимением лучшего, едят и его, и по питательности оно не уступает всякому другому.
Не стоило мне не разобравшись, что к чему, хамить этому существу. Я опять почувствовал чьи-то огромные пальцы на своей талии…
Пока миссис Барнет и Джаспер Гобсон беседовали таким образом, на поле битвы произошла неожиданная перемена. Может быть, вапити уже удовлетворили свою ярость? Или же они заметили охотников и почуяли близкую опасность? Как бы то ни было, но вдруг все стадо, за исключением двух самых крупных самцов, шарахнулось в сторону и с необыкновенной быстротой умчалось на восток. Через несколько мгновений их и след простыл, и самый быстрый конь не мог бы их догнать.
Но два бесподобных по красоте вапити остались на поле сражения. Опустив головы с ветвистыми рогами, крепко упершись в землю задними копытами, эти равные по силе противники, видимо, собирались биться не на жизнь, а на смерть. Как два борца, которые, раз сойдясь, уже не ослабляют хватки, вапити только переступали передними ногами, но не отпускали друг друга, точно их кто-то сковал между собой.
На сей раз меня занесло куда-то далеко-далеко от нашего доброго земного мира.
— С какой яростью они дерутся! — воскликнула миссис Барнет.
— Да, — подхватил Джаспер Гобсон. — Вапити — существа мстительные, и эти двое, надо думать, сводят сейчас какие-то старые счеты!
Я не был больше человеком… телом… просто находился в какой-то небольшой области межзвездного пространства. Ничего не чувствовал, кроме пустоты вокруг, пустоты в себе, я ведь и был пустотой, непонятно как одушевленной. Как я мог видеть или чувствовать без глаз, без ушей, без тела — я не понимал, но видел и чувствовал.
— Вот бы к ним и подойти, пока они ослеплены злобой, — посоветовала путешественница.
— Время есть, сударыня, — ответил Сэбин. — Они уж от нас не уйдут. Если б мы были даже в трех шагах с ружьем у плеча и уже держали палец на курке, они и то не тронулись бы с места!
Видел только звезды вокруг себя. Мерцающие капельки света. Далекие, недоступные…
— Неужели?
Как пуста и бессмысленна эта вселенная! Какое глупое творение…
— Он прав, сударыня, — подтвердил Джаспер Гобсон, который, выслушав ответ Сэбина, внимательнее присмотрелся к дерущимся животным. — Не от наших пуль, — сказал он, — так от волчьих зубов они все равно рано или поздно погибнут на этом самом месте.
— Я вас не понимаю, мистер Гобсон, — сказала путешественница.
Значит, — пытался рассуждать я сам с собой, — эти альбиносские девы или то, что в них временно поселилось, обладают способностями переноситься в любую точку вселенной и заполнять собой тела, предметы или пустоты. И я сейчас закодирован, я тоже подобное существо… то есть и я могу, как они…
— А вы подойдите поближе, сударыня, — ответил лейтенант, — и не бойтесь их вспугнуть: они уже не могут никуда убежать, как правильно заметил наш охотник.
Миссис Барнет в сопровождении Сэбина, Марбра и лейтенанта спустилась с холма. Через несколько минут она была уже у самого театра военных действий. Вапити не двинулись. Они продолжали, как два барана, стукаться лбами, несмотря на то, что давно уже были неразрывно и безнадежно связаны друг с другом.
Я сконцентрировался на первой попавшейся маленькой лиловой звездочке и изо всех сил пожелал приблизиться к ней… и меня понесло, понесло, как несет осенний ветер опавший листок… и вот я уже недалеко от страшного пылающего и плюющегося облаками плазмы огненного гиганта… и вижу я этот кошмарный шар как бы не человеческими глазами, а огромным оком Абсолюта… вижу и видимый человеческому глазу свет и радио- и даже гамма-излучение…
Дело в том, что в пылу драки вапити так переплетаются рогами, что, только сломав их, могут расцепиться. Такие случаи нередки, и на охотничьих угодьях люди постоянно наталкиваются на их ветвистые придатки, валяющиеся на земле и перевитые между собой. Сцепившиеся таким образом животные скоро умирают с голоду или же становятся легкой добычей хищных зверей.
Две пули прикончили битву вапити. Марбр и Сэбин тут же их освежевали, забрав кожу, выделкой которой надеялись заняться на досуге, а окровавленные туши бросили на съеденье волкам и медведям.
Возвращение на этот раз не было безболезненным.
Меня протащило сквозь газовые туманности и сквозь звезды, и даже сквозь Сатурн, внутри которого я явственно видел…
7. ПОЛЯРНЫЙ КРУГ
Я опять сидел в том злосчастном кресле, обнимал свою блондинку и слушал все того же Моррисона. Он пел и пел. «Твои глаза будут как жемчуг когда ты умрешь»…
Экспедиция продолжала двигаться к северо-западу, но усталым собакам все тяжелее было тянуть сани по неровной дороге. Эти мужественные животные, которых в начале путешествия с таким трудом удерживала рука погонщика, теперь уже не порывались быстро бежать. Восемь — десять миль в день — большего нельзя было добиться от переутомленных упряжек. Однако Джаспер Гобсон всячески торопил свой отряд. Он спешил как можно скорей добраться до северных берегов Большого Медвежьего озера, в форт Конфиданс. Там он надеялся получить некоторые необходимые экспедиции сведения. Ему надо было узнать, ходили ли индейцы, постоянно посещающие эти места, на разведку к ближайшей прибрежной полосе Ледовитого океана? И свободен ли от льдов океан в это время года? Все это были важные вопросы, и от того или иного ответа на них зависела судьба новой фактории.
— Хорошо, убедила, я понял. Что ты хочешь от меня? Неужели я могу тебе что-нибудь дать? Ты ведь наверное уже меня просветила какой-нибудь дрянью и знаешь, что я за человек… поверхностный… эгоистичный… пустой.
— Ты здоровый. Я хочу, чтобы ты любил меня.
Местность, по которой проходил теперь маленький отряд, была во всех направлениях пересечена ручьями и речками, большей частью притоками двух главных рек, которые, протекая с юга на север, впадают в Ледовитый океан. На западе течет река Макензи, на востоке — река Коппермайн. Пространство между этими основными водными артериями было все усеяно бесчисленными озерами, озерками и топями. По их подернутой тонким льдом поверхности уже нельзя было отважиться ехать в санях. Поневоле приходилось двигаться в объезд, что намного удлиняло путь. Действительно, зима — самое подходящее для северных стран время года, ибо в эту пору они всего более доступны. Миссис Барнет предстояло еще не раз в этом убедиться.
— Пойдем наверх.
Вся эта область, входящая в состав Проклятой Земли, была совершенно пустынна, как, впрочем, почти все северные территории американского континента. Подсчитали, что в среднем тут приходится по одному жителю на десять квадратных миль. Кроме индейцев, число которых заметно убавилось, население здесь состоит из нескольких тысяч агентов и солдат, находящихся на службе у разных пушных компаний. Сосредоточено оно главным образом в южных областях и в окрестностях факторий. В продолжение всего пути отряд ни разу не видел человеческого следа. Все следы, сохранившиеся на рыхлом снегу, принадлежали жвачным животным или грызунам. Несколько раз в виду отряда появлялись медведи, которые бывают чрезвычайно опасны, если принадлежат к полярным породам. Все-таки миссис Барнет очень удивлялась, почему эти хищники так редко здесь попадаются. Основываясь на рассказах зимовщиков, она думала, что в полярных областях их можно встретить на каждом шагу. Ведь потерпевшим кораблекрушение, а также китоловам в Баффиновом заливе, на Шпицбергене и в Гренландии ежедневно приходится отражать их нападения, а здесь всего только несколько медведей показалось на окружавшем отряд просторе.
— Не надо больше никаких «пойдем»…
— Подождите зимы, сударыня, — отвечал ей лейтенант Гобсон, — подождите, когда наступят холода, а с ними и голод, и к вашим услугам медведей будет сколько угодно.
И мы оказались на втором этаже коттеджа, в одной из спален, на незастеленной постели, покрытой чехлом из грубой ткани. Моя подруга прикоснулась к чехлу длинным указательным пальцем, и он превратился в шелк, в целое море разноцветных благоуханных шелков…
Двадцать третьего мая, после долгого и утомительного перегона, маленький отряд подошел, наконец, к Полярному кругу. Как известно, эта параллель, отстоящая от Северного полюса на 23°27′ 57′», представляет собою математическую границу, которой достигают солнечные лучи, когда сияющее светило описывает крайнюю дугу над противоположным полушарием. Здесь экспедиция вступала уже в собственно арктическую зону.
За мгновение до начала оргазма, когда вселенная и без ее сверхчеловеческих сил скакала как заяц и прыскала во все стороны концентрированной радостью, моя возлюбленная вдруг показала мне свое истинное обличие. Стала собой.
Эта широта была тщательно определена при помощи точнейших инструментов, которыми астроном Томас Блэк и Джаспер Гобсон владели одинаково искусно. Присутствовавшая при этом миссис Барнет с радостью узнала, что ей удалось достичь Полярного круга: самолюбие путешественницы, впрочем вполне понятное, было удовлетворено.
— В предыдущих ваших странствиях, сударыня, — сказал ей лейтенант, — вы пересекли два тропика, а сегодня стоите на границе Полярного круга. Немногие исследователи отваживались проникать в столь различные пояса! Одни — если можно так выразиться — специализируются на жарких странах, причем Африка и Австралия составляют главное поле их деятельности; так поступают Барт, Бартон, Ливингстон, Спек, Дуглас, Стюарт. Других, напротив, больше привлекают области Арктики, до сих пор почти неизвестные; я имею в виду — Макензи, Франклина, Пэнни, Кэйна, Парри, Рэя, по стопам которых мы сейчас и идем. Миссис же Полину Барнет следует поздравить вдвойне, как путешественницу, так сказать, универсальную.
Таковы, видимо, были правила игры… зачинать этим существам приходилось без маски.
— Человек должен увидеть или по крайней мере должен стремиться увидеть все, мистер Гобсон, — ответила миссис Барнет. — Лишения и опасности, я думаю, приблизительно везде одинаковы, — в каком бы поясе человек ни очутился. Если в полярных странах не приходится опасаться тропических лихорадок, вредного влияния жаркого климата и свирепости чернокожих племен, то холод — враг отнюдь не менее грозный. Дикие звери встречаются во всех широтах, и вряд ли белые медведи оказывают путешественникам более любезный прием, чем тибетские тигры или африканские львы. Так что опасностей и преград в пределах обоих полярных кругов столько же, сколько и между двумя тропиками. И тут и там есть области, которые еще долго будут сопротивляться попыткам исследователей проникнуть в них.
Описать ее я не в состоянии.
— Это так, сударыня, — ответил Джаспер Гобсон, — но у меня есть основания полагать, что арктические области окажут более упорное сопротивление. В тропических странах самым неодолимым препятствием являются туземцы; известно, какое количество путешественников пало жертвой африканских дикарей, но они когда-нибудь подчинятся цивилизующей силе. В областях же Арктики и Антарктики исследователю преграждают путь не туземцы, а сама природа — непроходимые торосы и холод, жестокий холод, парализующий силы человека!
Ничего общего с человеком, пауком, пантерой или греем у нее не было. Ни в научно-фантастических фильмах, ни в ужастиках я не встречал ничего подобного. Лишь один художник (Флиггер) рисовал нечто, отдаленно напоминающее мою партнершу в ее настоящем виде, его картины я увидел много лет спустя, и сразу узнал ту, с кем занимался любовью тогда в коттедже, на берегу Тихого океана. Видимо, он тоже имел контакт с этими существами.
— Следовательно, мистер Гобсон, вы считаете, что жаркий пояс будет исследован раньше и что даже в самые тайники Африки проникнут прежде, чем удастся из конца в конец пройти царство льдов?
Я так испугался, что невольно отпрянул от моей «дамы», и сперма не попала по назначению. Это, по-видимому, взбесило ее, она спазматически дернулась, зарычала или заскрежетала, и меня опять выкинуло из нашей реальности.
— Безусловно, сударыня, — ответил лейтенант, — и мое мнение основано на фактах. Самые смелые первооткрыватели арктических областей — Парри, Пэнни, Франклин, Мак-Клюр, Койн, Мортон — достигли только восемьдесят третьей параллели, не дойдя до полюса целых семи градусов. В то же время отважный Стюарт несколько раз прошел Австралию с юга на север и обратно, а Африку, столь страшную для всякого, кто решится бросить ей вызов, пересек от бухты Лоанго до устья Замбези доктор Ливингстон. Так что можно с полным правом полагать, что экваториальные страны удастся подробно исследовать в географическом отношении раньше, чем полярные территории.
На сей раз я попал в мир, который чрезвычайно трудно описать словами.
— А как вы думаете, мистер Гобсон, достигнет ли какой-нибудь путешественник самого полюса? — спросила миссис Барнет.
Потому что пространство в нем не было пространством, которое можно померить кубическими футами. Тем не менее, это было пространство, пространство, как бы ортогональное нашему, в котором существовало нечто, и это нечто обладало внутренним многообразием. А время там нельзя было представить как постоянно и равномерно возрастающее число секунд…
— Вне всякого сомнения, сударыня, — воскликнул Джаспер Гобсон. — Путешественник или путешественница, — добавил он улыбаясь. — Однако мне кажется, что средства, которые до сих пор применялись людьми, пытавшимися достичь этой точки скрещения всех меридианов земного шара, нужно решительно изменить. Говорят, будто некоторые исследователи видели на крайнем севере открытое море. Но до этого свободного ото льдов моря — если только оно действительно существует — очень трудно добраться, и никто не может с достаточно веским основанием утверждать, что оно простирается до полюса. Я, кстати, считаю, что открытое море скорее затруднило бы, чем облегчило задачу исследователя, и предпочел бы на протяжении всего пути иметь под ногами твердую почву — безразлично, будет ли это камень, или лед. Тогда силами нескольких последовательных экспедиций я создал бы расположенные все ближе и ближе к полюсу склады продовольствия и угля; таким образом, правда с большой затратой времени и средств, — и, может быть, пожертвовав даже людьми для разрешения этой важной научной проблемы, — я все-таки непременно достиг бы этой недосягаемой точки земного шара.
Скорее, это были линии, перпендикулярные вектору нашего обычного времени. Линии, расходящиеся в разные стороны.
Такие понятия как «предмет» или «живое существо» не имели там никакого смысла.
— Я разделяю ваше стремление, мистер Гобсон, — ответила миссис Барнет, — и если когда-нибудь вы решитесь осуществить свой замысел, я, не колеблясь, разделю с вами все трудности и опасности, чтобы водрузить на Северном полюсе флаг Соединенного королевства! Но в настоящий момент у нас иная цель.
Мое «тело» в этом мире было похоже на то, чем в нашем мире являются радиоволны…
— Да, сейчас это так, сударыня, — ответил Джаспер Гобсон. — Однако, если мы выполним поручение компании и на северной границе американского континента воздвигнется новый форт, тем самым будет создан естественный пункт отправления для всякой будущей экспедиции на Север. К тому же мы так усиленно охотимся на пушных зверей, что они бегут от нас к полюсу, и нам волей-неволей придется за ними туда последовать!
Мое «я», и в нашем, рациональном мире, не очень-то стабильное. в том мире сразу раскололось на несметное множество «волн», которые тут же побежали в разные стороны и образовали причудливые интерференционные картины…
— Да, если только не пройдет, наконец, эта разорительная мода на меха, — ответила миссис Барнет.
Это и был настоящий «я».
— Эх, сударыня, — воскликнул лейтенант, — всегда найдется хорошенькая женщина, которой захочется Иметь соболью муфту или норковый палантин, и попробуйте-ка не исполнить ее желания!
Уже после того, как я покинул этот мир, я назвал его сам для себя «Мистерией жизни и смерти», потому что встретил там умерших.
— Что и говорить, это трудно! — смеясь, ответила путешественница. — И, пожалуй, окажется, что первым до Северного полюса доберется какой-нибудь охотник в погоне за куницей или серебристой лисой!
Они сообщили мне, что…
— Я в этом убежден, сударыня, — сказал Джаспер Гобсон. — Уж такова человеческая натура! Ради наживы человек пойдет куда угодно: нажива — гораздо более сильный и действенный стимул, чем научный интерес!
На этом рукопись обрывается. Кто-то грубо оторвал оставшийся кусок листа и похитил продолжение. Романтическая история. Жалко, что она прерывается на самом интересном месте. Впрочем, есть истории, которые нельзя прочитать, их всегда нужно переживать и заканчивать самому. Своей собственной судьбой.
— Как! И это говорите вы, Джаспер Гобсон!
Да, кстати, может быть именно поэтому, я мой рассказ о НЛО так и не написал. Не смог вписать этот «эпизод», или, как писал выше «контактер» — это «происшествие» в главный сюжет моей жизни. Оно так и осталось выколотой точкой.
— Но разве я не агент Компании Гудзонова залива, сударыня, и разве эта компания не рискует своими капиталами и служащими с единственной целью умножить свои доходы?
Какое такое «происшествие»?
— Мистер Гобсон, — ответила миссис Барнет, — мне кажется, я вас уже достаточно знаю и могу с уверенностью сказать, что вы способны пожертвовать жизнью ради науки. Если из чисто географического интереса понадобилось бы добраться до полюса, я вполне уверена, что вы не колебались бы ни минуты. Впрочем, — добавила она, улыбнувшись, — вопрос о полюсе — вопрос большой, и разрешится он еще очень не скоро. Мы же с вами пока только у Полярного круга и, надеюсь, пересечем его без особых затруднений!
А вот какое… в начале двадцать первого века, примерно через полгода после моего переезда в Берлин из Саксонии, я видел в небе Берлина самый настоящий неопознанный летающий объект. Видел я его из окна городской электрички. S-Bahn.
— Не уверен, сударыня, — ответил Джаспер Гобсон, который во время разговора внимательно изучал небо. — Погода за последние дни стала портиться. Смотрите, какой однообразно-серой пеленой затянут горизонт! Вся скопившаяся влага не замедлит обрушиться на нас снегопадом, а если вдобавок поднимется ветер, то нас изрядно потреплет буря. Говоря по правде, хотелось бы мне скорее добраться до Большого Медвежьего озера!
Потрясающее зрелище!
— Тогда, мистер Гобсон, — сказала, вставая, Полина Барнет, — не будем терять времени; давайте сигнал к отъезду.
Я и глаза протирал и щипал себя, ничего не помогло.
Торопить лейтенанта не было нужды. Будь он один или в сопровождении таких же энергичных людей, как он сам, Гобсон продолжал бы двигаться вперед, не теряя ни одного дня, ни одной ночи. Но он не мог требовать такой же выносливости от всех, и если на свою собственную усталость он не обращал никакого внимания, то с усталостью других ему приходилось считаться. И в тот день он из предосторожности дал своему маленькому отряду немного передохнуть, но уже в три часа пополудни прерванное путешествие возобновилось.
Летела себе эта штуковина по небу так естественно, нормально, органично, как птичка, голубок или ворона. Но на птицу она вовсе не была похожа, скорее она походила немного на летающий автомобиль — «Делореан», машину времени из «Назад в будущее», и немного на космический корабль «Энтерпрайз» из «Звездного пути» с капитаном Пикаром. Но только немного, потому что этот НЛО был еще и полупрозрачным и светился и переливался синеватыми и лиловыми огоньками как подводный корабль инопланетян из кинофильма «Бездна».
Джаспер Гобсон не ошибся, предсказывая близкую перемену погоды. Эта перемена и в самом деле не заставила себя ждать. К вечеру того же дня тучи еще больше сгустились и приобрели зловещий желтоватый оттенок. Лейтенант был сильно встревожен, хотя ничем не обнаруживал своего беспокойства; и в то время как собаки из последних сил тянули его сани, он мирно беседовал с сержантом Лонгом, которого тоже сильно беспокоили признаки надвигающейся бури.
И тем не менее, мой НЛО был настоящий, вовсе не киношный, и его явление «оставило неизгладимый след в моей памяти». Забыл сказать — размером НЛО был примерно с автобус. Летел он метрах в шестидесяти от меня, на высоте около сорока метров, довольно медленно, параллельно путям, навстречу поезду. Чувствовалось, что летит он не как ракета и не как аэродинамическая машина, а как-то иначе. Антигравитация?
На беду, местность, по которой двигался теперь отряд, была почти совсем непригодна для езды в санях. Неровная, кое-где пересеченная оврагами поверхность, загроможденная то огромными глыбами гранита, то едва подтаявшими громадами льда, чрезвычайно замедляла движение упряжек. Несчастные, до предела измученные собаки едва брели, и бич погонщиков не оказывал на них никакого действия.
Наблюдал я его секунд десять-пятнадцать. Ни на раскрашенный самолет, ни на рекламный дирижабль, ни на большую модель с мотором он похож не был. Мне показалось. что он снижается. Но там, куда он вроде бы собрался садиться, не было никакой «полосы», не было и улицы, только какие-то производственные здания, гаражи, трубы, тумбы. неприглядная урбанистическая мешанина.
Лейтенанту и его спутникам часто приходилось вылезать из саней и помогать загнанным псам, то подталкивая сани сзади, то поддерживая их, чтобы они не перевернулись на неожиданных неровностях почвы. Этот непрестанный труд, понятно, страшно утомлял, но люди терпеливо переносили его. Один только Томас Блэк никогда не покидал своих саней: во-первых, он был слишком погружен в свои мысли, во-вторых, его комплекция препятствовала ему предаваться подобного рода мучительным упражнениям.
Чаще всего я смотрю на окружающий меня мир через окно общественного транспорта, которым пользуюсь за неимением частного. Приятно смотреть в окно, заниматься вуайеризмом! Это как бесплатное кино… Кино жизни. Бог смотрит его все время нашими глазами… Впечатлений можно набраться… много чего понять… проверить свои теории… заправиться энергией мегаполиса, чтобы потом перегнать ее во что-то путное и полезное… в берлинское вино, попахивающее правда выхлопными газами, окурками, собачьим говном и годами не убираемым с улиц мусором.
Со времени перехода через Полярный круг характер местности, как видит читатель, совершенно изменился. Эти разбросанные повсюду громадные каменные глыбы свидетельствовали о когда-то происшедшей здесь геологической катастрофе. Растительность между тем стала заметно богаче. Уже не только кусты и деревца, но и целые группы деревьев росли на склонах холмов, там, где какой-нибудь выступ заслонял их от пагубного северного ветра. Породы были все те же: сосны, ели да ивы; и то, что они прижились в этой мерзлой земле, доказывало их несомненную жизнеустойчивость; Джаспер Гобсон надеялся, что эти представители арктической флоры будут сопровождать его до самых берегов Ледовитого океана. Ведь деревья — это бревна, из которых он выстроит свой будущий форт, это дрова, которыми он обогреет его обитателей. Не ему одному — всем его спутникам приходили те же мысли, и всех поражал контраст между этим сравнительно обильным растительностью краем и бесконечными белыми равнинами, простиравшимися между Невольничьим озером и фортом Энтерпрайз.
Ну да, еще я гуляю, и подолгу глазею на мир, просто так, как прохожий. Но гуляю я чаще всего по тому району, где живу, а вот езжу я сравнительно часто и по тем местам, где еще не бывал…
К ночи плотный желтый туман окутал землю. Поднялся ветер. Вскоре большими хлопьями повалил снег и в несколько минут покрыл землю толстым слоем. В какой-нибудь час снеговой покров достиг фута толщины, но так как он не отвердевал, а тотчас превращался в жидкую грязь, то движение саней еще более затруднилось. Их закругленный кверху передок глубоко зарывался в мягкую массу, останавливавшую сани на каждом шагу.
Вот так тогда и было — я ехал на S-Bahn в тот район Берлина, где еще ни разу не был. Проехал неприятное место — Осткройц, почти не изменившийся с довоенных времен и сохранивший толику кайзеровской романтики старой доброй Германии, позже начисто уничтоженной ремонтом и новыми, циклопическими, вовсе там ненужными постройками, и вокзал «Лихтенберг», с которого много раз уезжал в ненавистный город К.
Около восьми часов вечера ветер задул с удвоенной силой. Косо гонимый снег, который то вдруг прибивало к земле, то вновь поднимало в воздух, крутился теперь сплошным вихрем. Собаки, отбрасываемые порывами ветра, ослепленные вьюгой, насилу передвигали ноги. Отряд в это время проходил по тесному, сжатому с обеих сторон высокими ледяными горами ущелью, в которое с невероятной яростью врывалась буря. Куски льда, оторванные ураганом, лавиной низвергались в проход и делали путь чрезвычайно опасным. Даже самый мелкий из этих обломков льда мог раздавить и сани и сидевших в них людей. При таких условиях ехать дальше было невозможно. Джасперу Гобсону пришлось уступить. Посоветовавшись с сержантом Лонгом, он велел остановиться. Но надо было еще найти укрытие от бушевавшей вокруг метели. Для людей, привыкших к полярным экспедициям, это не составляло труда. Джаспер Гобсон и его товарищи знали, что делать в подобных случаях. Не в первый раз застигала их непогода в нескольких стах милях от фортов компании, в местах, где не было ни эскимосской хижины, ни индейского шалаша, куда они могли бы укрыться.
Помню бесконечное долгое ожидание поезда на его длиннющих платформах. Мела снежная крупа, сырой берлинский ветер продувал насквозь… я всегда ждал поезда на перроне… в здании вокзала было тепло, но там нехорошо пахло… несметные полчища южных и восточных людей проезжали тогда через Лихтенберг… многие из них подолгу не мылись… другие и не знали, что надо мыться. Запомнились их смуглые грубоватые лица… черные масляные глаза… они все казались мне ворюгами и бандюганами… даже женщины и дети.
А после Лихтенберга я ехал по Марцану, среди блочных домов гэдээровской постройки. Места эти были мне тогда незнакомы, а архитектура — ох, как хорошо знакома. От Ясенево и Теплого Стана эту часть Берлина отличало только сравнительно хорошее состояние швов между бетонными блоками, ну и еще отсутствие развешенного на балконах белья и аккуратность их застекления… и дороги, хоть и были хуже настоящих, западногерманских, но все-таки лучше, чем московские.
— К горам! К ледяным горам! — крикнул Джаспер Гобсон.
Люди Марцана… были похожи на москвичей. Точнее — на карагандинцев или челябинцев. И говорили так же.
— Маня, батюшки, как я рада-то! Ведь он мне позвонил вчерася… да. И мы так болтали, так болтали… да, обо всем болтали-то мы. Слуушай, Мань, ко мне золовка приезжает на Пасху-то. С Уфы. С племяшиком. с Ильюшинькой. Как же он растолстел, Ильюшка-то, просто урод!
Его призыв поняли все. Нужно было вырубить в этих оледенелых глыбах так называемые «snow-houses», то есть «снежные дома», или, вернее, просто норы, в которые все забились бы на время бури. Тотчас в хрупкие ледяные пласты вонзились топоры и ломы. Три четверти часа спустя в ледяном массиве был выкопан десяток берлог с узким входом, в каждой из которых могло поместиться по два-три человека. Собак, полагаясь на их смышленость, отпрягли и предоставили самим себе: эти умные животные всегда сумеют найти себе укромный приют под снегом.
Ехал я тогда в один торговый центр, должен был там забрать новую цифровую фотокамеру, которую за день до этого заказал в Интернете. Не помню, какую, много их у меня было. И в зоомагазин зайти надо было.
К десяти часам все участники экспедиции надежно укрылись в «снежных домах». Разместились по двое или по трое, с кем кому нравилось. Миссис Барнет, Мэдж и лейтенант Гобсон заняли одну ледяную пещеру, в соседней поместился Томас Блэк с сержантом Лонгом. Остальные тоже выбрали себе товарищей по своему желанию. Если эти снежные убежища и не были особенно удобны, зато в них было по-настоящему тепло: недаром индейцы и эскимосы пользуются такими пристанищами даже в самый лютый мороз. Теперь Джаспер Гобсон и его спутники могли спокойно переждать метель, заботясь только о том, чтобы вход в их норы не занесло снегом, который они с этой целью разгребали каждые полчаса. Пока длилась буря, Джаспер Гобсон и его солдаты только раз или два рискнули выглянуть наружу. К счастью, у каждого было при себе достаточно провизии, и все, словно бобры, не страдая ни от голода, ни от холода, легко перенесли это временное затворничество.
Камеру, кстати, я забрать так и не смог, перепутали что-то продавцы. Уехал тогда ни с чем… Все об этом удивительном «происшествии» думал, о том. изменится ли теперь как-то моя жизнь… или все как обычно засосет трясина обыденности… и в зоомагазин не зашел.
Да-да… и вот перед станцией Спрингфуль, вдруг слева по ходу поезда и показался этот самый НЛО с лиловыми огоньками.
В течение сорока восьми часов ураган бушевал со все возрастающей силой. Ветер выл в узком ущелье, срывая на своем пути верхушки ледяных гор. По страшному грохоту, двадцать раз повторенному эхом, можно было догадаться, в какой стороне особенно часто происходят обвалы. Джаспер Гобсон не без основания опасался, что вследствие этих обвалов на дороге между горами встанут неодолимые препятствия. К грохоту временами примешивался рев, в происхождении которого лейтенант не мог ошибиться и не счел нужным скрывать от храброй Полины Барнет, что по ущелью бродят медведи. По счастью, эти свирепые хищники, озабоченные собственным спасеньем, не открыли убежища путешественников. Ни собаки, ни сани, погребенные под толстым слоем снега, не привлекли их внимания, и медведи ушли, не причинив никому вреда.
Я увидел его и рот открыл от удивления. А едущие со мной в вагоне люди — или не заметили эту летящую каракатицу, или заметили, но ей вовсе не заинтересовались.
Всего ужаснее была ночь с 25 на 26 мая. Сила урагана достигла таких размеров, что можно было опасаться крушения ледяных гор. Слышно было, как эти гигантские массы льда содрогались до самого основания. Страшная смерть была бы уделом несчастных, если б они оказались погребенными под ледяными громадами! Глыбы льда раскалывались с ужасающим треском, и кое-где уже образовались просветы, грозившие близким обвалом. Но этого не произошло. Основной ледяной массив устоял, и к концу ночи — явление нередкое в полярных странах — под влиянием сильного мороза буря внезапно утихла, и с первыми проблесками дня в природе наступила полная тишина.
Я-то себя щипал и глаза протирал, а другие — себя не щипали, и глаза свои мутные и равнодушные не протирали… кто читал, кто в смартфон уставился, а другие просто тупо смотрели перед собой, ничего не видя и не слыша.
Несколько молодых людей похожих на спортсменов, с туповатыми и агрессивными лицами, кажется тоже заметили, но вместо того, чтобы вскочить, замахать руками и что-то громко заорать, они только грязно осклабились…
8. БОЛЬШОЕ МЕДВЕЖЬЕ ОЗЕРО
Так что из всего вагона увидели и восприняли НЛО только я, да маленький песик у соседки. Я заметил, он тоже смотрел в небо и удивлялся, даже заскулил от удивления, за что на него зарычала его хозяйка, дебелая носатая тетка неопределенного возраста… он был, кажется, единственной живой душой в вагоне…
Это была счастливая случайность. Резкого, хотя и не длительного похолодания (в мае месяце такие похолодания бывают даже-в умеренном климате) было достаточно, чтобы укрепить толстый слой снега. Дорога исправилась. Джаспер Гобсон снова пустился в путь, а вслед за его санями со всей возможной скоростью понеслись и другие упряжки отряда.
Дома я рассказал про НЛО моей немецкой жене. Описал его во всех подробностях, не забыл упомянуть и реакцию на НЛО моих попутчиков, даже про собачку рассказал.
Она меня выслушала, а потом спросила: «Ты корм для птиц не забыл купить?»
Прежний маршрут был слегка изменен. Вместо того чтобы двигаться прямо на север, экспедиция направилась на запад — если можно так выразиться, вдоль дуги Полярного круга. Лейтенант спешил добраться до форта Конфиданс, построенного у самой оконечности Большого Медвежьего озера. Несколько холодных дней сильно облегчили его задачу; отряд двигался очень быстро и, не встретив на пути никаких препятствий, 30 мая прибыл в факторию.
Форт Конфиданс и форт Доброй Надежды, основанные на реке Макензи, были самыми северными из всех, какими располагала в те времена Компания Гудзонова залива. Форт Конфиданс, находившийся на северном берегу Большого Медвежьего озера, был очень важен по своему положению: самые воды озера, замерзавшие зимой, свободные летом, служили удобным средством сообщения с фортом Франклина, построенным на южном берегу озера. Помимо постоянного обмена с охотившимися в этих высоких широтах индейцами, обе эти фактории, и главным образом форт Конфиданс, контролировали также берега и воды Большого Медвежьего озера. Это озеро — настоящее «средиземное» море — раскинулось на пространстве нескольких градусов широты и долготы. Его причудливо очерченные берега сближаются на середине, образуя два острых мыса; северная часть озера напоминает собою опрокинутый треугольник. Общий же вид озера походит на распластанную шкуру какого-то большого зверя, у которого не хватает только головы.
Господин Макс
Форт Конфиданс построен в конце «правой лапы»; от него до залива Коронации — одного из тех бесчисленных лиманов, которыми так капризно изрезано северное побережье Америки, — менее двухсот миль. Таким образом, форт находится несколько выше Полярного круга, однако все же градусах в трех от семидесятой параллели, за пределами которой Компании Гудзонова залива так важно было основать новую факторию.
Моя подруга Рамона потеряла невинность в четырнадцать лет. В маленьком уютном живописном городке в Рудных горах, с речкой, замком и видами. В Ропау. Куда мы с ней позже регулярно ездили на электричке на дачу. Рамона занималась там разведением цветов, копала, сажала, окучивала. подрезала… а я сидел в полосатом шезлонге, оставшемся от предыдущих владельцев дачи, заядлых игроков в скат, которые землю не рыли, цветы не сажали, а только дули пиво, курили и в карты резались, читал пли загорал…
По своему устройству форт Конфиданс был точной копией южных факторий. Он состоял из жилого дома для офицеров, помещений для солдат и складов для пушнины; все постройки были деревянные и окружены высоким частоколом. Командовавший фортом капитан находился тогда в отсутствии. Он уехал на восток вместе с партией индейцев и солдат, отправившихся на поиски мест, более богатых пушным зверем. Прошедший сезон не был удачен. Дорогих мехов не хватало. И только шкурок выдры благодаря соседству озера добыли — как бы в компенсацию — вдоволь; но весь этот запас только что был отослан в центральные фактории Юга, так что в то время склады форта Конфиданс пустовали.
Перед отъездом домой мы заходили в кафе «У диких бобров» и ели там розовые, запеченные в собственном соку форели. посыпанные укропом и петрушкой, пойманные у нас на глазах длинным сачком в крохотном, метров тридцать квадратных, отделенном от реки тонкой перегородкой прудике. заросшем белыми кувшинками, в бутонах которых сидели иногда, свернувшись колечком, небольшие черные змейки с золотистыми крестиками на головках.
Вместо отсутствовавшего капитана Джаспера Гобсона принял в форте сержант. Этот унтер-офицер по имени Фелтон приходился шурином сержанту Лонгу. Он предоставил всю факторию в распоряжение лейтенанта, который, желая дать своим спутникам хотя бы небольшой отдых, решил провести здесь два-три дня. Так как маленький гарнизон находился в походе, то помещения хватило на всех. Люди и собаки были быстро и удобно размещены. Самую лучшую комнату главного дома отвели, разумеется, миссис Барнет, которая не могла нахвалиться любезностью сержанта Фелтона.
Жила Рамона в Ропау с мамой, папой и бабушкой в средневековом доме, в котором сто лет назад находилась рыбная коптильня. Комнатка ее все еще пахла рыбой, и в ней вместо окна была застекленная сверху дверца, выходящая прямо на речку. Через эту дверцу рыбаки загружали рыбу в коптильню. До воды было метра три, но во время наводнений комнату подтапливало. Поэтому кровать Рамоны висела на деревянных столбах, и спала она почти под потолком. Над ее кроватью был лаз на чердак, оттуда можно было вылезти на крышу. Поднималась Рамона в свою кровать по веревочной лестнице.
Летом в ее комнатке было нестерпимо жарко, а зимой холодно, даже сосульки висели… греться Рамона уходила в теплую кухню, сидела там вечерами в плетеном кресле и просматривала старые выпуски сатирического журнала «ULK», выпускавшегося в Берлине со времен Бисмарка и до 1933-го года, главным редактором которого одно время был сам Курт Тухольский. Нашла Рамона с дюжину перевязанных пачек на чердаке и скрыла от матери… чтобы та не сожгла их в печке. Уголь был дорог и топили, чем могли.
Других книг в их жилище не было.
Особенно ей нравились карикатуры на последнего русского царя времен Первой Мировой. Трясущийся от страха маленький Николашка сидит, забившись в угол, в купе царского поезда… Глупый царь с уродцем-царевичем на коленях читает статью «Вести с фронта». Невдалеке стоят два его генерала, и один говорит другому: «Неужели он верит?»
Похожий на курицу в короне, с петлей в руке, царь показывает когтистым пальцем на здание с колоннами, на котором написано «Дума», и кричит: «Вешать! Вешать их всех!»
Семья Рамоны жила, как и почти все гэдээровские рабочие семьи того времени, очень бедно. Страна еще не преодолела послевоенную разруху, да и советчики ободрали свою зону оккупации как липку. Вывезли не только специалистов, станки, цветные металлы, автомобили, пароходы, локомотивы, самолеты, фильмы, колготки и иголки, но даже гвозди драли из стен и лампочки вывинчивали… и везли в СССР. К тому же ГДР платила стране-победителю репарации. Наличными и товарами ширпотреба.
Мать Рамоны работала на местном мясокомбинате, куда ее устроил ее дядя, тамошний заместитель директора, поэтому два раза в неделю семья ела тушеное мясо. С квашеной капустой. Да еще и подрабатывала вечерами кельнершей в таверне «Старая пивоварня». И дочь заставляла там убирать и прислуживать. Гости этого заведения, в основном зажиточные ремесленники, звонко шлепали и мать, и дочь по крутым задам. Мужчины тогда, в самом начале шестидесятых, еще были редкостью, и они это знали и с удовольствием этим пользовались. Чаевые были небольшие, но мать приносила домой остававшуюся от гостей провизию. Только поэтому семья Рамоны не голодала.
Отец ее работал забойщиком на урановой шахте предприятия «Висмут», зарабатывал по тем временам хорошо, но зарплату домой не приносил, а пропивал. Или прямо там, на Висмуте, где, несмотря на социализм и советскую администрацию, царила атмосфера Клондайка, прямо на территории шахты были организованы питейные дома с дешевым шнапсом и неофициальные публичные дома с недорогими девушками, или в городке, в той же самой «Старой пивоварне», в которой был завсегдатаем и слыл главным острословом.
Получив мощный удар в грудь, Уэйн отлетел назад и тяжело рухнул у подножия лестницы. Дрейпер мгновенно навел пистолет на голову Фрэнка. Тому оставалось лишь поднять руки. Двое солдат сбежали по ступенькам и нацелили свои автоматы на Такера, когда тот снова сел, с трудом переводя дух. Бронежилет спас ему жизнь.
Дрейпер подошел к краю крыльца и посмотрел на Фрэнка сверху вниз.
Отец Рамоны, которого я близко узнал в девяностых, когда он уже был больным стариком, хоть и молодился, не был плохим человеком, эгоистом, грубияном… только типичным работягой. Да еще и с обидой на жизнь. Которую он нередко вымещал на семье. Бил жену… и дочери перепадало.
– С возвращением, доктор Уитакер.
Обида эта произошла вот отчего. Недалеко от дома Рамоны жили многочисленные ее кузены и кузины, и другая родня по отцовской линии. Все они, включая четырех дядей. тетю, бабушку Рамоны и кучу отпрысков, перебрались на Запад через Берлин за неделю до постройки Стены. Отец Рамоны вместе с женой и дочерью должен был уехать через десять дней после них, но… оказался в мышеловке и очень из-за этого переживал. Тем более, что все его братья сделали, пусть и не сразу, карьеру в автоиндустрии и стали в Западной Германии хорошо обеспеченными, уважаемыми бюргерами. А он… так и остался шахтером на «Висмуте» и завсегдатаем «Старой пивоварни», где не скрывая своих эмоций, честил ГДР, как только мог. Забойщик на «Висмуте». добывающий уран для советского ядерного оружия — средняя продолжительность жизни горнорабочего на урановой шахте была лет сорок, но отец Рамоны оказался крепким орешком и дожил до восьмидесяти пяти — мог себе это позволить.
08:38
Мать Рамоны очень любила рождественские украшения… деревянные фигурки… щелкунчиков, курящих человечков… народное искусство жителей Рудных гор… ее я тоже близко узнал в девяностые… Бог с ней… не мне ее судить.
В исследовательском ангаре прогремел еще один приглушенный выстрел.
После окончания восьмого класса школы родители Рамоны не отправили ее в класс девятый, как она хотела, а определили подмастерьем в единственное частное предприятие Ропау — на прядильную фабрику.
Монк съежился, опасаясь худшего.
Приведу тут рассказ Рамоны, который я слышал раз двадцать… обычно до или после интима.
«Вот черт…»
Надо отметить, каждый раз она рассказывала свою «обыкновенную историю» по-разному. Суть-то, конечно, оставалась одной и той же, но подробности от раза к разу менялись. Наверное, мутировали.
Он поспешил ко входу, но ненадолго остановился на пороге, чтобы остановить Шарлотту взмахом руки.
Рассказ Рамоны:
– Оставайтесь с Кейном, – тихо попытался убедить он ее.
В глазах у той горела ярость, подкрепленная решимостью. Почти уткнувшись ему в спину, она подняла свой девятимиллиметровый ствол, явно не собираясь отступать.
«Я была девочкой своевольной и упрямой. Стала такой в «Старой пивоварне». Жизнь меня научила добиваться своего. В прядильне я работать не хотела, хотела учиться дальше в школе. Скучала по одноклассникам. К тому же была тогда влюблена в учителя географии, господина Кнопса. У него были большие печальные глаза. Говорил он не громко, но убедительно. Особенно, когда рассказывал про апартеид в Южной Африке. Болтали, что он воевал в составе ваффен-СС, но я не верила. Оказалось после, что правда, он сам мне рассказал. Да… а теперь мы все узнали, что и наш писатель великий, лауреат Нобелевской премии, тоже в составе ваффен-СС воевал. Защищал Берлин от ваших. А в плен попал по-умному — к американцам. Умоляла мать не забирать меня из школы, дерзила ей. а мать меня увещевала-уговаривала, мол, деньги надо зарабатывать, родителям помогать, а не по школам понапрасну мотаться, даже несколько раз ударила по щеке. Обещала освободить от «Старой пивоварни». И отец… наорал на меня, чуть не побил, а потом заплакал. И полночи с матерью ругался. Я подслушивала за дверью. Он кричал: «Ты сама проститутка и дочку такой же хочешь сделать! Ты что. не знаешь, кто там работает? Одни б…»
Монку оставалось надеяться, что третий член их команды окажется более послушным. «ОСТАВАТЬСЯ ЗДЕСЬ И ОХРАНЯТЬ!» – приказал он Кейну, подкрепляя команду движением руки, которому его научил Такер.
Я против воли согласилась, а про себя решила, что как только заработаю достаточно денег, убегу из дома, вон из этого города… в Лейпциг или в Берлин. Так я и сделала… только позже… а год примерно пришлось на фабрике отпахать. Поэтому я знала потом, на профсоюзной работе, что рабочий человек на самом деле живет, вроде как собака или осел, в пожизненном рабстве. Сочувствовала и, как могла, помогала.
Пес подался вперед, придвинувшись ближе к стене. Удовлетворенный этим Монк проскользнул к двери и оглянулся на Шарлотту.
– Не высовывайтесь. Позвольте мне взять инициативу на себя.
Никогда не забуду свой первый день. Посадить меня сходу за ткацкий станок начальство не могло, сложное это дело и опасное. Поэтому меня для начала отправили в отбеливательный цех, на грубую, грязную работу. Там были горячие ванны с щелочной водой. Тяжелые рулоны ткани надо было подтаскивать, из одной ванны в другую перекладывать, мыть, что-то еще делать, не помню уже. Это сейчас все автоматизировано, а на той фабрике было оборудование тысяча девятьсот десятого года. Все вручную…
Еще один выстрел заглушил скрип двери, когда Монк распахнул ее и бросился в занавешенный тамбур, пригнувшись и держась ниже смотрового окна, которое выходило в палату. Пришлось почти опуститься на четвереньки, чтобы оставаться незамеченным. Быстрый взгляд на обстановку тамбура показал, что бо`льшая часть защитного снаряжения – халаты и респираторы – уже убрана. Хотя не то чтобы это уже имело какое-то значение. Карантинные правила были давно позабыты. Даже дверь в палату криво повисла на одной петле.
Ну вот, привел меня директор в цех… а там жара — под сорок… пар… хлоркой воняет невыносимо… шум, гам. Но самое странное — все работницы, бабы под пятьдесят… до пояса голые. Красные, распаренные… сиськи огромные мотаются. Потные, пузатые, жирные. Таскают рулоны… в ваннах деревянными лопатами воду мешают… и директора, крючка такого очкастого, лысого… вовсе не стесняются. Обсуждают что-то с ним.
Шарлотта на корточках приблизилась к Монку, опираясь ладонью о пол и прижимая пистолет к подбородку. Дверь с тихим щелчком закрылась за ней в тот самый момент, когда в палате опять хлопнул пистолетный выстрел.
Да, кстати, после я его ближе узнала, он оказался неплохим человеком, помог мне из проклятой прядильни выбраться. Хоть и не безвозмездно, да… а кто в этой жизни что-то безвозмездно делает? Я таких не знаю.
Монк слегка приподнялся, чтобы выглянуть в окошечко на двери.
Палата выглядела так, словно по ней пронесся ураган. Повсюду опрокинутые каталки, беспорядочные груды ящиков, выдернутых из стеллажей и письменных столов… Пол усыпали стеклянные пипетки и пробирки, разбитые и растоптанные в спешке эвакуации.
Ну да, это что же, значит и мне надо… голой до пояса… при директоре… и рабочие в цех заходят… взрослые мужики, одетые, и молодые ребята-механики всего на два-три года меня старшие. А мне четырнадцать лет всего… но у меня уже груди выросли… как большие персики, и я их ужасно стеснялась. Потому что у всех моих подружек грудки были маленькие, как блюдечки. Или вообще еще не было груди. Питались мы тогда как нищеброды. Ни жира, ни витаминов.
Но зачистка еще не была закончена.
Ну вот, сняла я в раздевалке свою одежду, надела фабричную полотняную юбку до колен, а под ней ничего, только трусики. Платок меня заставили повязать, чтобы волосы в станок не попали. И сапоги громадные дали, чтобы хлор ноги не разъел.
На кроватях по-прежнему лежали пациенты, а среди них стояла фигура в бронежилете и шлеме, с дымящимся пистолетом в руке. Монк нахмурился, узнав этого человека. «Икон!» Лейтенант шагнул к ближайшей кровати и направил ствол на старика, который не мигая смотрел в потолок. Бедняга даже не заметил нависшей над ним угрозы. Выстрел откинул ему голову назад, по подушке разлетелись кровавые брызги.
Стою в раздевалке, дрожу, стесняюсь в цех выйти.
Часть пациентов уже тоже была в крови. Еще с полдюжины из них, ближе к двери, съежились на своих койках, в ужасе глядя на своего палача.
Директор ко мне подошел, поглядел на меня, а я чуть не в рев…
Шарлотта ахнула и попыталась протиснуться мимо Монка, но он остановил ее движением руки. Ему требовалось время, чтобы оценить ситуацию. Все выглядело так, как будто Икон начал с пациентов, находящихся на последних стадиях болезни, – с тех, кто был почти в коме и неподвижен. Ублюдок, вероятно, выбрал порядок целей из садистской злобы, наслаждаясь ужасом оставшихся, которые еще сохраняли способность хоть как-то двигаться. Мальчишка-подросток всхлипывал, закрыв лицо руками. Другие подтягивали простыни к подбородкам. Шевелились губы, беззвучно взывая к Богу или умоляя о пощаде.
Он понял, глаза отвел, что-то доброе сказал и легонько так меня по спине погладил. Меня как током… Потом за руку взял, ввел в цех, показал, что и как делать, познакомил с работницами. Ничего, бабы они были не плохие. Все, как одна — вдовы военные. Я для них вроде сосунка была… Они меня и не замечали.
Мать охраняла дитя, прикрывая его своим телом.
Только одна, румынка из бывших заключенных — помоложе остальных — кудрявая такая… когда никого рядом не было, все норовила мне груди помять, да в шею целовала взасос. Обнимала, шептала мне что-то страстно по-своему… глазами сверкала.
Один из таких больных, похоже, уже пытался добраться до выхода. На полу лицом вниз неподвижно лежала юная девушка – колено у нее было раздроблено пулей, под головой расплывалась лужа крови.
Я ее не понимала, но не отталкивала, играла с ней, дурачилась. Несколько раз и ее за маленькие смуглые груди пощупала. Но это меня не возбудило. Мне для любви всегда нужен был мужчина.
Икон перешел к следующей кровати, где молодая мать повернулась к нему спиной, пытаясь еще больше защитить своего ребенка.
Да, трудно было поначалу. С ног валилась от усталости. Кашляла страшно. Но втянулась. Зарабатывала сто двадцать марок в месяц. Гэдээровских. Половину мать отбирала.
Шарлотта среагировала прежде, чем Монк успел ее остановить – выпрямилась и выстрелила прямо в окошко. Пуля пробила плексиглас, но отклонилась при этом в сторону. Икон плавно нырнул за койку, холодное выражение его лица ничуть не изменилось. Схватив женщину за волосы, он использовал ее как щит.
А потом случилось то самое.
– Дисанка… – простонала Шарлотта.
Инженером-механиком по ткацким станкам работал у нас один дедушка. Сейчас-то он мне дедушкой не показался бы, было ему только слегка за шестьдесят. Но тогда…
Выругавшись, Монк метнулся из тамбура, проскользив плечом по битому стеклу и мусору, и выстрелил со своей единственной рабочей руки в Икона – не столько в попытке попасть в него, сколько в надежде отогнать ублюдка от женщины.
Господин Макс.
Его усилия не увенчались успехом.
Однажды он зашел в наш цех. Увидел меня и видимо загорелся. После смены подошел ко мне… в красивом костюме, галстуке… старой культуры был человек, довоенной… в нагрудном кармане платочек батистовый треугольником… на мизинце кольцо с бриллиантом… надушенный весь… ногти в маникюре и говорит вежливо. На вы.
Икон просто прижал горячее дуло своего пистолета к затылку женщины, затягивая их обоих еще ниже. Казалось, что при этом он что-то шептал ей на ухо.
— Позвольте мне, фроляйн Рамона проводить вас до дома. Имя у вас какое… музыкальное. Будит воспоминания.
Взял меня под руку и повел, только не к нашему дому, а в парк, туда где камни разные доисторические выставлены. Ну эти… окаменелости. А затем к себе домой пригласил. Я пошла, не роптала. Что я в жизни видела? Дома родители грызутся, на работе — ад, а тут человек порядочный… чистый. Побывал в Париже.
Монк откатился за стальной шкаф, валяющийся на боку, и укрылся за ним, стиснув зубы от отчаяния. Он знал, что шепот Икона не был какими-то угрозами его пленнице, поскольку заметил микрофон у подбородка мужчины.
У себя господин Макс на меня не набросился, как любой другой на его месте бы сделал, а угостил меня кофе со сливками и шоколадом, рассказал про Шанз-Элизе и площадь Пигаль, а потом отвез меня домой на своем стареньком мотоцикле с коляской. Я очень этим гордилась… Форсила перед подружками.
«Он вызывает по рации подкрепление».
На следующий день — все повторилось… только я еще вдобавок цветы от него в подарок получила. Гвоздики. И погуляли немного… по кладбищу… там, где могилы цыганских детей. Помнишь, я тебе рассказывала, как эсэсовцы у нас, в Ропау, взрослых цыган в концентрационный лагерь отправили, а детей, за сотню их было, расстреляли на берегу реки, под мостом. Некоторые, впрочем, говорят, что они сами… от тифа умерли.