Джулс учреждает пенсионный фонд профсоюза водителей грузовиков. И сразу же начинает вести двойную бухгалтерию.
И она повторила одними губами, совсем тихо:
Детали. Факты. Догадки. Утверждения. Поразительно — совершенно новая информация — то, о чем он не знал вообще.
— Хэй ю… Если можешь, пожалуйста, почувствуй меня…
Снова текст меняет направление. Джимми Хоффа. Это он убил отца Арден. Свидетели легко сообщили известные им факты. Джимми тоже шел на сделки с руководством. По его приказу людей избивали и убивали.
Джейн была сообразительной и сделала вид, что ненавидела отца. Это было неправдой. Джейн таким образом отвела подозрения от Джимми. Это досье и стало местью Джейн: долго вынашиваемой и продолжительной.
Она снова нажала на кнопку звонка. Ни-ко-го…
Снова смена темы. Мафия. Карлос, Сэм Джи, Джон Росселли, Санто, Мо Далиц и кое-кто из Канзас-Сити.
Ей стало грустно, так, точно она вдруг снова оказалась одна-одинешенька в целом мире. Возникло даже искушение сесть на ступеньку и заплакать, но она сдержалась.
Детали. Факты. Слухи. Утверждения. Касательно: заказных убийств — удавшихся и нет, вымогательств, подкупа судей и присяжных заседателей, а также копов. Захвата бизнеса в разных его проявлениях.
Удивительно. Эффектно, как разорвавшаяся бомба. А как подробно!
«Я ведь взрослая», — напомнила Мышка себе. И нечего вести себя так, даже если заплакать хочется больше всего на свете…
Джейн держит досье при себе. А потом позволяет ему забрать. Платит свой долг — за Даллас. И за то, что он позволил ей на два года стать «Джейн».
Наследство Джейн — гарантия его собственной безопасности. Сказать Карлосу. Сказать всем мафиози: я вам служил. Я устал. Пожалуйста, позвольте мне сбежать.
* * *
Он выбрал отделение банка в Вествуде, снял там сейф, спрятал досье. Он оплакивал Джейн.
«Если можешь, почувствуй меня!»
Во сне он видел пестики для колки льда и слышал звук работающей дрели. Он молился и считал, сколько уже погибло по его вине — и это после Далласа.
Он крал. Обманывал Говарда Хьюза. Отправлял деньги правозащитникам. Оплакивал Джейн. Но скоро его чувства поменялись — горе сменилось НЕНАВИСТЬЮ.
Он остановился. Этот крик ударил его изнутри, неизвестно как донесся оттуда, из его дома. «Бред, — подумал он, оглядываясь. — Слишком далеко, чтобы я мог услышать отсюда музыку…» И все-таки надо бы вернуться.
Карлос убил Джейн. Но его ненависть обошла Карлоса. Как миновала и остальных мафиози. Его ненависть распространилась еще шире. А потом сконцентрировалась и нашла свою мишень — мистера Гувера.
Он стал наблюдать за ним.
«В конце концов, если случится пожар, мне негде будет жить», — рассудил он. Но ведь дело-то было не в этом, а точно кто-то сейчас позвал его словами из песни. Хэй ю…
Мистер Гувер произносил речь в Вашингтоне. Лебезил перед Американским легионом. Аудитория шумела. Мистер Гувер оперировал штампами. Нападал на Кинга. Выглядел старым и слабым, но при всем при этом источал НЕНАВИСТЬ. И даже не пытался ее скрыть, умерить или хотя бы смягчить.
Литтел наблюдал из глубины зала.
Он шел сначала быстро, потом еще быстрее и, наконец, не выдержал, побежал.
Раньше речам директора были присущи ирония и безупречный вкус. Он отлично контролировал себя. Теперь же от этого не осталось и следа. Мистер Гувер был стар. Мир перерос его. Время его тотального контроля заканчивалось. Его ненависть сконцентрировалась на докторе Кинге.
Сердце бешено стучало в груди, отдавалось в ушах, и лицо стало горячим — он летел через две ступеньки, точно боялся не успеть.
Литтел засек и свою собственную ненависть. Он был слишком высокомерен. Слишком много на себя брал. Его ненависть росла, крепла и выкристаллизовывалась. Он перерос свой мир. Но идеалы сохранил. Однако перестал любить интригу.
И он принял это к сведению. Но предпринимать ничего не стал. Надо подождать. Пусть себе мистер Гувер ненавидит. Пусть мир сотрясается. Пусть преподобный Кинг сотрудничает с Бобби. У них дерзкие планы. Оба презирают войну. Они смогут договориться.
Она сидела у его двери. Прямо на полу. Больше всего его поразила безнадежность ее взгляда. Она так смотрела, точно была заполнена одиночеством. Его сердце сжалось, и он отругал себя самыми грязными словами — как же он так, как он мог думать о себе? Ей же плохо… Он сам сказал ей, чтобы она приходила, если будет плохо… Он обещал помогать ей стоять на ногах, даже если все вокруг потребуют, чтобы она была на коленях!
Доктор Кинг планировал бунт. Лайл Холли описал оный в деталях. Его записи Литтел уничтожил. Пусть доктор Кинг осуществит свои планы. Плакаты. Марши. Кампании по борьбе с трущобами. Ранние стадии бунта — запланированного на 1968 год.
Опустившись на корточки, он дотронулся до ее щеки — мокрая, отметил он, и попробовал ее слезы на вкус.
Жди. Сам ничего не делай. Пусть мистер Гувер ненавидит. Ненависть сожжет его. Она непременно выйдет наружу. Она его дискредитирует.
— Хэй ю, — прошептал он. — Что, все так плохо?
Линдон Джонсон воюет во Вьетнаме. Эту войну мистер Гувер одобряет всецело. Линдон Джонсон агитирует бороться за гражданские права. Мистер Гувер помалкивает, но в душе у него все бурлит. Мистер Гувер источает ненависть.
Линдон Джонсон может намекнуть ему: Эдгар, ты старик. Не пора ли тебе на покой?
Она хотела что-то ему сказать, но промолчала, только кивнула.
Война затянется. Возникнут споры. Что не сможет не сказаться на репутации Джонсона. Бобби может баллотироваться на выборах в 1968-м. А доктор Кинг может слегка умерить свой пыл, чтобы Бобби было с руки поддержать его.
— Ладно, — сказал он, поднимая ее и отряхивая пальто. — Тогда заходи…
Литтел наблюдал за Бобби и читал отчет комиссии сената. Подсчитывал голоса Бобби. Умница — ни разу не произнес слово «мафия» вслух. Тоже, значит, ненавидел осторожно.
Чтобы уметь ненавидеть, надо быть сильным и храбрым. Не таким, как мистер Гувер.
Он открыл дверь, и музыка встретила их, а еще его поразило то обстоятельство, что отчего-то в его комнате стало так светло, как будто мир повернулся, и теперь его окно выходило на солнечную сторону.
Последний звонил ему в середине июля. По голосу чувствовалось, что ему страшно.
Хвосты исчезли. Он это знал. Никто не догадался, что это он убил Чака Роджерса и довел до самоубийства Лайла Холли.
«Это уже кризис, — усмехнулся он про себя. — Начинают мерещиться чудеса…»
Тем не менее мистер Гувер явно чего-то боялся. Говорил резко и отрывисто. Говард Хьюз и Лас-Вегас — расскажи мне последние новости.
Хотя одно-то чудо было реальным, и это чудо стояло рядом с ним, все еще не остывшее от слез и детской обиды. Он обернулся, боясь, что она исчезнет, но она стояла. И снова сердце сжалось, достаточно было посмотреть ей в глаза. Огромные и сияющие, но очень осторожно, точно она спрашивала: «Ты ведь меня почувствовал? Ты теперь не отпустишь меня назад, в это смертельное одиночество?»
Литтел и рассказал: мол, Дракула окончательно свихнулся. Снял целый поезд. Поехал в Бостон со своими мормонами. Занял целый этаж тамошнего «Рица».
Его светлости угодно приобрести отели. Я договаривался с формальными собственниками. Чистой воды иллюзия. Настоящие владельцы этих отелей — мафиози. И цены будут устанавливать они.
«Посмотрим, — сказал он себе. — Посмотрим».
Мистер Гувер рассмеялся. И пообещал отсутствие аудиторских проверок. Не стоит нагнетать обстановку. Зачем лишний шум? Зачем омрачать голубое небо графства Дракулы?
Литтел отступил от темы и сообщил, что у графа есть план — он прибудет в Вегас в конце ноября. Волокита закончится, он получит наличные и тут же заселится в «Дезерт инн» (где тоже снял этаж). Верные рабы будут кормить его кровью и наркотой.
Но ответ он уже знал, и даже не прятался больше от него, — не отпущу…
Мистер Гувер рассмеялся и осторожно сказал: «Я расставил жучки и кое-что услышал. Именно в одном из комитетов палаты представителей. Якобы Лайл Холли обращался к Бобби и отправил ему записку — с посмертным признанием».
— Чай будешь? — спросил он.
Литтел изобразил шок. Господи, неужто наш Белый Кролик — Лайл Холли — на это способен?
Мистер Гувер осторожничал. А потом перестал — и принялся яростно отчитывать Белого Кролика и Крестоносца, разбирая по косточкам их «двойные стандарты» морали и проклинал предателя Белого.
* * *
Литтел долго думал над тирадой и пришел к выводу: тебя он не подозревает, он верит в «признание» и, следовательно, в «предательство».
Мистер Гувер сменил мишень своих нападок — переключился на доктора Кинга. И тут же явилась и заиграла красками его махровая НЕНАВИСТЬ.
Все было так просто и одновременно — необычно… Мышка даже сказала бы — волшебно, но она ненавидела это слово, потому что слишком часто его использовали ее одноклассницы. «Волшебно», — говорили они с отвратительными, ненатуральными интонациями, закатывая глаза… Например, когда просматривали импортные журналы для дам. Вол-шеб-но…
Литтел предложил помочь. Мол, у меня же есть документы, сами знаете. Там представлена вся информация о «пожертвованиях» мафиозных денег.
А волшебство другое. Это когда человек сидит на кухне, и играет музыка, от которой хочется плакать, и он смотрит, как Другой человек заваривает чай для…
Мистер Гувер отказался. Мол, это малость. И к тому же — слишком поздно.
Литтел услышал ненависть и решимость в голосе шефа ФБР. И понял: у того есть планы, и он не отступится.
Это волшебство было таким простым, естественным, почти неощутимым, и все же Мышка ощущала его всей душой и, может быть, была счастлива.
У мафии тоже были планы. Настало время переезжать — Сэма Джи выпускают из тюрьмы.
Литтел отвез его домой. Сэм быстренько упаковал чемоданы, и они улетели в Мехико. Сэм накупил сувениров и приобрел себе дом. Там они все обсудили.
Да не может быть, а точно — счастлива…
Надо купить выборы 1968 года. Посадить в Белый дом своего кандидата. И пусть пляшет под нашу дудку. Помилует Джимми Хоффу. Позволит нам расширять сферы деятельности.
— Так что случилось?
Апелляций у Джимми не осталось. Следующей весной его посадят. Пусть потомится, пока мы подготовим нашего кандидата.
Мы дадим основную часть денег на предвыборную кампанию. Двадцать пять процентов должен дать Дракула. Мы сговоримся. Граф получит бонусы — время покажет где и когда.
«Я пришла, а тебя не было…»
Мы двинемся на юг. Построим там свои казино. И будем процветать — не трогайте наши колонии — какой бы там ни был режим, «правый» или «левый».
Она не сказала этого. Только пожала плечами и пробормотала:
Кубой правили «левые». Иметь там казино стало невозможно. Они подобрали наместников — исключительно «правых» убеждений. Вспомни, как это было. Вспомни осень шестьдесят третьего.
Планы убийства зрели. Мафиози взбешены — они до смерти хотят вернуть кубинские казино. Они пытались убить Кастро — замутили целую операцию — но она провалилась.
— Все уже прошло…
Сэм просит помощи у Санто. Санто приманивает на их сторону Джонни Росселли. Они обращаются к Кастро — ласково и вкрадчиво. Будь добреньким, верни нам наши казино. Борода отказался. Они убивают Джека. И мир летит в тартарары.
Раз в неделю он обедал с Барби. Они часто обсуждали это. Барби ненавидела войну. Барби заново открыла для себя Бобби. Крепко ругала мужа.
И ведь не соврала даже — потому что и в самом деле все позади, она просто выпросила его у Бога, и нечему удивляться… То есть все равно она была немного удивлена, потому что все на самом деле так и получалось. Она на самом деле пришла к Богу, попросила Его — и надо же, все свершилось! Пусть сначала ей пришлось немного поплакать — теперь ей было даже немного стыдно своих детских слез… Но сейчас-то она сидит у него, а он наливает чай и смотрит на нее.
Она говорила о политике — даже в барах ползли и множились слухи. Употребляла слова вроде «эксплуатация», «массовое убийство» и даже «геноцид».
Барби ходила мрачная и принимала таблетки, чтобы забыться. Они обсуждали дела Пита и то, что все «под контролем».
Они сидели молча — вернее, так казалось, потому что на самом деле они разговаривали, обходясь без слов, потому что слов было мало. Мышка даже удивилась этому, то есть говорить было можно только стихами.
Барби пыталась идти на компромисс. Ее чувства были противоречивы: Пита я люблю, то, что он делает — ненавижу, как ненавижу его войну.
Литтел любил ее. Уэйн тоже. Все мужчины обожали ее. Она была в курсе. Она сказала: мне это нравится. А потом: как же мне это надоело. И добавила: я поздно переросла это.
— О чем он поет? — спросила она, нарушая благословенную тишину.
Она знала, что Джейн ушла от него. Но без подробностей. Периодически подкалывала его по поводу Дженис. Он рассказал ей все. Так и сказал: Дженис — это развлечение.
Дженис — это отличный секс, стильная штучка и триумф воли в одном лице.
Сначала Мышке показалось, что ее вопрос прозвучал для него подобием выстрела, как будто он тоже наслаждался их бессловесным разговором, но она тут же отринула эти мысли — скорее всего, он просто думал о своем. Нельзя же в самом деле заподозрить его в том, что он так же, как она, наполнен чувством. Тем более — к ней…
Уэйн-старший избил ее. Она до сих пор хромала и страдала от судорог. Но ловко била по мячу — что клюшкой для гольфа, что теннисной ракеткой. Дерзко атаковала, хромала, извивалась в судорогах. Била, получала очки и брала соперников измором.
— Хэй ю, — начал Кинг переводить. — То есть вообще-то «эй, ты». Только это мне кажется грубым…
Выставила из дома мормонов. Они пытались выспрашивать ее — папаша Тедроу соскучился по сыночку. Ее ответ не менялся раз за разом: «Идите в жопу». Прямым текстом.
Она ему нравилась. А Барби он любил. И Джейн тоже.
— Мне тоже, — вздохнула она.
У Барби был сонный вид — в те минуты, когда Пит ее не видел. Он завидовал ей. Тому, что она может позволить себе забыться.
— Так что оставляем без перевода. «Если можешь, почувствуй меня… Я здесь, по другую сторону стены. Если можешь, дотронься до меня… Стена слишком высока. Помоги мне добраться до неба…» Вообще-то это отсебятина, — неожиданно улыбнулся он. — Но смысл такой вот…
Ей хотелось, чтобы он всегда так улыбался. Немного — неожиданно — смущенно…
Вставка: документ
30.10.66.
Служебная записка для внутренней рассылки. Синему Кролику от директора.
Тема: операция «Черный кролик».
С пометками: «Первый уровень секретности» / «Лично в руки» / «После прочтения уничтожить».
СИНИЙ КРОЛИК,
я тут размышлял над июльским телефонным разговором с КРЕСТОНОСЦЕМ — тогда я упомянул о мнимом признании БЕЛОГО КРОЛИКА и так и не смог понять его реакцию, вследствие чего обеспокоился его душевным состоянием.
БЕЛЫЙ КРОЛИК, конечно, был вашим братом. Я не могу не принять во внимание ваши неоднократные уверения в том, что эти «признания» сфабрикованы. И что КРОЛИК-КРЕСТОНОСЕЦ — единственный человек среди нашего окружения, кто способен сфабриковать подобный документ, в чем я нисколько не сомневаюсь.
КРЕСТОНОСЕЦ меня беспокоит. Как вы отметили, его возлюбленная, Арден Брин, она же Джейн Фентресс, исчезла в прошлом октябре, предположительно став жертвой оргпреступности. Я подозреваю, что ее исчезновение и предполагаемая страшная участь и привели КРЕСТОНОСЦА в состояние депрессии. Вы часто отзывались о нем как о «хлюпике», однако могу сказать одно: страсть к безумным выходкам делает его самым опасным хлюпиком в мире.
По результатам сказанного заявляю: необходимо возобновить наружное наблюдение за КРЕСТОНОСЦЕМ и проверку его корреспонденции и содержимого мусорных ящиков; это следует сделать вместо принятого ранее решения исключить его из всех аспектов операции «ЧЕРНЫЙ КРОЛИК».
Касательно шантажа.
Отменяю свое указание — целью будет не КРАСНЫЙ КРОЛИК, он сейчас слишком осторожен и вряд ли поддастся на провокацию.
Нашей мишенью будет РОЗОВЫЙ КРОЛИК. Его неосмотрительные гомосексуальные рандеву делают его более уязвимой и доступной мишенью.
БОЛЬШОЙ КРОЛИК, кажется, вполне оправился от сердечного приступа. Свяжитесь с ним до 1 декабря 1966 года.
— Если можешь, почувствуй меня, — задумчиво повторила она. — Как странно… Я эти слова будто слышала.
Вставка: документ
2.11.66.
Заголовок газеты «Майами геральд»:
КИНГ РЕЗКО КРИТИКУЕТ «ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКУЮ АГРЕССИЮ» США ВО ВЬЕТНАМЕ
И тут же осеклась. Потому что дальше надо было признаться —. в отчаянии… «Да, я их слышала в тот момент, когда испугалась, что больше никогда, никогда, никогда…»
Вставка: документ
4.11.66.
Заголовок и подзаголовок из газеты «Пост-диспэтч» (Денвер):
В МАРТЕ ХОФФА ОТПРАВИТСЯ в ТЮРЬМУ
К вящему неудовольствию своих адвокатов
«Никогда его не увижу…»
Вставка: документ 12.11.66.
Подзаголовок из газеты «Атланта конститьюшн»:
В своей речи Кинг назвал войну во Вьетнаме «возмутительной и противоречащей моральным принципам»
— «Мы сидим на кухне, и мир наступает на нас, — прошептала она. — Что мы сделали этому миру? Или просто — дыхание наше неровно? В такт не может попасть с общим ритмом?»
Вставка: документ
16.11.66.
Подзаголовок из газеты «Лос-Анджелес игзэминер»:
Роберт Кеннеди заявил журналистам, что не намерен баллотироваться в президенты в 1968 году
Вставка: документ
17.11.66.
Подзаголовок из газеты «Кроникл» (Сан-Франциско):
Движение в поддержку кандидатуры Р. Кеннеди набирает силу, несмотря на его заявления о нежелании участвовать в выборах
Он вскинул на нее удивленные глаза:
Вставка: документ
18.11.66.
Заголовок и подзаголовок из газеты «Сан-таймс» (Чикаго):
КИНГ ПРИЗЫВАЕТ к СОПРОТИВЛЕНИЮ и КОНСОЛИДАЦИИ
Гувер назвал борца за гражданские свободы «пешкой коммунистов»
— А это — откуда?
Вставка: документ
23.11.66.
Подзаголовок из газеты «Вашингтон пост»:
Гувер удостоился резкой критики за высказывания против Кинга
«Из моей головы», — чуть не сорвалось с языка, но она вовремя удержалась.
Вставка: документ
24.11.66.
Подзаголовок из газеты «Бостон глоб»:
Странная поездка Говарда Хьюза: на поезде через всю страну
Вставка: документ
25.11.66.
Заголовок и подзаголовок газеты «Сан» (Лас-Вегас):
ПОЕЗД ХЬЮЗА НАПРАВЛЯЕТСЯ в ВЕГАС
Что готовит городу миллионер-затворник?
— Не помню… Где-то читала.
Часть V
Он ничего не сказал, только посмотрел на нее странно и долго, точно не поверил ей, догадался. Точно для него было вполне естественным, что она очень часто думает стихами…
Вторжение
— Похоже на одно стихотворение Арагона, — сказал он. — «Мы еще сжимали друг друга в объятиях, когда воины Апокалипсиса пустились вскачь…»
27 ноября 1966 — 18 марта 1968
93.
Она вздрогнула — от точности этой строки, от того, что у нее так никогда не получится…
(Лас-Вегас, 27 ноября 1966 года)
И еще больше от этого слова — «объятия». Как будто они сейчас тоже были друг у друга в объятиях, а вернее, — их души обнимали друг друга, и откуда-то пришла мысль, что душам можно, и это даже хорошо, это нормально…
Едет!
Мистер Биг. Говард Хьюз. Граф Лас-Вегасский.
Когда она снова посмотрела на него, их взгляды встретились. То есть его взгляд как бы ждал ее взгляда, или это она снова себе нафантазировала?
Литтел наблюдал. Пристроился к толпе журналистов и операторов с камерами. Растворился в толпе. Прошел слух — к нам едет граф! Железнодорожный вокзал — одиннадцать вечера.
Он скоро будет. Путь номер четырнадцать. Смотрите — «Дракула-экспресс».
Он смотрел странно, очень серьезно, точно пытался понять ее и себя. Понять их. Потому что, если души сливаются в объятиях, они становятся одним целым. Ее бросило в жар от этой мысли.
Народу на платформе — не протолкнуться. Кучковались журналисты, ассистенты операторов катили софиты, сами операторы тащили бобины с пленкой.
«Нет же, — попыталась она урезонить свое пылкое воображение. — Нет, я снова все придумываю! Что он может во мне увидеть? Разве я могу привлечь его внимание?»
Литтел беседовал с мормонами Хьюза. Говорили о нововведениях. Они сообщили ему, что были в «Дезерт инн» и готовили отель к прибытию Дракулы. Продезинфицировали пентхаус, установили холодильники с закусками и угощениями.
Ей даже захотелось встать, уйти отсюда как можно быстрее и домечтать дома, чтобы реальность не вторглась, не сломала ее воздушный замок… «Так уходи, — насмешливо посоветовала она самой себе. — Уходи. Твой воздушный замок, милая, слишком напоминает замок из песка… Посмотри на себя и на него… Ты гадкий утенок. Угловатый птенец».
Мороженое, пицца и шоколадные батончики. Демерол, кодеин и дилаудид.
Они сказали: скоро мы начинаем. Мы будем торговаться и выторговывать. Мы купим «Дезерт инн». А мафия говорит: скоро начинаем мы. Будем торговаться и продадим отель по нашей цене.
* * *
Отель большой. Дракула будет дуться и кривиться, но в итоге таки раскошелится. Дракула будет требовать мормонской гегемонии. Станет кричать: хочу, чтобы моими казино управляли мормоны.
Угловатый птенец, подумал он с нежностью, больше всего на свете опасаясь, что птенец сейчас взмахнет крылышками и улетит. Вверх. Туда, где сияет лестница, ведущая на небеса… Словно в ответ на его тайные мысли — «крейзи»… Насмешливые голоса, вкрапленные в мелодию «Пинк Флойд». Крейзи, крейзи, крейзи…
Но мафия знает, что делать. Планировать. И мафия выносит постановление: Литтел должен связаться с Уэйном Тедроу-старшим.
Они будут разговаривать и торговаться. Говорить ни о чем — но в напряженной атмосфере. Папаша Кролик не упустит случая уколоть его по поводу Дженис.
Словно мир наступал на них. «Что мы сделали этому миру?» Стопроцентно он был уверен — она не читала этих строк нигде, никогда… Это было в ее голове. И деться некуда — человек, способный понять его, почувствовать, сломать стену, сидит сейчас перед ним. И в душе его такая смута, Боже ты мой, и зачем Ты, Господи, в ответ на мои молитвы послал ребенка? Пусть у этого ребенка такие умные глаза, умнее, чем у многих взрослых, но ведь она ребенок!
Платформа затряслась. Задребезжали рельсы, засвистел свисток.
Уже скоро.
«Уходи!» — мысленно приказал он ей и сам испугался — вдруг она послушается? Вдруг она почувствует это — и уйдет?
Подъехал полицейский фургон. Оттуда выбрались копы и принялись извлекать различные причиндалы: кто-то катил больничную каталку, кто-то — навес, кто-то — кислородные баллоны.
Полицейские стали теснить журналистов и зевак. Операторам пришлось откатить камеры. Но репортеры не собирались сдаваться — они принялись лавировать и в свою очередь теснить копов.
Она сидела и смотрела ему в глаза, так просто, так естественно, так смело, что он понял: она вообще не умеет отводить взгляд. Она смотрит в глаза всем. И ему стало на минуту страшно за нее. Он-то знал, что большинство людей этого не любит. Когда кто-то смотрит им в глаза…
Приближались огни поезда — вовсю разрывался гудок.
Литтел поднялся на цыпочки. Какой-то юнец толкнул его локтем. Литтел отступил назад. Ему нужен был обзор.
— Я сегодня в первый раз увидела Бога, — тихо сказала она. — Я никогда Его до этого не видела. То есть видела на репродукциях, но Он там был неживой… Как на фотографиях… А сегодня мне показалось, что Он смотрел на меня.
Полетели искры. Поезд со скрежетом затормозил, остановился и замер. Защелкали фотовспышки. Толпа понемногу рассеялась.
Все бросились к поезду и прилипли к окнам, прикрывая глаза ладонями. Растворились — вверх и назад — двери, и толпа пристроилась сзади копа с каталкой.
Он ждал, что она скажет дальше, понимая, что все его слова сейчас окажутся лишними. Пока. Сейчас ей надо выговориться.
Литтел рассмеялся. Он прекрасно знал обычный ритуал Дракулы, знал, что такое «для отвода глаз». Смотрите: вон тент номер два, вон и еще одна каталка. А вон — еще и еще.
Мормоны отступили. И сделали знак. И опустили пандус, плотным кольцом обступив его. Кто-то из них катил инвалидную коляску. В которой сидел граф.
— Я не могу понять, почему Его так не любят… Знаешь, мне показалось, что Он одинок. И Ему не хватает любви… Он-то сам смотрит на нас с любовью, и Его любовь огромна, безмерна, но ведь каждому хочется, чтобы его любили? Почему же люди так жестоки?
Высокий и тощий, в шляпе, сделанной из коробки из-под бумажных платочков.
Теперь она ждала его слов, а он не знал, какие слова найти, чтобы объяснить ей, почему все это происходит. Но — осторожно, не раня ее.
— Они просто ошибаются, — сказал он. — И потом, может быть, они просто ничего о Нем не знают?
94.
— А ты что-нибудь знаешь про Бога? Он пожал плечами:
(Лас-Вегас, 27 ноября 1966 года)
— Ничего, кроме того, что Он говорил сам…
Едет.
Сошел с поезда, уселся в автомобиль. В дурацкой шляпе.
Кинг поднялся. Нашел небольшую книгу — старую, на церковнославянском языке.
Уэйн бродил по «Дезерт инн». Воздух искрил от слухов, точно от электрических разрядов. Кругом сновали вампиры. И роились сплетни.
Хотел протянуть ей, но вовремя сообразил, что вряд ли она сможет прочесть. Нашел нужную страницу и прочел:
Поезд запаздывает. Он вот-вот приедет. Поезд только что прибыл. У него шрамы после крушения самолета. И какая-то кожная болезнь. Из шеи торчат шурупы, как у Франкенштейна.
— Блаженны плачущие, яко тии утешатся… Блаженны алчущие, яко тии насытятся. Блаженны милостивые, яко тии помилованы будут.
Вурдалаки устраивались на насестах и хищно смотрели вдаль. Вурдалаки толпились в казино, забирались на стулья; на шеях у них висели фотокамеры. А в руках были книжечки для автографов.
Вурдалаки толпились и снаружи. В толпе сквозь застекленную панель Уэйн увидел Барби. Барби заметила Уэйна и помахала. Он помахал ей в ответ.
Ее глаза горели, она подалась вперед, жадно впитывая каждое слово, и почему-то ему показалось, что это ей сейчас было необходимо. Услышать именно эти слова, и — именно от него. Как будто Бог в самом деле выбрал его, доверил ему эту странную девочку, мысли которой похожи на стихи, и откуда-то она узнала, куда надо идти, к кому надо идти… «Я теперь отвечаю за нее, — подумал он с некоторым облегчением, — ибо теперь все становилось на свои места. Я просто должен помочь ей сделать первые шаги вверх… По лестнице».
Вурдалаки рыскали по округе. Охранники отеля не теряли бдительности. Кто-то завопил: «Лимузины!» Кто-то еще закричал: «Приехал!»
Вурдалаки восторженно завопили. Бросились на улицу. Уэйн подошел к застекленной стене и посмотрел наружу. И все увидел.
* * *
Увидел копов, лимузины и фальшивого Говарда Хьюза. Он узнал его. Этого человека он лично задерживал — в шестьдесят втором.
Тот вел детскую передачу. Вытаскивал член и приставал к малолеткам. Честер-педофил, все копы это знали.
Она сидела, боясь шелохнуться. Лишнее движение могло помешать, она это знала, прекрасно знала. Стоило только шевельнуться — и все исчезнет, она снова окажется в пыльном, душном мире, а ей сейчас необходимо было быть там. Он читал ей с самого начала: «В начале бе Слово, и Слово было Бог…» Эти слова были так не похожи на пустые и безликие фразы нравоучительных книг, которые обязывали ее читать в школе; они были живыми, наполненными дыханием правды, и самое странное было в том, что они никоим образом не соприкасались с нравственными постулатами «классиков марксизма». Они просто были совсем другими. И впервые за много лет — за все ее четырнадцать — ей в голову пришла мысль, что в непохожести нет ничего стыдного… Бог тоже не был похож на всех. Над Ним тоже потешались. Он не боялся этого смеха — напротив, это «народное ликование» не унижало, а возвышало Его. И самым странным было то, что она вдруг поняла: если Он захотел, чтобы Его слова она услышала именно от этого человека, значит, Он ему доверяет.
Упыри осаждали его. Честер великодушно соглашался позировать для фотоснимков и расписываться в книжечках для автографов. Поблизости затормозил лимузин. Одно из стекол опустилось, и Уэйн мельком увидел седые волосы, пустые глаза и дурацкую шляпу.
Кто-то заорал: «Хьюз не настоящий!» Вурдалаков как ветром сдуло. Они погнались за лимузином.
Потом она плакала — когда Кинг стал читать про Гефсиманский сад, про Моление о чаше. Ей было это понятно, но плакала она потому, что ничем не может Ему помочь. О, как бы ей хотелось оказаться там, рядом с Ним! Помочь Ему, хотя бы нарушить Его предсмертное одиночество…
Барби вошла в отель. Заметив это, Уэйн направился к ней.
— Ты сегодня вечером работаешь?
До самого конца она только молча плакала — Кинг даже остановился, перестал читать и вопросительно смотрел на нее.
Барби рассмеялась:
— То же самое хотела спросить у тебя.
— Может быть… — начал он, но она мотнула головой и попросила продолжать.
Уэйн улыбнулся:
— Я тут думаю о Пите и Уорде. И о том, как началась эта заварушка.
Потом, когда он закончил, они некоторое время молчали, боясь нарушить эту тишину, как будто в ней еще оставалось дыхание Бога. И он подумал, что теперь уже им никуда не деться друг от друга, потому что Евангелие их объединило и Бог — объединил.
Барби зевнула:
А она подумала, что теперь ей не страшно, потому что он-то рядом с ней, и она совсем перестанет бояться, потому что… Если они встретились, этого захотел Бог. Она вспомнила на минуту Его глаза, снова окунулась в море любви, доброты и света, и ей стало хорошо и спокойно. Несмотря на враждебность мира, окружающего их. Она даже не обратила внимания, что где-то далеко, как ей показалось, зарычал зверь. Да ведь ей и в самом деле — просто показалось…
— Расскажешь за кофе, ладно?
Это поезд, где-то далеко. Это только поезд…
Мимо пронесся очередной упырь. Они обогнули его и отправились в бар, где устроились за столиком с видом на казино.
Дверь скрипнула, и кончилась магия… Мышка с тоской подумала, что ей хотелось бы невозможного. Чтобы этот разговор — молчаливый, иногда лишь взглядами — длился вечно. Но дверь скрипнула, и они оба вздрогнули, обернулись, вырванные из запредельного мира, где, казалось бы, остановленное мгновение возможно.
Подлетела официантка. Барби сделала заказ. Им тут же принесли кофе. В казино было почти безлюдно. Честер кидал кости и ждал.
Барби пила кофе маленькими глотками:
На пороге стояла Ирина, и рядом с ней высилась долговязая фигура очкарика Майка, а еще был третий, кого Мышка не знала, очень похожий на Кинга, только волосы, доходящие до плеч, темные. А глаза — карие. Да и в чертах лица напрочь отсутствовала та мягкость, которая была у Кинга. Наоборот, глаза нового знакомца отличались одновременно серьезностью и легкой иронией, а в данный момент он просто рассматривал Мышку, и она подумала — глаза, переполненные любопытством.
— Прошло уже много месяцев, а я все еще хочу сигарету.
— Питу сильнее хочется.
— Привет, — бросила Ирина.
Честер бросил кости и проиграл. Приличную сумму.
Барби наблюдала за ним:
Мышке показалось, что она немного раздражена, во всяком случае, на Мышку демонстративно не смотрела. Просто прошла на кухню и стала вытаскивать из сумки продукты.
— Есть секреты, которые знают все.
Майк тоже поздоровался — в отличие от Ирины, тепло и как бы обрадовавшись Мышкиному появлению на этой кухне. А третий продолжал ее рассматривать.
— Не все.
Барби развернула салфетку и повертела в пальцах ложечку.
— Кинг, ты усыновил девочку? — наконец поинтересовался он.
— Начнем с некоего города в штате Техас. А также планов мафии касательно денег мистера Хьюза.
Уэйн улыбнулся:
Едва заметно усмехнувшись, Кинг обернулся к нему и спокойно переспросил:
— Расскажи мне секрет, которого я не знаю.
— А ты бы хотел, чтобы я усыновил мальчика?
— Например?
— Не притворяйся. Пит расставил жучки в половине отелей Вегаса.
Несмотря на эту пикировку, Мышка заметила, что они относятся друг к другу очень тепло, как братья, — только вот кто из них играет роль старшего брата, было понять трудно.
Барби повертела в пальцах нож:
— Хорошо. «Ослик» Дом уже давно не покидает «Пещеры». Четыре дня подряд трахается с Сэлом Минео — оба еще не выходили из номера. Коридорные приносят им попперсы
[147] и смазку. Интересно, долго ли это продлится?
— Можно было двоих, — парировал его друг. Или — все-таки брат? Их сходство, безусловно, бросалось в глаза. А взаимоотношения все больше напоминали братские…
Уэйн рассмеялся и посмотрел на игравших. Честер кинул кости — на сей раз выиграл. Тоже приличную сумму.
— Мальчиков?
Барби улыбнулась и встала из-за столика, направляясь в сортир. Вурдалаки осадили Честера-Хьюза. К нему точно магнитом тянуло зевак.
Честер впитывал восхищение и великодушно позировал с желающими.
— Девочку и мальчика… Одну уже ты усыновил. Не выбрасывать же теперь ребенка на улицу…
Вернулась Барби. К столику она шла нетвердой походкой. Ресницы ее дрожали, глаза то и дело закатывались, как бывает, когда вмажешься.
Обычно Мышку жутко злило, когда кто-нибудь называл ее ребенком. Но теперь — она и сама удивилась этому — нисколько не задело, а даже напротив. Мягкая интонация, прозвучавшая в голосе нового знакомого, обволакивала ее и обещала защиту. Ей почему-то захотелось, чтобы этот человек стал и ей братом.
Она улыбнулась и повертела в пальцах нож. Уэйн влепил ей пощечину. Она сжала рукоятку и сделала выпад. Слишком низко — руки Уэйна не пострадали.
Уэйн снова ударил ее. Она сделала еще выпад. Острие впилось в столешницу — издав резкий и неприятный звук, нож застрял.
— Кстати, меня зовут Бейз, — представился он.
Барби обхватила голову руками. Потерла глаза. Пустила слезу.
Уэйн схватил ее за руки, привлек к себе.
— Меня Мышка, — улыбнулась она.