Дмитрий Иванов
Примадонна. Банкирша. Шлюха
Книга 1
Часть первая
Призраки прошлого
Глава первая
Чего хочет женщина
Год 1999-й. Неподражаемая
Такого возбуждения и всеобщего восторга столица не знала чуть ли не со времен первого полета космонавта. Пусть толпы не бросились с плакатами на Красную площадь, но энергетический заряд, возникший вокруг концертного зала «Россия», пронизал невидимыми нервными токами весь город. Еще бы - в этот день Неподражаемая возвращалась на сцену!…
Ровно два года назад она публично заявила, что сделала все и больше ей сказать миллионам поклонников нечего.
Для фанатов это был шок. Катастрофа, да и только. Казалось, еще немного - и солнце перестанет всходить над землей. Оставалась, правда, робкая надежда, что Неподражаемая отколола свою очередную шутку. Но прошел месяц, другой, а она все молчала. Радиостанции и телевизионные каналы по инерции еще гоняли ее старые записи, пресса строила самые фантастические догадки, но сама Неподражаемая как в воду канула.
Потом разнесся слух, будто бы она надолго покинула пределы отечества, чтобы в каких-то заморских санаториях поправить пошатнувшееся здоровье. Это было похоже на правду, ведь столько лет артистка не знала отдыха. Через год о ней не то чтобы стали забывать, но страсти поутихли. Шустрые продюсеры принялись торопливо раскручивать новые имена, однако место Неподражаемой на эстраде оставалось свободным. И какие бы астрономические суммы ни вбухивались в видеоклипы и компакт-диски, вот так запросто купить сердца зрителей не удавалось никому.
Неподражаемая из своего таинственного уединения насмешливо следила за всей этой суетой, храня молчание. Единственный совет, который она могла бы дать всем этим бабочкам-однодневкам, рвущимся к яркому свету, - это прожить ее жизнь, что, увы, было невозможно.
И вот в тот момент, когда на ее имени уже были готовы поставить жирный крест, списать ее в ретро-звезды вместе с Утесовым, Шульженко и Бернесом, Неподражаемая объявила о своем концерте в «России».
- Я не возвращаюсь, - сказала она на брифинге в гостинице «Рэдиссон-Славянская». - Я ведь никуда не уходила. Вы спросите моих зрителей - разве они распрощались со мной?
- А как же ваше заявление два года назад? - спросил бойкий репортер «Московского комсомольца». - Это был рекламный трюк?
- Какое заявление? - подняла брови Неподражаемая.
- Что вы уходите совсем.
- А вы еще в том возрасте, когда верят женщинам?
Журналисты одобрительно рассмеялись.
- Уйти совсем - это умереть, - продолжила Неподражаемая. - Но если говорить всерьез, мне просто было нужно сделать глубокий вдох. Как перед трудной нотой. А вдох, как ни крутите, это пауза.
- Значит, этот вдох у вас длился целых два года? - не сдавался репортер «МК».
- Ну и что? Вы увидите, какой у меня будет выдох!…
Снова раздался добродушный смех. Неподражаемая умела разговаривать с прессой. И на этом брифинге она была в полном блеске. Телевизионщикам и фотокорам разрешили снимать все от начала до конца. Раньше на съемки отводилось строго десять минут, когда Неподражаемая продуманно позировала под специально выставленным светом. Теперь в этом необходимости не было. После продолжительной паузы она похудела и похорошела, словно сбросив добрый десяток лет. Это отметили сразу, и злопыхателям оставалось только покрепче стиснуть зубы.
А потом гигантским праздничным фейерверком вспыхнул сольный концерт в «России». Фирма «Мороз Рекордc» к этому дню успела выпустить роскошный альбом пятидесяти лучших хитов Неподражаемой, из чего стало ясно, что второе пришествие актрисы исподволь готовилось уже давно. По большому счету говоря, никто в ее уход до конца не верил. И все равно, концерт в «России» стал как бы нежданной радостью, внезапно свершившимся чудом.
Зал стонал, изнемогая от восторга. Сцена с первых минут была завалена цветами, стены содрогались от громовых оваций. В финале кордебалетные юноши вынесли огромную раму, увитую живыми розами, в которую по замыслу художника должна была вписаться Неподражаемая для финального поклона. Ей эта затея не понравилась, но художник стоял насмерть, и Неподражаемая, плюнув, согласилась. Однако последнее слово все равно осталось за ней. Заняв место в цветочной раме, Неподражаемая не стала кланяться, а сделала наивные глаза и спросила низким, хрипловатым голосом типичной уличной девчонки:
- Не похоже, что я уже в гробу?
Раздался хохот, аплодисменты. От нее ждали чего-нибудь подобного. Когда атмосфера становилась нестерпимо слащавой, она всегда бросала в зал что-нибудь эдакое, чтобы все на мгновение обалдели, а после любили ее еще больше.
- Да, в полном порядке старуха! - признал репортер «МК», ютившийся на ступеньках в проходе. - Прикольная тетка!
Концерт продолжался почти четыре часа. И все живьем. Неподражаемая на дух не выносила «фанеру». Только на съемках она позволяла себе работать под фонограмму - из-за бессчетного количества дублей.
Она двенадцать раз выходила на финальные поклоны. А потом скрылась в гримерке, хотя зал все еще продолжал бушевать.
К полуночи вся тусовка переместилась в ресторан «Беверли-Хиллз» на Кудринской площади, где под сенью живых пальм у искусственного водопада был сервирован ужин на полторы сотни гостей.
И тут произошла заминка. В наличии были все, кроме самой виновницы торжества. Причем никто не мог объяснить, куда она подевалась. Когда ситуация стала совсем уж неловкой и собравшиеся начали строить самые ехидные догадки, Тимур, супруг Неподражаемой, оторвался от мобильного телефона и занял место в торце большого стола.
- Господа! - громко сказал он, стиснув в руке бокал с минералкой без газа. - Я думаю, мы начнем потихоньку, а? Вы же сами знаете - стоит только налить первую рюмку, как тот, кого мы ждем, тут же звонит в дверь.
Тусовка, давно уже плотоядно взиравшая на бутылки и аппетитную снедь, шумно одобрила это мудрое решение. Но налили по первой, потом по второй, по третьей, а Неподражаемая так и не появлялась.
Год 1977-й. Журналистка
Это был не лучший день для Евгении Алыииц. Вчера ее, одну из известнейших столичных журналисток, вышвырнули за дверь, словно назойливую графоманку. А ведь она столько сил положила, чтобы приподнять завесу страшной тайны, окутывавшей строительство дачи генерала Рагозина на Рублевском шоссе. И все оказалось зря.
Евгения, подобно опытному диверсанту, по-пластунски проползла под колючей проволокой, минуя автоматчиков, круглые сутки топтавшихся возле ворот. Охраняли генеральскую дачу так, будто здесь, в березовой роще, строили специальную шахту для запуска баллистических ракет. Впрочем, и без ракет здесь было на что полюбоваться. Затейливый терем из красного кирпича напомнил Евгении иллюстрации к «Сказке о рыбаке и рыбке». Именно такие хоромы, по мнению художника, заполучила капризная старуха, ставши вольною царицей. Генерал Рагозин без всякой рыбки превратил сказку в быль.
По этажам почти готового уже терема трудолюбивыми муравьями беспрестанно сновали обгоревшие на солнце солдаты, безропотно отказавшиеся от защиты родных рубежей ради этого батрачества в генеральских угодьях.
Евгения успела сделать несколько снимков, когда ее наконец засекла охрана. Мордоворот с капитанскими погонами даже слушать ее не стал. Отмахнувшись от журналистского удостоверения Евгении, он вырвал у нее из рук драгоценный «Никон», распотрошил его самым зверским образом и засветил пленку.
- Вы за это ответите! - сказала Евгения с яростью. - Наша газета…
- Срал я на твою газету! - отрезал мордоворот.
- Я буду жаловаться вашему начальству!
- Срал я на твои жалобы!
- Вы меня еще не знаете!
- И на тебя я срал! - сказал мордоворот, не отличавшийся, как видно, фантазией.
- У вас что - понос? - неожиданно спросила Евгения.
Капитан-мордоворот побагровел:
- Покиньте объект! Покиньте, а то хуже будет!
Но Евгения почувствовала, что этот засранец потерял инициативу.
- Хорошо, я уйду, - сказала она. - Пусть вы мне испортили пленку. Но я-то вижу, вижу своими глазами рабский труд солдат на генеральской даче!
- Каких солдат? - удивился мордоворот.
- Да вот этих…
Евгения повернулась к дому и остолбенела. Никаких солдат не было в помине. Они исчезли по незамеченному ею сигналу капитана.
- Очки себе выпиши, гражданка! - торжествующе сказал мордоворот. - Выход видишь или проводить?
Но Евгении попала вожжа под хвост. В центральной прессе генеральских дач тогда еще не трогали. Открыть тему, да еще такую, для Евгении стало навязчивой идеей. Она не нуждалась в подтверждении своего журналистского таланта, он был, так сказать, налицо. Поэтому статью она все-таки написала, не пожалев яда. Правда, статья вышла в таком усеченном виде, что заняла на странице место размером с почтовую открытку, да и набрана была так мелко, что читать нужно было с лупой.
Но у военных, похоже, такая лупа числилась на вооружении. Они прочитали, и грянул гром. Буквально на следующий день в «Красной звезде» появился целый подвал с гневным заголовком «Выстрел в спину генералу», где из «любительницы остренького, так называемой журналистки Е. Альшиц» группа возмущенных полковников сделала мартышку.
Грозовые раскаты из «Красной звезды» докатились и до редакции газеты, с которой сотрудничала Евгения. Главный вызвал ее на ковер и сказал с кислой миной:
- Где вас учили поднимать руку на святое?
- Меня вообще-то учили на факультете журналистики МГУ, - дерзко ответила Евгения. - И я не слышала, чтобы генерала Рагозина причислили к лику святых.
- Ведь вы у нас, кажется, на договоре работали? - спросил главный, выдержав паузу.
- И продолжаю. У меня договор на год.
- Был, - сказал главный. - Но сегодня закончился. Отдохните, соберитесь с мыслями. Иногда это необходимо. Я-то на вашей стороне, Женечка, всей душой. Но положение обязывает. Вы только нас надолго не забывайте. Такие перья, как ваше, нам ох как нужны.
- Я пишу шариковой ручкой, - сказала Евгения и, не прощаясь, вышла из кабинета.
Год 1999-й. Неподражаемая
Обшарпанное, пропахшее табачным дымом такси неспешно лавировало среди тихих московских переулков в районе Пречистенки. Неподражаемая, сидевшая рядом с шофером, негромко подсказывала маршрут.
Огромные темные очки закрывали ей пол-лица, делая артистку абсолютно неузнаваемой. А двух женщин, безмолвно сидевших рядом, и без маскировки узнали бы считанные люди.
Таксист взял их неподалеку от «России», в Китайском проезде, и сразу понял, что они были на концерте.
- Ну как там наша-то? - тарахтел он. - Еще может? Или весь пар в свисток ушел?
- Может, может, - сказала Неподражаемая. - Здесь налево.
- Надо же! - хохотнул таксист. - А говорили, у нее этот… СПИД!
- Свят, свят, свят! - сказала Неподражаемая.
- Да я и не верил, - продолжил таксист. - А вот что ей за бугром обезьянью печенку пересадили, это я сам в газете читал. Название не помню.
- А обезьянья-то печень ей зачем? - спросила низким, грудным голосом одна из сидевших позади.
- Как это зачем? Для полного омоложения организма, - пояснил таксист. - Четыреста тысяч долларов такая операция стоит. Зато потом у тебя все торчком, как в шестнадцать лет.
- Все, приехали! - со вздохом сказала Неподражаемая. - Приехали, говорю. Тормози!
Машина остановилась возле неприметной дубовой двери, над которой горел вычурный голубой фонарик.
- Это что же тут находится? - спросил таксист.
- Обезьянник. Пошли, девочки!
Через несколько минут приехавшая троица уже расположилась на мягких диванах в уютном кабинетике, одной из стен которого служил громадный аквариум с диковиными тропическими рыбками. Обстановка в этом подвальном убежище отличалась той самой стильной простотой, за которой угадывались сумасшедшие деньги.
- Я тут редко бываю, - сказала Неподражаемая, закуривая легкую сигарету. - Когда уж совсем никого видеть не хочется. Как сегодня… Я совсем выпотрошенная. Как после аборта. Посидим тут тихонечко, а они там пускай нажираются и кости мне перемывают. Плевать. Тимур прикроет. Он все понимает.
Кто-то тихонько постучал в дверь.
- Ну? - сказала Неподражаемая.
На пороге возник негр в белом кителе с золотыми пуговицами и золотым эполетом на одном плече. Молча поклонился.
- Ничего не хочется, - сказала ему Неподражаемая. - Ты скажи там Петровичу, чтобы он сам что-нибудь придумал, соответственно настроению. Хорошо?
Негр безмолвно поклонился.
- Только сначала выпить нам принеси. Мне джин-тоник. А вам что, девочки?
- Все равно, - сказала одна. - Можно тоже джин.
- А мне водки, - сказала вторая трубным голосом. - Только не надо этих «абсолютов». Нашей, кристалловской. Стакан.
- Давай, - махнула рукой Неподражаемая. - И напомни еще раз охране, Коля, что меня здесь нет. Ни для кого.
Негра действительно звали Колей. И фамилия у него была совершенно неафриканская - Коровкин. Он являл собой плод бурной, но короткой любви студента из Нигерии и парикмахерши Люды Коровкиной. Чернокожий папа, сделав ребенка, быстро укатил на жаркую родину, а его отпрыск - точная копия отца - продолжил свою полусиротскую жизнь в Москве. Была она не особенно сладкой. Начиная с детского сада черный Коля Коровкин всюду был, если так можно выразиться, белой вороной, его даже в армию не рискнули взять. В военкомате были так потрясены цветом его кожи, что ни у кого из призывной комиссии рука не поднялась написать «годен». Но грузчиком в овощной магазин его приняли, и даже гордились им, словно неким экзотическим зверьком.
И лишь когда, словно грибы после дождя, вокруг стали появляться бары и новые рестораны, старавшиеся перещеголять друг друга в дизайне и сервисе, на негра Колю возник неимоверный спрос. Прислуживающий африканец - это было что-то! Колю без конца переманивали из одного заведения в другое, пока он не оказался в тихом, но дорогущем подвальчике без названия, где десять долларов на чай были обыкновенным делом.
На кухне Коля передал шеф-повару слова Неподражаемой.
- Что-нибудь сочиним, - кивнул Петрович, по слухам кормивший в свои молодые годы австрийского посла. - Их сколько там?
- Трое, - сказал Коля. - Сама и еще две бабы.
- Кто такие?
- Без понятия, - сказал Коля. - Одна здоровенная, как бегемот. И вся в золотых цацках. Аж глаза режет. А вторая - никакая. Так, спитой чай.
Он усвоил лакейскую привычку зубоскалить за спинами гостей.
Год 1977-й. Журналистка
Прямо из редакции она поехала на Суворовский бульвар, в Дом журналистов, и там прочно засела в кафетерии. За вечер она выкурила пачку сигарет, прихлебывая кофе с дешевым коньяком, которым ее бесперебойно снабжала пышногрудая Тамарка, всегда дававшая и в долг, если надо.
Отвечая на приветствия знакомых и ведя разговоры ни о чем с подсевшими к ней на минутку, Евгения мрачно подводила итоги последних дней. Что ж, бывали времена и похуже. Например, когда она разводилась с Гришкой Альшицем, чью звучную фамилию оставила себе в качестве журналистского псевдонима. Гришка был милейшим парнем, заботливым, без идиотских амбиций. Но в постели у них не ладилось совершенно. Причем с первого дня.
Он не вызывал у нее физического отвращения. Просто все, что он делал - и делал, судя по всему, совсем неплохо, - оставляло ее глубоко равнодушной. Первое время она старательно имитировала страсть, проклиная себя за фригидность. Но однажды, когда она с приятельницами попала в сауну и Кира Санина стала делать ей массаж, Евгения, неожиданно испытала то сокрушающее наслаждение, которое безуспешно пытался подарить ей муж.
Придя в себя, Евгения даже испугалась.
- Тебе плохо, Женечка? - заботливо спросила Кира.
- Нет-нет… Все нормально…
Какое там «нормально»! Она стиснула зубы, боясь, что начнет умолять Киру еще раз прикоснуться к себе нежными пальцами. Из-под прикрытых век Евгения разглядывала обнаженные тела приятельниц, чувствуя какое-то радостное томление. В тот день она поняла, что устроена не так, как большинство женщин. Постыдная однополая любовь уже не казалась ей чем-то ужасным.
Она умела принимать факты такими, какими они были. И выложила все Гришке как на духу. Он был потрясен, он не хотел в это верить. Его нелепые попытки как-то все уладить, записаться к какому-то медицинскому светиле Евгения решительно пресекла. Они развелись.
Жизнь ее стала совсем другой. О хирургическом изменении пола в те годы и не помышляли. Евгении пришлось приспосабливаться к новой жизни собственными силами. Она не признавала компромиссов, чем и сделала себе имя в журналистике. И теперь она ничего не собиралась скрывать. Прежде всего Евгения очень коротко постриглась и тем навсегда решила проблему со своими непокорными волосами. Ее гардероб теперь составляли исключительно брючные костюмы, джинсы и свитера. К куреву и ежедневной рюмке коньяка она пристрастилась давно.
В ее однокомнатной квартире появился немецкий тренажер, купленный за безумные деньги, и кварцевая лампа, обеспечивавшая постоянный загар. Она и раньше славилась своей резкостью, к которой теперь добавился вполне мужской, хотя и нечастый мат. Как ни странно, все это придало ей определенную привлекательность. Мужчины при виде ее чаще стали делать стойку, но их попытки сблизиться с ней, естественно, ни к чему не приводили. Гораздо важнее для Евгении было то, что на нее начали обращать внимание женщины. Но среди них чрезвычайно редко попадались те, кто был ей нужен. Наверное, за спиной Евгении сплетничали по поводу ее необычной сексуальной ориентации, но в глаза об этом не говорил никто. А если бы и посмели, Евгения знала, как поставить человека на место.
Последним ее увлечением была совершенно воздушная артисточка из Театра юного зрителя, игравшая в детских сказках инфантильных принцесс. Евгения как-то брала у нее интервью после спектакля. Говорила в основном она, а артисточка, которую звали Вероникой, смотрела на журналистку как удав на кролика.
Все между ними решилось очень быстро, и следующие три месяца они прожили вместе в квартире Евгении, переполненные счастьем и нежностью друг к другу. Но вчера и этой идиллии пришел конец. Евгения вернулась из Дома журналистов заполночь, мрачная, готовая весь мир разорвать в клочья.
- Почему так поздно? - спросила Вероника, капризно надув губки. - Ты же знаешь, что я места себе не нахожу!
- Цела я, цела! - отмахнулась Евгения. - Никто меня не трахнул в подворотне. Уймись.
- Ты пьяная!
- Слегка, - кивнула Евгения и, обхватив подружку, рухнула с ней на диван.
- Ты пьяная! - повторила Вероника с отвращением. - Пьяная! Какая мерзость!
- А пошла ты! - Евгения закурила. - Не нравится - катись!
- Если я сейчас уйду, - сказала Вероника дрогнувшим голосом, - то ты меня больше не увидишь.
- А на сцене? - Евгения выпустила дым ей в лицо. - На сцене, в образе очередной целки-невидимки?
Когда за Вероникой захлопнулась дверь, Евгения не шевельнулась. Уже сто раз случались пустяковые размолвки. Обычно Вероника доезжала на лифте до первого этажа и тут же возвращалась с видом побитой собаки. Вчера она не вернулась, и Евгению охватила такая тоска, хоть вешайся…
Год 1999-й. Неподражаемая
Петрович принялся колдовать у плиты. Коля отнес выпивку в кабинет с аквариумом и уставился в телевизор, ожидая, пока у шефа будет все готово. Наконец большой поднос с деликатесами, бережно прикрытыми мельхиоровыми крышечками, был сформирован.
Коля натянул белые нитяные перчатки, взял поднос и подошел к двери кабинета. Руки были заняты, и дверь пришлось открывать задом. Коля развернулся для этого неэлегантного маневра и вдруг увидел перед собой двух незнакомцев. Один из них, улыбаясь мягкой, какой-то резиновой улыбкой, прижимал к груди внушительный букет орхидей. Второй, точно высеченный из гранита, держал руки в карманах и смотрел Коле в переносицу немигающим, тяжелым взглядом.
- Подожди, черненький, - ласково сказал Резиновая Улыбка. - Сначала мы.
Коля понимал, что, раз эти двое прошли суровую охрану, с ними лучше не спорить, но все же возразил:
- У нас беспокоить гостей нельзя.
- Если нельзя, но очень хочется, то можно, - сказал Резиновая Улыбка. А второй просто оттеснил Колю гранитным плечом от двери.
Неподражаемая подняла на вошедших изумленный взгляд, но не успела выразить свое недовольство.
- Извините, что нарушаем ваш интим! - пропел Резиновая Улыбка. - Ах, наша Неподражаемая, вы же знаете, что никуда вам не скрыться от всенародной любви.
Он протянул актрисе орхидеи, но Неподражаемая их не взяла.
- В чем дело? - сказала она. - Я вас не знаю.
- И не надо. Мы вас знаем, этого вполне достаточно.
- А не пошли бы вы мальчики, а? - сказала Неподражаемая. - Со мной не надо так, когда я не в духе.
- Я же говорил тебе! - с укором сказал Резиновая Улыбка молчаливому товарищу и снова обернулся к женщинам. - Уходим, уходим. Можно сказать, испаряемся. Только заберем у вас ненадолго вашу подружку. Есть важный разговор.
- Которую? - спросила Неподражаемая, слегка растерявшись.
Но Резиновая Улыбка, положив орхидеи на стол, уже протянул руку той, которую негр Коля назвал спитым чаем.
- Можно вас на пару слов?
Женщина, словно загипнотизированная, поднялась с дивана.
- А в чем все-таки дело? - с тревогой спросила Неподражаемая. - Ты их знаешь?
- Знает, знает. А как же! - Резиновая Улыбка прижал руку к сердцу. - Да вы не беспокойтесь. Всего лишь разговор.
- А тут нельзя?
- Увы. Это очень личное.
- Мы без тебя не начинаем! - сказала Неподражаемая в спину безмолвно уходящей подруге.
Резиновая Улыбка обернулся на пороге:
- А вот это напрасно. Мало ли, заболтаемся… А концерт сегодня был просто люкс. То есть по всем мировым стандартам!…
Дверь за ушедшими захлопнулась и тут же приоткрылась снова.
- Можно? - спросил негр Коля, балансируя подносом.
Он ловко сервировал стол. Выждав в тишине минуту-другую, Неподражаемая решительно встала:
- Пойду все-таки взгляну, как она там. Что-то мне это все не нравится.
Она прошла к выходу, где стояли двое в камуфляжной форме.
- Моя подруга не выходила?
- Уехали в джипе. Минут пять назад.
- Что это за люди были? Как они сюда прошли?
Охранники переглянулись.
- Контора, - сказал старший. - Очень крутая контора. Наши тут не пляшут. Это все.
Допытываться было бесполезно. Неподражаемая на внезапно ослабевших ногах вернулась в кабинет, бросив по дороге испуганно таращившемуся Коле:
- Принеси мне тоже стакан водки!…
Она уже знала: случилось что-то непоправимое…
Игорь Шестков
Собрание рассказов в двух томах
Год 1977-й. Журналистка
ТОМ I
Мосгаз
Евгения стояла у окна, приканчивая очередную пачку сигарет. Дождь занудно барабанил по стеклу, и Евгения не сразу услышала звонок в прихожей.
Автор и издательство сердечно благодарят спонсора этого двухтомника, господина Гершома Киприсчи.
«Вероника! Вернулась все-таки!» - подумала она и с бесстрастным выражением на лице пошла открывать.
Скорпионы
Но на пороге возникла незнакомая голубоглазая пухлогубая девчонка, вымокшая до нитки. У ее ног стоял мокрый чемодан.
- Вам кого? - хмуро спросила Евгения.
Случилось это в том зале Музея изобразительных искусств имени Пушкина, где в прямоугольных окошках, вырезанных в стене, хранятся фаюмские портреты. После смерти и мумифицирования человека его портрет, выполненный на небольшой дощечке восковыми красками, крепился на мумии на месте лица. Портрет был заместителем умершего, хранилищем его образа и души. Мумию помещали в деревянный ящик с открывающейся в верхней половине дверкой. Такой ящик ставили (вертикально) в комнате предков.
- Тетя Женя, это я, Мила, - сказала девчонка, непонятно улыбаясь.
События последних дней совершенно вытеснили у Евгении из головы то, что к ней должна приехать двоюродная племянница из сибирской глуши.
Вместо того, чтобы сидеть на скучной лекции в душной аудитории, я поехал в Пушкинский музей. Побродил по залам, зашел в зал с фаюмскими портретами. Сел на лавку и уставился на стену с окошечками…
В незапамятные времена Евгения сама проделала тот же путь и, с первой же попытки зацепившись в столице, никогда больше не возвращалась в родной город. У нее сохранилось только воспоминание о гигантском смрадном облаке, всегда висевшем над домами этого «сибирского Чикаго», прозванного так за невероятную концентрацию заводов, среди которых первенство держал знаменитый Сибирский металлургический комбинат, куда следовало бы водить грешников, чтобы показать их будущее - картину ада.
Постепенно мной завладело известное загадочное чувство — дежавю. Оно сопровождалось волной радости. Неизвестно откуда пришла уверенность — я знал этих людей! Искал их всю жизнь и, наконец, нашел… на фаюмских портретах.
- Так-так, - сказала Евгения, глядя на племянницу без особой радости. - Притащилась, значит. Ну входи!
Я начал вспоминать, рыть, пробиваться сквозь известковые стены времени, но мне не удавалось вызвать в памяти ничего, кроме пустыни, пальм и обжигающего ветра. Нос ощутил нездешние ароматы, на зубах захрустел песок…
- Только я не одна. Я с девочками. Не прогоните? А то такой дождище!
Портреты смотрели на меня большими семитскими глазами — так выразительно, так живо. Казалось, что это не портреты, а живые люди, заточенные в плоские неумелые изображения. Если бы я верил в переселение душ, то все было бы ясно — в мою прошлую жизнь там, в Египте, я был ремесленником, изготавливающим подобные художества. Но я не верил в метемпсихоз, потому что никогда не замечал других существ в самом себе, кроме отца, матери, дедушек и бабушек. Это во мне голос деда, а это — явно голос матери, говорил я часто самому себе. Но сейчас, перед портретами, во мне звучал давно ожидаемый, но неведомый голос. Он говорил во мне. говорил со мной. Язык его был сладостен, и я понимал его. Воспроизвести его я не мог бы и тогда, тем более не могу сейчас. Но смысл его слов я не забыл.
- Сколько вас? - насторожилась Евгения.
- Еще двое.
— Ты был с нами. Ты и сейчас наш. Ты должен изменить свою жизнь. Твое дело изображать души людей. Их судьбу. Их посмертье. Ты можешь это. Ты мог это делать средн нас, сможешь и в твое время. Не забывай нас. Ты был с нами. Ты один из нас.
- Спасибо, не дюжина. Входите.
Со мной говорил самый старый из портретов коллекции. «Портрет римлянина», написанный, согласно тексту на табличке. в конце первого века нашей эры. Стало быть, современник Домициана. Возможно, участник Иудейской войны, живущий на императорской пенсии. Но почему в Египте? Какая-нибудь романтическая история? Не знаю. Я его ни о чем не спрашивал. Я был в трансе и боялся прервать этот потрясающий опыт. Смотрел на оживающие изображения двухтысячелетней давности и слышал голоса. Если бы мне кто-то рассказал об этом, я поднял бы рассказчика на смех. До сих пор я не знаю точно, что же было со мной — или я действительно вступил в контакт с душами давно умерших людей или мое собственное подсознание разыграло со мной эту сцену, чтобы вывести из реального — в метафизическое, магическое пространство. Увести в сторону от советской помойки.
С появлением двух Милиных подружек в однокомнатной квартире сразу стало тесно. Евгения, запоздало проклиная свою доброту, сварила на всех кофе, закурила после первого же глотка и спросила с желчной интонацией:
Приехав домой, я взял тушь, лист картона и начал рисовать мою бабушку, согласившуюся двадцать минут сидеть неподвижно. Рисунок получился неловкий, но похожий. Важнее похожести было для меня то, что исполнилось предсказание — да, я действительно мог отобразить в рисунке душу портретируемого. Моя прежняя жизнь кончилась. Началось нечто новое, то, что мне и сейчас трудно определить. Мое существование получило пусть иллюзорный, но смысл, задание. Надежду на то, что наш мир в действительности не таков, каким он нам представляется, и его истинную сущность можно выразить средствами искусства. Примерно так, как это делали скромные ремесленники, малюющие восковыми красками портреты маленьких людей в малозначительных египетских селениях. Чтобы облегчить им встречу с богами.
- Прискакали, значит, завоевывать столицу? Знакомый сюжет. И конечно, все в артистки собрались?
Реальная жизнь сурово покарала меня за эти романтические бредни. Мои знакомые и родственники считают меня безнадежным идиотом. Я потерял сон. Когда я закрываю глаза и пытаюсь хоть немного подремать, передо мной возникает образ пустыни, я слышу шелест песка и вижу бесконечные дюны, по которым ползут оранжевые скорпионы.
- Не все, - сказала крупногабаритная девушка, которую звали Зоей. - Одна Жанка.
И взглядом показала на невзрачную рыжеватую подругу, гревшую ладони о теплую чашку.
Бешеный волк
- На роли мышек-норушек? - процедила Евгения. Она не заметила, как в глазах Жанны вспыхнула бешеная ненависть, означавшая, что отныне они смертельные враги.
Случилась это в начале шестидесятых. Я отдыхал с бабушкой в Доме отдыха на Клязьме. Мне было восемь лет. Каждый вечер нам показывали кино. А перед кино, как тогда было принято, журнал. Обычно — «Новости дня». Это было скучно, но успокаивало. Партия и правительство заботились о народе. Народ отвечал безграничной преданностью партии. Урожай собрали вовремя. Стали выплавили больше всех в мире. Балет Большого театра выступил с успехом в Лондоне и Рязани. Но в тот раз журнал заменили актуальным агитационным фильмом. Как было написано в титрах — «снятым в целях предотвращения укусов населения бешеными животными». Фильм был сделан в традициях экспрессионистического немого кино. В начале показали лес. Без звука. Черно-белый. Ветки деревьев беззвучно качались. По высокой траве на поляне ходили волны ветра. Потом торжественный голос возвестил: «Лес европейской части нашей страны таит в себе опасность. Все чаще встречаются в нем зараженные бациллой бешенства животные. Бешеные лисы. Бешеные хорьки. Бешеные волки. Будьте бдительны! В случае укушения немедленно обращайтесь к врачу!»
- А ты? - спросила Евгения у Зои. - На стройку? Решила пополнить славную армию лимиты?
На экране появляется волк. Он стоит рядом с кустами. Камера показывает волка издалека, потом начинает укрупнять план — морда волка медленно растет. Волк смотрит вниз. Косящие его глаза полны муки и безумия. Из пасти идет пена.
- А я местную породу улучшать приехала! - объявила Зоя, нахально глядя Евгении в лицо.
Альшиц поняла: этой крепкой девице такие комариные укусы нипочем.
Потом на экране больничная палата. Бесконечный ряд кроватей с больными. Вот и больной мальчик. Его лицо искажено страхом. Диктор говорит сурово: «Его укусил бешеный волк! Он не обратился к врачу. А вакцина от бешенства действует только в день укуса. Ребенок умрет!»
- То есть? - спросила Евгения слегка растерянно.
Это значит, никакая сила не в состоянии его спасти. Ни партия, ни правительство. Ни сталь не поможет, ни балет. Мальчику придется превращаться в такого же страшного, косо в землю смотрящего зверя. Бояться воды и света. Кусаться, бесноваться и умереть в одиночестве в лесу. Его труп будут грызть маленькие гадкие животные. Остатки сожрут муравьи.
- А то и есть, - усмехнулась Зоя. - Детей буду рожать. Крепеньких таких. Как боровички.
Я почувствовал, как по моей спине забегали мурашки. Меня бросило в жар, я пролепетал что-то сидящей рядом бабушке, встал и вышел из темного кинозала. Бабушка догнала меня. Взяла за руку и проводила в нашу комнатку с двумя кроватями и тумбочкой. Я разделся и лег. Мне было страшно.
- Так это и дома можно было.
Всю ночь меня трясло. Болело горло. Поднялась температура. Бабушка сидела рядом. Приходил врач. Говорил что-то успокоительное. На лоб мне положили холодный компресс, который сейчас же стал теплым и противным. Ноги мне растирали водкой. Все это не помогало.
- Там женихов подходящих нет. А в Москве все-таки выбор! Вот найду себе молодого полковничка, и начнем с ним детей строгать!
Перед глазами у меня был страшный лес. Огромные деревья беззвучно шевелили ветками. По траве проходили как конвульсии волны ветра. На опушке леса стоял бешеный волк и косо глядел вниз. Безумный мальчик беззвучно несся по черно-белому лесу — он не хотел умирать.
Альшиц поперхнулась сигаретным дымом и сквозь кашель обратилась к племяннице:
- А у тебя какие планы?
Аленький цветочек
Мила с беспомощной улыбкой пожала плечами. Она никогда ничего не решала сама и приехала в столицу, надеясь на тетю Женю, когда-то легкомысленно пообещавшую пристроить племянницу к какому-нибудь необременительному делу.
Было это там же, на Клязьме. Мне уже исполнилось шестнадцать лет, и я стыдился того, что я в Доме отдыха не один, а со старой больной бабушкой.
Теперь Евгения вспомнила об этом и разозлилась прежде всего на себя.
Я только недавно приехал с побережья Черного моря. С меня еще не сошел оливково-шоколадный загар. Сравнивая свою руку с руками сверстников, я убеждался в превосходстве черноморского загара над подмосковным, багровым.
Чувство отчаянной радости бытия переполняло меня. Я все время смеялся. Часто прыгал и скакал без цели. Курил. Вызывающе смотрел не только на сверстниц, но и на казавшихся мне непоправимо пожилыми двадцати двух — двадцати трехлетних девушек. Выходя из воды после купания, напрягал мышцы спины, чтобы подчеркнуть треугольность ее формы.
- Вот что, красавицы, - сказала она жестко. - Давайте сразу определимся. У меня тут, как видите, не апартаменты генерала Рагозина. Я здесь работаю и веду, извините, кое-какую личную жизнь. Так что даю вам приют только на одну ночь. А дальше крутитесь сами. Ясно? Да-да, крутитесь сами. И не вздумайте у меня за спиной шипеть, что москвичи сволочи. Это жизнь сволочная!…
Мила виновато покосилась на замерших подруг. Подобного удара от тети Жени она не ожидала.
Среди отдыхающих Дома отдыха попадались странные люди. Одного из них, невзрачного мужчину средних лет, звали Чижов или Чижиков. Он был, как рассказывали, «в те времена» главным прокурором Украины. Говорили, что этот «зверь» отправил на тот свет несметное количество людей. «В те времена» означало — во времена сталинщины. В начале семидесятых имя Сталина еще произносили шепотом. Или вообще не произносили. Говорили: Усатый, Вождь, Друг детей. Или — во времена культа личности. А кого культ — не поясняли.
Я заметил, что этот Чижов явно ищет возможности поговорить. Мне это хоть и не было приятно (что со стариками разговаривать?), но все-таки немного льстило. Как ни как — а «бывший главный прокурор Украины». В советские времена слово «главный» обладало магической силой и пахло томительно сладко. Властью. Влиянием. Деньгами.
Год 1992-й. Шлюха
Однажды он заговорил со мной. Было это на пляже. Сказал — как ты хорошо плаваешь, какой красивый стиль. Мне понравилось, что он заметил мой кроль. Я тоже считал его очень красивым. Что-то ответил, мы немного потрепались. Приятно было, что взрослый говорит со мной просто, как с равным, без нравоучений или претензий. Он обращался ко мне на ты. Я с ним — на вы. На следующий день мы уже здоровались как старые приятели. Еще через день он предложил пройтись с ним вместе «к охотникам». Это означало — дойти до отдаленного охотничьего домика по асфальтированной дороге, а обратно — по лесу и берегу водохранилища. Обычно эта прогулка занимала часа три.
Гаэтано, сопя от нетерпения, сорвал с нее шелковый халатик и повалил на постель. Сам он только расстегнул молнию на брюках.
Я согласился, хотя что-то меня настораживало. Внутренний голос подсказывал мне — что-то этому Чижику от меня надо. Может быть и скверное. Как-то он странно дергался, разговаривая. Лицо шершавое, глаз не видно, брови как кусты. Руки — большие, сильные, часто сжимались в кулаки. Нервные руки. Роста он был небольшого. Невзрачен, но эта его невзрачность, как я заметил, маскировала непонятное мне стремление. К чему? Я не понимал.
Она закрыла глаза. Наблюдать привычную сцену в зеркале, висевшем напротив, ей было неинтересно.
Бабушке я не сказал, куда иду и с кем. Она мне доверяла, потому что знала — несмотря на мою молодость и глупость я был московским человеком, был готов к отпору всяческих посягательств. Кроме того я был и трусоват.
Именно поэтому она не увидела, как бесшумно открылась дверь и на пороге возникла фигура незнакомца. Он действовал быстро, но без спешки. Подняв пистолет с длинным глушителем, незнакомец трижды нажал на курок. Раздались негромкие хлопки. Тело Гаэтано вздрогнуло и обмякло.
Мы вышли после обеда. Жарко. Я — в шортах и майке. Под шортами плавки, на случай если захочется искупаться. Мой спутник — в казенных штанах, в ковбойке с длинными рукавами, на спине он нес увесистый рюкзак. А в нем — две бутылки портвейна, стаканы, надувной матрас, хлеб, банка килек и одеяло.
Она удивленно открыла глаза, но увидела лишь закрывающуюся дверь.
Мы шли по асфальтированной дороге, болтали о незначительных вещах. В числе прочего, Чижов спросил меня, не ходили ли мальчики моего класса вместе в баню. Я ответил — нет. На это он заохал и сказал, что это так замечательно — париться вместе… И для тела полезно и потом здорово.
Гаэтано умер мгновенно. Ей несказанно повезло, что пули не прошили любовника насквозь, а застряли в его жирном теле.
Она ощутила на руках, обнимавших спину Гаэтано, что-то липкое. Через секунду стало понятно, что это кровь. Вопль ужаса застрял у нее в горле. Она с трудом выбралась из-под обмякшего тела и выскочила в зал.
Мне всегда были отвратительны общественные бани. Совместный помыв уничтожает неприкосновенность личности. Как неприятны случайные прикосновения чужих скользких тел! Черные ногти и изъеденные грибками пальцы ног банных посетителей всегда приводили меня в отчаянье. Мне казалось, что боги или природа допустили ошибку в конструировании… Бесформенные, похожие на чурку тела, гигантские отвислые животы, волосатые спины, изношенные гениталии — все это внушает страх и свидетельствует о трудной, механической жизни их обладателей. И сколько ни потей, ни мойся, сколько друг друга березовым веником ни хлещи, а ни здоровей, ни красивей не станешь. После русской бани распаренные красномордые мужчины обычно накачиваются пивом с водкой… Гадко.
По дороге мы болтали. Дошли до охотничьего домика. Повернули назад. Углубились в лес. Шли по лесу минут десять. Вышли на небольшую поляну с шелковистой высокой травой. Тут Чижов захотел сделать привал. Он вынул из рюкзака матрас, предложил мне его надуть, а сам пошел за дровами для костра. Скоро и костер горел и матрас был надут и одеяло на него брошено. Чижов достал портвейн. Налил в стаканы. Сказал: Ну, будем здоровы!
Там было пусто, если не считать Фрэнка, уронившего голову на стойку бара. Вокруг его головы растекалась темная лужица крови. Рядом раздался придушенный хрип, и она, обернувшись, увидела охранника, который, заливаясь кровью, пытался доползти до выхода.
Выпил свой портвейн залпом. Я тоже попытался выпить залпом стакан пахнущей помоями жидкости, но подавился и закашлялся. Пришлось пить маленькими глотками.
Ужас сковал ее. Одна, в чужой стране, среди трупов!…
Закусили хлебом и кильками. После второго стакана я опьянел. Меня развезло, я потихоньку отключился. Не совсем. конечно. Помню смутно, как Чижов что-то мне шептал на ухо. смеялся. Протягивал мне третий стакан. Уговаривал выпить. Я стакан от себя отталкивал. Потом его шершавое лицо вдруг приблизилось к моему лицу. Он поцеловал меня. Я пытался отстраниться. Он обнял меня, крепко сжал. Отпустил. Стал раздевать. Я был пассивен. Ничего не понимал. Весь мир крутился вокруг моего носа. В глазах стояло бурое марево. Мне казалось, что я. как бутылка, полон портвейна. Казалось, что Чижов пытается меня выпить.
«Вот и пришел тебе конец, девочка!» - подумала она, теряя сознание…
— Не пей, — убеждал я. — Не пей!
— Выпью, выпью, — отзывался Чижов.
Потом мы стали бороться. Чижов навалился на меня. Обхватил и стал крутить. Я вяло пытался ему противодействовать. Руки меня не слушались. Ударил его ногой в голый живот. Моя пятка скользнула по животу как по салу. Чижов придавил меня и опять появилось чувство, что он пытается высосать меня. Как ракушку.
Не знаю, долго ли все это продолжалось. Мне казалось — вечность. Когда я, наконец, пришел в себя, то не сразу понял. что лежу на надувном матрасе. Под гадким колючим одеялом. Голый и пьяный. Но дееспособный. Чижов стоял метрах в пяти и мочился на березу. Он был тоже голый, маленький и страшный. Повернул голову, посмотрел в мою сторону. Засмеялся гадко. И тут я узнал в Чижове волка. Он смотрел вниз, во всей его фигуре было что-то больное, безумное.
Тут. наконец, до меня дошло. Дошло, зачем он хвалил мое плаванье, зачем прогулка и портвейн. Меня охватила ярость.
Глава вторая
Я крикнул:
Нежная кожа
— Отьебнсь от меня, пидор поганый!
Годы 1967-1975-й. Миледи
Он отозвался: Не теряй стиля, Димочка. Я таких как ты валенком хлебал, на карандаш насаживал! Интеллигентики!
— Засунь свои валенки и карандаши себе в задницу!
— Ты лучше полижи мой аленький цветочек!
До сих пор судьба не преподносила Миле неприятных сюрпризов, За Милой Мидовской еще с первых классов прочно закрепилось прозвище Миледи. Зоя Братчик первой заметила, что Милка похожа на артистку, игравшую красавицу интриганку в старом французском фильме «Три мушкетера». У Мидовской был точно такой же пухлый коралловый ротик и фарфоровые голубые глазки. Со временем эта похожесть пропала, да и характер у Мидовской оказался никакой. Его, можно сказать, не было вовсе. Но прозвище приклеилось прочно.
Сказав это, он показал мне свой черно-красный зад, растянув своими большими руками ягодицы. Потом встал на четвереньки, и начал так, на четырех конечностях, бегать вокруг костра. Пришел в экстаз. Рот его был полуоткрыт, в углах рта выступила пена.
На ходу он долдонил про себя: Маменькины сынки, дрянь, сосунки… Сколько я вас покрошил… Аа, Аа, Аа… Говноеды!
Жизнь ее была безоблачна и легка. Папа, Станислав Адамович, слыл далеко не последним человеком в городе. Добрая половина местных начальников и их жен щеголяла если не зубами от пана Мидовского, то уж точно его пломбами. Паном известного дантиста величали в честь его далеких шляхетских предков, когда-то переселившихся, как утверждал Мидовский, в Россию из города Кракова.
Мне хотелось встать, ударить его изо всех сил ногой и убежать. Но я его боялся. Боялся, что он догонит, прыгнет, вопьется мне когтями в спину и укусит как волк, перегрызет шейный позвонок.
Он подчеркивал это постоянно и любил по поводу и без него ввернуть какое-нибудь польское словечко. Например, «так» вместо «да» или «бардзо зимне» вместо «очень холодно».
Я нашел глазами мои плавки, валявшиеся рядом с матрасом, и попытался достать их рукой. Чижов заметил это, зарычал и вцепился мне зубами в руку. Укусил. Потом отпустил руку, схватил зубами, как пес, плавки и унес. Бросил их в сторону, мотнув головой. Завыл. Пятясь и вихляя задом, пополз назад ко мне. На расстоянии вытянутой руки остановился. Опять растянул руками ягодицы. Я против воли посмотрел на его дырку. Она была раскрыта и подрагивала, Волчий анус. Аленький цветочек.