— Я это… «Броня крепка» аккордов не знаю. Но есть у меня одна песня про танкистов. Новая совсем… Генерал посмурнел, а потом сокрушённо махнул рукой.

— Ладно, давай новую… Хотя хрен кто сейчас хорошие песни про войну пишет. Так чтобы за душу брало. Вот в войну…

Так что «Танковую атаку» я начал выводить дрожащим голоском и при недовольном молчании.

— Красная ракета и до пола газ

Мы не видим света свет не видит нас! — но к окончанию второго куплета настроение у слушателей начало меняться. Генерал, не зная слов, начал просто помахивать рукой в такт, громко повторяя понравившиеся фразы:

— Только в промежутке на броне кресты… или — и тридцать тонн уральской стали летит вперёд, летит вперёд… — а на словах:

— На небе гуаши, господа купель

Вся бригада наша пять машин теперь… — он заплакал. Громко. Навзрыд. Бормоча что-то:

— … так же под Прохоровкой …семь экипажей от всей бригады…

Ну а когда я закончил:

— И это поле снова наше, и мы с тобой смогли дожить! — он встал, громко высморкался и сурово спросил:

— Чья песня, парень?

[1] Касьян Николай Андреевич — врач-остеопат, народный врач СССР, популярнейший мануальный терапевт позднего СССР и начала СНГ, настоящий «гуру» остеопатии тех времён.

Глава 11

Меня качнуло вперед, прижав животом к холодильному прилавку, а в спину кто-то чувствительно заехал локтем. Но я успел-таки ухватить два куска колбасы, завёрнутой в уже размокшую и расползавшуюся в руках обёрточную бумагу, и принялся энергично выбираться из возбуждённой толпы.

— По одному куску в руки! — визгливо закричала какая-то женщина слева, после чего ко мне протянулась чья-то рука со скрюченными пальцами, попытавшись выхватить у меня из рук один кусок колбасы. Но я умело сработал плечом, сбивая руку, и шустро вывернулся к дальнему углу, где меня ждала заботливо втиснутая между стеллажей сестрёнка, в настоящий момент флегматично ковырявшаяся в носу. Всё происходящее для неё было вполне привычно, потому что такие «забеги за колбасой» мы совершали минимум два раза в неделю. А бывало и три… Сунув ей в руку один кусок, я победно заявил:

— Нас двое! — после чего парочка тёток, устремившаяся за мной «наводить социальную справедливость», глухо ворча, отползла назад и с новыми силами ринулась в толпу, бушевавшую у холодильной витрины, в которую равнодушные продавщицы — дородные тётки в грязноватых белых халатах, порциями вываливали расфасованную колбасу. Какой у неё был сорт и какое наименование никто не знал. Да и даже не задумывался. У нас в городке было принято делить колбасу на два сорта: «по два двадцать» и «по два девяносто». Других вариантов в магазине не встречалось. Так что за чем-то вроде сервелата или сырокопчёной нужно было ехать в Москву и по кругу обходить все известные гастрономы и колбасные магазины, надеясь, что тебе повезёт и подобный товар «выкинут» именно в тот момент, когда ты его ищешь. Впрочем, надо признаться, что в Москве пока ещё везло довольно часто. Столица снабжалась не в пример лучше провинции. Но очереди там были — куда там нашим… Хотя, и у нас всё было невесело. Для того, чтобы гарантировано заполучить колбасу, мне приходилось занимать очередь ажно[MV1] в два часа дня. Сразу после школы. При том, что продавать её начинали с полпятого или с пяти. Как решит горисполком, который регулярно, как минимум раз в квартал, менял время начала продаж…

— Ну что, пошли, мелочь, я и так уже на самбо опаздываю.

— Вом, а сывок? Ты обещал! — заканючила Катюня.

— Обещал — значит куплю, — твёрдо произнёс я. А куда деваться? Хочешь — не хочешь, а нужно поддерживать авторитет старшего брата…

Творожный сырок с изюмом Катюня начала лопать едва только мы вышли из магазина.

— Ну куда ты, чудо моё? — досадливо пробурчал я. — Руки ж грязные…

— А я за бумажку девжу, — сообщила мне сестрёнка, продемонстрировав зажатый в кулачке сырок. Привлекать её к операции «достань колбасу» приходилось из-за того, что я, наконец, вернулся к исполнению своего «плана развития», записавшись на секции самбо и бокса. Так что со временем у меня снова стало совсем туго. А колбасу семье есть хотелось. Вот и пришлось подключать Катюню. С ней у меня получалось пропустить только одно занятие в «художке» или «музыкалке» и опоздать только на одну тренировку по боксу или самбо в неделю. Гимнастику при этом пришлось бросить… С ней вышло не очень. Михаил Львович, когда я объявил ему о своём решении, жутко на меня обиделся. То есть, сначала, он долго пытался меня убедить «не совершать такой глупой ошибки».

— Зачем, Марков, зачем? Нет, в плаванье, я знаю, у тебя возникли определённые трудности! Но здесь-то всё нормально! Прямая дорога к мастеру. Занимайся — не хочу. Деньги вон стал зарабатывать… — это было правдой. Тренер начал мне за массаж подбрасывать по пятёрочке-другой в неделю. Не с наших, нет. Нашим и я, и он всё делали бесплатно… С тех, которые со стороны. Ну кто приезжал к нему лично. Он стал задействовать меня в расслабляющем, а в последние пару месяцев и в общеукрепляющем массажах. Потому что пальцы и кисти рук у меня уже в достаточной мере окрепли. Так что кое-что простенькое я делал вполне на уровне. А вот прямую «мануалку» он пока мне доверял. Но учил, давая прощупать проблемные места пациентов и рассказывая, как, куда и почему надо давить, чтобы снять болевые ощущения или восстановить повреждённые участки… И тут такое «предательство» с моей стороны! Так что уходить мне было очень тяжко. Он, даже, домой ко мне приходил, с родителями разговаривал… Но я, всё-таки, продавил своё решение. Слава богу, родители уже привыкли, что все решения относительно себя я всегда принимаю сам. Хотя мама и пыталась меня переубедить. Уж очень Михаил Львович был убедителен…

— Вом, а у меня вучки грязные! — жалобно протянула Катюня, вытягивая в мою сторону свои липкие от творога ладошки.

— Ничего, сейчас домой придём — помоешь. И умоешься заодно, — усмехнулся я.

— А ты мне повидла дашь?

— Не дам, — отрезал я. — И так сладкого натрескалась, что скоро губы слипнуться.

— А они уже… — обиженно пробурчала нахохлившаяся сестрёнка. Она у меня та ещё сластёна. После чего припечатала:

— Жадина!

Я снова усмехнулся. Ну да, в её представлении всё так и было. Я был буквально «императором повидла», а с любимой сестрёнкой никак делиться не хотел. Ну, как минимум, в тех объёмах, которые ей грезились… Яблочного повидла у нас дома по осени накопилось ажно[MV2] тридцать банок. Сейчас уже, конечно, осталось поменьше, однако, всё равно запасы всё ещё выглядели солидно. Но, увы, они были предназначены не для личного поглощения.

После ухода с гимнастики и прекращения «подпитки» от массажа, у меня образовался некоторый провал с доходами. Нет, как решить вопрос кардинально — планы у меня имелись. Но пока они только начали своё воплощение в жизнь. Потому как я уже набирал двумя пальцами на пишущей машинке свою первую повесть. А может и роман. Не знаю — как выйдет. Книги, написанные мной в прошлой жизни, представлять широкой публике было рано — не то время, не та страна, люди ещё не так мыслят, да и цензура имеется. Да ещё какая! Суслов сейчас в полной силе. Короче — хрен их напечатают. Так что пришлось кропать что-то этакое, попаданческо-пионерское, с подростковым героизмом и строительством коммунизма. Но для двенадцати-тринадцатилетнего пацана должно было получиться весьма круто. Мастерство-то не пропьёшь! Однако, как оно повернётся — напечатают, не напечатают, я пока не знал. Нет, в том, что в девяностые, а, возможно, и в конце восьмидесятых я выстрелю — у меня сомнений не было. Но вот сейчас, во второй половине семидесятых — хрен его знает. Сейчас же — «застой»! Хотя и самое его начало. Отсюда и очереди за колбасой, и воскресные выезды в Москву за шмотьём и любым другим товаром народного потребления. Даже с советским уже вовсю перебои. Духи «Дзинтарс», радиоприёмник «Спидола», батарейки «Крона» — давно и устойчиво в списках дефицита. А когда в наш главный городской универмаг «Радий» завозились шины для «Жигулей» — народ дежурил у дверей всю ночь, делая переклички по спискам на тетрадных листках и безжалостно вычёркивая не откликнувшихся. Ох, какие трагедии там разыгрывались: «Я только на пять минуточек отошла — ребенка проверить… На хрен: отшла — вычеркнули!» Но советское уже не котируется! Народ старательно приучается к тому, что более-менее удобным и качественным может быть только что-то «импортное». Ну, в крайнем случае, «экспортный вариант».[MV3] То есть что-то, пусть и советское, но сделанное именно для «заграницы». Вот за этим — да, гонялись, давились в очередях, переплачивали «сверху», на австрийские или финские сапоги, итальянские плащи и польскую косметику выстраивали целые очереди с записью в профкомах. И я сделать с этим не мог ни-че-го…

Как бы там ни было, даже если у меня всё получиться с изданием моего первого текста, до того момента ещё следовало как-то продержаться. А расходы возросли. Нет, на шмотки я особенно не тратился — носил то, что покупали. Я вообще никогда не зацикливался на них. Что есть — то и ладно. Тем более, что совсем уж голимого ширпотреба у нас в семье не носили. Как-то умудрялись покупать более-менее приличные вещи. Не самый «верх», конечно, но такое можно было найти только у «фарцы» или во всяких «спецраспределителях» для партийных бонз типа двухсотой секции ГУМа — а ни с первыми, ни со вторыми в моей семье как-то никогда дел не имели, но вполне удобные и носимые вещи. Например, мои первые джинсы были советского производства и назывались «Техасы», а вполне себе удобные и почти ничем не отличающиеся от «Конверсов» кеды «два мяча» у нас таскала едва ли не половина школы. Как я уже упоминал — средмашевские города снабжались очень неплохо… Но всё равно деньги требовались. Например, потому, что нас с Алёнкой давно уже стали отпускать в кино по воскресеньям, а с этого года даже начали позволять ходить и в будние дни, да ещё и на вечерние сеансы. И рубля, выдаваемого мне на всё — от кино до последующего похода в кафе-мороженное уже давно стало не хватать. Раньше я перебивался за счёт дополнительного дохода от массажа, а теперь он отошёл в область преданий. Потому пришлось озаботиться тем, как заработать.

Способов было несколько. Летом я приспособился торговать торфом. У Алёнкиных родителей был участок на Красной горке, в садово-огородном товариществе их института, а рядом располагались ещё несколько садово-огородных товариществ как других институтов нашего наукограда, так и множества сторонних организаций, среди которых затесались и несколько московских. Например, здесь были участки Гостелерадио. И вот на них люди приезжали, как правило, только на выходные. Так что заниматься копкой торфа в расположенном неподалёку болотце, времени у них особенно не было. Ну а чего бы мне не помочь хорошим людям? Вот я помогал. Приезжал на велике на болотце с тремя пустыми мешками и примотанной к раме верёвкой лопатой, набивал их торфом, вешал мешки на раму, а потом катил велик, обвешанный мешками по узким проездам садовых участков и орал во всё горло:

— Торф, торф, кому торф?

Ну а когда дачный сезон подошёл к концу, я развернул «бизнес» с пирожками. Вместе с парнями из детдома, мы, по выходным, пекли в столовке школы-интерната пирожки с повидлом, но не местные стандартные, продававшиеся на каждом углу, а почти в два раза крупнее и с куда большим количеством повидла, а потом продавали их в соседнем городке на рынке, который там проходил каждые выходные. Рынок там был самым крупным в окрестностях, на него не то что из Калуги, из Москвы приезжали! Так что народу там всегда было — тьма. Пирожки-же у нас получались просто на загляденье. Так что процесс пошёл. Мы с пацанами поднимали минимум по пятёрке за один заход. То есть за весь, так сказать «уик-энд» у меня выходила всё та же десятка, что и с массажа… Впрочем, пацаны и бизнес со вторсырьём тоже пока не бросали. Но я в нём больше не участвовал.

Пару раз нас, на рынке, правда, прихватывал местный участковый, но мне удалось убедить его, что «лучше уж так, чем воровать». Мужик оказался вполне себе понимающий. Да и с воришками из числа местных цыганских пацанов, коих в том городке, в котором был рынок, были тучи, у него были регулярные проблемы. Так что мы с ним договорились. Причём, без всякой взятки. Вот такие здесь сейчас встречались менты… Нет, «трогать» он нас не перестал. Мы, по-прежнему, старались не попадаться ему на глаза, а если вляпывались, то покорно опустив голову, шли к нему в опорный пункт. А там он поил нас чаем, интересовался нашими успехами в учёбе и, строго предупредив, чтобы мы и не думали по-серьёзному заниматься «этим спекулянством», отпускал.

Но для того, чтобы всё работало бесперебойно — требовалось яблочное повидло, которое я всю вторую половину августа варил из яблок, собранных в деревенском саду моих прабабушки и прадедушки. Нет, можно было купить и государственное, оно продавалось в больших жестяных банках, но своё было вкуснее. И пирожки с ним расходились лучше. К тому же, в отличие от государственного, нам с пацанами оно доставалось бесплатно. Дедуся с бабусей «обсудили проблему» и порешили, что «приучение ребёнка к труду и трудовому заработку требует поощрения», вследствие чего требующийся для изготовления повидла мне предоставлялся бесплатно. И этот вклад позволил мне участвовать в рыночной торговле не каждое воскресенье, оставляя время на то же написание повести. Ну и на прогулки с Алёнкой. Поскольку данный вклад с повидлом посчитали вполне достаточным для подобного.

На секцию я опоздал минут на двадцать. Когда я уже переодевался в треники и «чешки», внутрь заглянул Самарин, один из старших учеников и, скривив лицо, как он делал это обычно при виде меня, буркнул:

— Оу, явился… давай быстрей. Там тебя Виктор Иванович зовёт. Я молча кивнул.

Мой тренер был настоящей легендой самбо нашего небольшого городка. Он выпестовал и сделал мастерами массу народа — от бандитов до ментов. Когда в начале двухтысячных праздновали его юбилей, народ скинулся ему на автомобиль. А после его смерти начал проводиться мемориальный турнир его имени. Но вот у меня самого отношения с ним, к сожалению, сразу стали весьма натянутыми. Дело в том, что он оказался близким знакомым и другом моего тренера по гимнастике. И тот нажаловался своему другу на мой «меркантильный подход». Мол, не отдаёт всего себя тренировкам, считает занятие спортом всего лишь развитием собственного организма, не стремиться подняться до пределов своего спортивного мастерства… ну и так далее. Так что Журавлёв встретил меня настороженно и любые мои отступления от установившегося порядка трактовал негативно. И даже после победы на первом соревновании, на которое меня заявили, отношение не особенно изменилось. Ну да и турнир был из самых низших…

Виктор Иванович обнаружился у дальней стены, у которой пацанва отрабатывала броски. С помощью резиновых жгутов. Ну знаете — длинный резиновый бинт складывается в несколько раз, цепляется за крюк, вбитый в стенку, а потом зажимается в руках — и пошла работа! Так можно отрабатывать броски, рывки и, даже, кувырки, причём не только, так сказать «всухую», а и имитируя противодействие соперника. Да много чего там можно делать. Даже удары тренировать и скорость нарабатывать.

— Опять опоздал, Марков, — тут же сердито начал тренер, едва я подошёл, — смотри — если ты будешь и дальше так несерьёзно относиться к тренировкам — вылетишь из секции в две секунды.

Я с тоской вздохнул.

— Виктор Иванович, ну где ж несерьёзно-то? Задания на тренировку я отрабатываю со всем старанием, народу массаж делаю, жгуты вон эти резиновые помог найти, соревнования тоже выиграл…

— А опаздываешь?

— Виктор Иванович, ну сами ж знаете во сколько у нас колбасу продавать начинают. В очереди стоял!

— Тебя не колбаса должна волновать, Марков, — наставительно воздев палец вверх произнёс тренер, — а твои спортивные результаты. Да, пока они неплохи — но ты должен понимать, что это всего лишь последствия твоей хорошей базы. То есть того, что ты до прихода ко мне не дурака валял, а тоже занимался. Но всё это работает — пока ты борешься ещё на самом низком уровне, на котором у всех вас почитай нет ещё никакой наработанной техники. Так… самое начало. И потому твоя наработанная база является значительным преимуществом. А стоит тебе выйти на хоть чуть более серьёзный уровень — и всё. На старом багаже ты уже никуда не уедешь. А ты позволяешь себе опаздывать!

Я покосился по сторонам. Те, кто находился в поле зрения тренера, косились на меня исподтишка, а вот те, кто был за его спиной — вообще бросили отработку заданий и злорадно пялились на меня. Увы, отношение тренера ко мне секретом ни для кого не было. И ученики, естественно, повторяли его на сто процентов. Тем более, что я всё ещё считался новичком… Да уж, похоже, на секции самбо я долго не задержусь. А жаль. Журавлёв действительно был хорошим тренером и ещё он был фанатично предан самбо. Я точно мог бы научиться у него весьма многому. Но тут уж как повезёт… Ещё в самом начале я поставил себе задачу продержаться хотя бы год. И из этого срока прошла уже почти половина.

После занятий я двинулся к бассейну. В отличие от меня, моя любовь плаванье так и не бросила. И к настоящему моменту уже догнала меня по разряду. Ну как догнала — мой-то КМС уже считался не действительным, а она свой получила только полгода назад. И упорно шла к мастеру. Причём все предпосылки говорили за то, что мастера она к окончанию школы таки сделает. А что — во сколько там та же Кабаева стала мастером спорта? В двенадцать или тринадцать? А Ефимова? Ну, которая пловчиха. Она, насколько я помню, в пятнадцать уже выиграла какой-то международный турнир. Моя Алёнка может и не такая крутая спортсменка, но уж хотя бы раз войти в двойку призёров на соревновании уровня первенства РСФСР или, там, Всесоюзного общества «Динамо» к семнадцати годам точно сможет.

Любимая выскочила на крыльцо бассейна с небольшим опозданием.

— Привет! Давно ждёшь? Ой, что это у тебя?

— Где? — но она уже лизнула ладошку и деловито принялась оттирать мне что-то под носом.

— Нос тебе что ли подбили?

Я криво усмехнулся. Это Самарин постарался. В конце занятий, когда пошли спарринги, Журавлёв поставил меня с ним в пару. И, похоже, ему была поставлена задача показать «этому упрямцу», что тренер зря говорить не будет. Но у меня, как правильно заметил Виктор Иванович, благодаря системным занятиям плаваньем и гимнастикой не только действительно имелась хорошая база, но ещё и, до кучи, в башке сохранилась память о технике исполнения многих из отрабатываемых нами сейчас приёмов. Конечно, боевое самбо, которому меня учили, и спортивное, которым я занимался в секции нынче, это не совсем одно и тоже. Но всё равно очень близко. По существу, главные отличия состоят в том, что в боевом самбо, в отличие от спортивного, основная часть приёмов начинается с удара по болевой точке — в пах, в кость голени, в нос, что в спортивном самбо запрещено категорически, а заканчивается либо добивающим ударом, либо переходом на конвоирование[MV4]. Сами же приёмы почти одинаковы. Ну, те, которые пересекаются… Так что, хотя в любом спорте главной является не обычная память, а моторная, мышечная, которая нарабатывается постоянным, многократным повторением любого действия, да ещё и в условиях противодействия противника и иных сбивающих факторов, всё равно, память о том, что и как делать, и какие имелись подводные камни при отработке того или иного приёма, позволяла мне осваивать технику исполнения этих приёмов в разы быстрее, чем это получалось у кого бы то ни было, занимающегося в секции сравнимое со мной время. Так что, не смотря на все свои усилия, «сломать» меня Самарин так и не смог. Отчего разозлился и начал «фолить», под конец даже исподтишка заехав локтем мне в нос…

— Да, ерунда… — отмахнулся я, сдержав счастливый вздох. Ну как же — моя Алёнка обо мне заботилась… Кстати, к чести Журавлёва, тот сразу просёк, что Самарин зашёл в исполнении поставленной ему задачи далеко за установленные рамки, и устроил ему выволочку. Отчего тот, похоже, затаил на меня злобу. Ой, чую, хрен я продержусь в секции даже запланированный год. А с другой стороны, жёсткий прессинг — лучший способ ускорить прогресс. Ну если ты, конечно, не сдашься. А я точно не сдамся!

— …случайно, вышло, — закончил я. Алёнка окинула меня недоверчивым взглядом, но не стала углублять тему, а, помолчав пару минут, принялась воодушевлённо пересказывать мне всё, что с ней случилось с момента нашего расставания[MV5]. Ну, как её спрашивали, какие оценки получила за день, как вместо пятёрки на алгебре ей поставили четвёрку и почему это ну вот совсем не справедливо, что ей по этому поводу сказали девчонки в школе, а так подружки на секции и сама Ирина Алексеевна… Я ей не мешал. Просто шёл рядом и наслаждался звуками её голоска. Пока она, вдруг не замолчала, а спустя несколько мгновений этак задумчиво не произнесла:

— Знаешь, а у меня, кажется, начало получаться, — я что отреагировал не сразу.

— Мм-м-м… что? В смысле что начало получаться?

Любимая окинула меня сердитым взглядом.

— Ты меня совсем не слушаешь!

— Слушаю, — тут же открестился я. — Просто ты так резво перескакиваешь с темы на тему, что я уже потерялся… — это да, это у неё было и в куда более зрелом возрасте[MV6]. Вот, вроде только что рассказывала мне об одной подруге, а потом — оп, и оказывается она уже минуту говорит о дочери или, там, другой подруге. Да ещё, зачастую, о той, у которой точно такое же имя, как и у первой. Пойди догадайся что разговор идёт уже о совсем другом человеке!

Алёнка слегка смутилась.

— Ну, я это… я про твой комплекс упражнений. Который «ушу». Так вот, у меня, похоже, получилось почувствовать то самое, о чём ты говорил. Ну, энергию эту.

— Оп-па! И когда? — я заинтересованно развернулся к ней.

— Сегодня днём. П-ф, — она сдула упавший на глаза локон, а потом подняла руку и заправила его за ухо. — Я неудачно вошла в воду — животом ударилась… Это Женька меня толкнула, я знаю! Я Ирине Алексеевне так и сказала, но она не поверила…

— Так, вернёмся к энергии, — торопливо прервал её я. Алёнка скорчила сердитую гримаску, но затем продолжила:

— Ну я из воды вылезла и села на бортик. А когда Ирина Алексеевна мне не поверила — вообще ушла в раздевалку. Знаешь как обидно было… да и больно тоже. А эта дура — Женька, отвернулась так, как будто не причём… гадина! — моя любовь сердито фыркнула. — Я там чуть не расплакалась в раздевалке. А потом… короче, я вспомнила, как ты рассказывал, что эти твои упражнения, если сосредоточиться на том, чтобы выполнить их максимально правильно — боль снимают. Ну я и решила… И вот когда я пошла уже по третьему кругу, ну, то есть, стала делать комплекс в третий раз — у меня получилось. Вот.

— А что получилось-то?

— Ну, почувствовать. То есть сначала всё равно больно было, но я сосредоточилась на действиях, ну как ты говорил, и стало нормально. Боль ушла, то есть. А потом раз — и энергию почувствовала. Сначала вот здесь, — она приложила ладошку к груди где-то в районе солнечного сплетения, — а потом по всему телу. Так — шу-уух… а в конце в кончиках пальцев как будто иголочками закололо…

Оп-па, а вот это было очень похоже на то, как было у меня, когда со мной это случилось в первый раз. Неужели у неё действительно получилось?

Свой комплекс упражнений я ни от кого не скрывал. И повторить его пытались многие. Более того, я пытался исподтишка научить делать его дедусю. В прошлый раз он у меня умер в двухтысячном. От апластической анемии. То есть потери кроветворной способности спинного мозга. Вот меня и слегка заклинило на том, как бы помочь ему прожить подольше. Никаких особенных средств борьбы с этой болезнью вроде той же теламерной терапии и эмаосент[MV7] — восстановления в геронтологии к моменту моей смерти сделать так и не смогли… ну, или, я о них просто не знал. Потому как после смерти деда перестал ею интересоваться. Так что единственное, что я мог для него сделать — это как-то поставить ему его собственную поддерживающую терапию. В чём «ушу», если им заниматься правильно и системно, очень хороша. По себе помню. Причём, она работала даже без всяких ощущений энергии. А уж с ним-то должно было получиться совсем хорошо! И дед бы точно справился. Он вообще, насколько я помнил, всю жизнь по утрам делал минимум десятиминутную утреннюю зарядку… Но пока дедуся относился к этим моим поползновениям с добродушным скептицизмом. Мол, ерунда это всё — твоё «ушу». Мне и того, что я делаю, вполне достаточно. Причём, не исключено, что он был прав. То есть если считать без учёта вот этого вот ощущения энергии. А я до сих пор не был уверен, что это ощущение у меня не самообман. Ну, или, оно никак не привязано к самому факту переноса моего сознания из будущего в прошлое. Но если у Алёнки получилось — то это ж совсем другое дело!

— Так, отлично! Ты давай завтра с утра на зарядке постарайся повторить, и как у тебя начнёт всё это стабильно получаться — сделаем показательные выступления.

— Для кого?

— Для наших всех — дедуси с бабусей, пап и мам. Попробуем их тоже этим увлечь. Они у нас уже не слишком молоды — даст бог это поможет им прожить подольше.

Алёнка широко распахнула глаза, а затем окинула меня восторженным взглядом. Похоже, в этом направлении она даже не задумывалась.

— Ух ты! А точно — давай прям послезавтра…

— Погоди, — усмехнулся я, — сначала надо добиться стабильного результата. Ну чтобы у тебя каждый раз получалось и без срывов. А уж потом и…

У подъезда мы немного постояли, а потом Алёнка прижалась ко мне, быстро клюнула губами в щёку и унеслась вверх по лестнице. Целоваться (ну если это можно так назвать), мы начали только где-то неделю назад, так что она ещё немного смущалась. Я отошёл чуть подальше и задрал голову. Окно на третьем этаже озарилось легкими отсветами, на фоне которых через несколько секунд нарисовался тонкий девичий силуэт. Я вскинул руку и, помахал её, после чего повернулся и двинулся через двор в сторону парка. В прошлой жизни я жил на совершенно другом конце города — на сороковом квартале, но сейчас нам дали квартиру в старом городе, на улице Лермонтова, рядом с ДК ФЭИ. Так что от Алёнкиного дома до моего было всего пятнадцать минут пешком. Ну а для меня восемь. Потому что я уже давно, когда был один, не ходил пешком. Я бегал…

Дома всё было нормально. Папа стучал пишущей машинкой, мама смотрела телевизор, сестрёнка боролась со сном, ожидая меня. В прошлой жизни тоже укладывал её в основном я. Ну, пока не уехал учиться в военное училище. [MV8]

— Как дела? Как секция? — дежурно поинтересовалась мама, накладывая мне в тарелку ужин.

— Да, нормально всё, мам, — так же дежурно отозвался я.

— И, всё-таки, Рома, я думаю, что тебе следует перестать разбрасываться и сосредоточиться на чём-то одном, — мама села за стол напротив меня. — Ты у меня умный и талантливый мальчик, но если ты будешь постоянно хвататься то за одно, то за другое, то в жизни ничего не достигнешь.

Я прекратил есть.

— Мам, тебе опять что ли Михаил Львович звонил?

Мама слегка покраснела.

— Ну да, звонил — а что такого? Он волнуется за тебя и до сих пор страшно огорчён, что ты бросил гимнастику.

— Ма-ам, ну мы же всё это обсуждали! Не выйдет из меня чемпиона и рекордсмена. Ну точно же! Нет, мастера я сделаю. И, даже, наверное, смогу что-то выиграть. Либо, в худшем случае, занять второе-третье место. Может даже, на пару-тройку лет, и пробьюсь в состав сборной. Но и всё! Других перспектив у меня нет.

— Это тоже немало! — мама сердито нахмурила брови. — Ты не понимаешь — сборная, поездки за границу…

Я закатил глаза. Она уже не в первый раз пыталась наставить меня, так сказать, на путь истинный, научить жизни, как это говориться, объяснить, что важно, что неважно, чем и ради чего стоит поступиться, а во что вцепиться зубами не отпускать. Увы, наши представления обо всём этом не слишком совпадали. Так что я всё больше и больше становился «непослушным мальчиком».

— Ма-ам! Мы уже об этом говорили. И не раз. Я хочу заниматься тем, что мне действительно интересно…

После ужина в нашу с сестрёнкой комнату заглянул папа. Подмигнув мне, он присел на кровать.

— Что, опять воспитывала?

Я хмыкнул. Он вздохнул.

— Ты же понимаешь, что она любя? И ещё она за тебя сильно беспокоится. Пока ты занимался плаваньем и гимнастикой — она боялась меньше. А как ты занялся всем этим рукомашеством и дрыгоножеством…

— Да гимнастика намного более травматична, чем бокс и самбо, — взвился я. — Если грохнутся с брусьев или турника…

Короче, вечер прошёл в, так сказать, бесплодных разговорах. Впрочем, не совсем. Напоследок я поинтересовался у отца как у него дела с диссертацией. Он пытался писать её и в прошлой жизни, но тогда начал года на два позже. И так и не защитил. Почему и отчего я не знал. В своё время не поинтересовался. Но сейчас мне удалось исподтишка подтолкнуть его к тому, что заняться ею пораньше. Ну я так думал… А может дело было и не во мне. Но я старался.

— Да двигается потихоньку, — он помолчал, а затем вздохнул. — Но я вот думаю — а нужно ли мне это? Кандидатский минимум сдавать, потом оппонирование, защита. Банкет опять же… Минимум в три моих зарплаты встанет! Рубликов шестьсот не меньше… Да ёлки-моталки!

— Па-ап, самая важная и полезная инвестиция — это вложение в себя, — наставительно произнёс я. — Да — сейчас ты ведущий инженер. Но это должность. Сегодня есть, а завтра — фьюить, тему закрыли и всё — иди, ищи тему, на которую тебя возьмут. Если же ты станешь кандидатом наук, то это звание у тебя никто и никогда не отнимет. И даже если вашу тему закроют — то не ты будешь искать куда идти, а тебя будут зазывать. Да и мама точно будет тобой гордиться…

А вот это был убойный аргумент. Батя тут же подобрался и закивал головой. Он был из очень простой семьи и, по-моему, всю жизнь испытывал некоторый пиетет перед мамой и её родителями.

— Да я понимаю…

— Ну вот и отлично!

Глава 12

— Хм-м-м… это действительно ты написал?

— Ну да, — я скромно потупился и едва не шаркнул ножкой. Сидевшая напротив меня пожилая женщина, удивлённо покачала головой.

— М-да-м… хорошо, Рома. Я думаю, что смогу убедить редактора напечатать твою повесть в нашей газете. Ты же пионер?

— Да, ещё пока пионер, но-о… — она легко махнула рукой, типа остальное пока неважно.

— Ну вот, первая повесть пионера будет напечатан в «Пионерской правде». Что может быть более естественно? Тем более, что работа у тебя вполне крепкая. Есть, конечно, недостатки, но для твоего возраста…

Я лучезарно улыбнулся…

Моё появление в этом кабинете, расположенном редакции «Пионерской правды» было результатом фантастического стечения обстоятельств, приправленного огромной ложкой удачи. Нет, возможно, я и так бы попал сюда… ну если бы пошёл обычным путём. То есть сел бы в электричку, приехал бы в Москву, спустился бы в метро и доехал бы до этого здания, после чего сунулся бы в редакцию, дрожащими от волнения руками держа перед собой папку с рукописью. Но вот очень вряд ли вследствие этих действий получился бы устраивающий меня результат. Мои мечтания и планы, которые я сформулировал сразу после попадания, оказались крайне наивными. Я не принял во внимание чудовищную советскую бюрократию…

В том, далёком, покинутом мною будущем я не раз читал о том, что, де, в Российской федерации оказалось куда больше чиновников на душу населения, чем были в РСФСР. И, если уж быть честным, возмущался этим вместе с авторами подобных статей. Развели, понимаешь, бюрократию… Но, едва только столкнувшись с советской, я тут же изменил своё мнение. Во-первых, выяснилось, что это — враньё. Потому что подобные «писаки» в своих подсчётах напрочь забывают, что РСФСР, будучи системообразующей частью СССР просто не имела многих необходимых госструктур. Потому что существенную частью государственных функций на территории РСФСР выполняли союзные организации! А их, при таких подсчётах нарочно оставляют за скобками. Они ж союзные, а мы считаем только то, что относится к России, которая тогда называлась РСФСР… Но и это ещё не всё — очень многие госструктуры были просто «имплантированы» в структуру предприятий и организаций, вообще не числясь в учётах как органы госуправления. Например, те же Военно-учётные столы. Они существовали на каждом заводе, в каждом тресте — от жилбытконтор до комбинатов бытового обслуживания, в каждом научно-исследовательском институте и колхозе с совхозом. Но при этом их сотрудники считались сотрудниками этих предприятий. То есть десятки тысяч органов, с сотнями тысяч сотрудников, полностью обеспеченные помещениями, связью, сигнализацией, множительной техникой и иными ресурсами, занимающиеся вполне себе общегосударственной задачей — обеспечением мобилизационного развёртывая войск и экономики государства в целом, формально считались рядовым отделом хозяйствующего субъекта. Ну типа как какой-нибудь инструментальный цех, склад или бухгалтерия… Нет, в этом-то времени данный подход может считаться вполне нормальным. Потому что почти все предприятия и организации были государственными. Ну совсем все — от КамАЗа и ДнепроГЭСа и до районного молокозавода и самой последней сраненькой кафешки на три столика. Всё — госсобственость и точка! Только некоторая, причём весьма небольшая часть, часть магазинов ещё считалась кооперативной. Ну и, там, будка обувщика на колхозном рынке. Но именно что считались. Скажем, тот же военно-учётный стол имелся и при кооперативах… Так что не всё ли равно государству из кармана с какой формальной принадлежностью оно будет оплачивать свои собственные расходы? Но в подсчётах будущих критиков подобные «скрытые» цифры совершенно не учитывались… Но, да и хрен бы с ним! В конце концов мне-то сейчас не всё ли равно, какая «правильная» численность у нынешней советской бюрократии? С численностью то, конечно, всё так и есть — она меня совсем не волнует, но вот всё остальное…

Короче, когда я набил двумя пальцами на пишущей машинке через копирку три экземпляра своей первой «нетленки», на мой будущий вкус вполне себе читабельной, и сунулся куда-нибудь её пристроить, как мгновенно упёрся в глухую стену. Бетонную! Как выяснилось, путь молодого автора в СССР был жёстко определён массой инструкций, установлений и махровых традиций, соблюдаемых всеми бюрократическими структурами творческих организаций, учреждений и союзов, прямо-таки с истовой скрупулёзностью. Причём, девиз всех этих инструкций, установлений и инструкций я бы определил как: «А чтобы жизнь мёдом не казалась»!

Так, здесь, как выяснилось, оказалось совершенно невозможно просто прийти с улицы с рукописью, напечатанной, как это требуется, в жёстко установленных размерениях — тридцать строчек на страницу строго через два интервала и не более шестидесяти знаков в строке, и, если она будет одобрена, через некоторое время получить на руки книгу. Хрена! С тобой даже разговаривать не станут! Потому что сначала ты должен опубликоваться в какой-нибудь заводской или институтской многотиражке. Да не один раз, а несколько. Потом получить рецензию на свои публикации. Причём исключительно от члена Союза писателей или журналистов. Друг Федька из соседнего подъезда не подойдёт, какой бы он не был талантливый и с, так сказать, бойким пером.

Затем следуют публикации в региональной прессе. Сначала районной, а потом областной. И на них тоже нужно каким-то образом заполучить рецензии. Причём, понятно же, что ни роман, ни, даже, повесть тебе не светит. Так что начинай, голуба, с фельетонов, статей и рассказиков. Причём, желательно поменьше. Потому что у любого печатного органа есть свой штат сотрудников, которым тоже надо где-то печататься… Мне вот стало казаться, что огромное количество поэтов в сегодняшних местных организациях Союза писателей связано как раз с тем, что им-то публиковаться было проще всего! Стихотворение-то обычно по размеру не слишком большие. И в одной колонке их поместиться несколько. Эх, надо было в поэты подаваться! Впрочем, это я просто со злости ерничаю…

Как бы там ни было — на уже изложенном дело не заканчивалось. Если ты, всё-таки, хотел опубликовать книгу, то тебе предстояло взять ещё один бастион — так называемые «толстые» журналы. Самыми авторитетными из них были «Москва», «Новый мир», «Нева», «Звезда», «Знамя» и некоторые другие. Впрочем, тут было немножечко полегче. Потому что кроме центральных и столичных, такие же журналы имели и некоторые региональные отделения Союза писателей. Например, «Волга», «Агидель», «Сибирские огни». Хотя-я-я… в эти пробиться было даже труднее, чем в центральные. Члены местных отделений Союза писателей стояли вокруг них буквально стеной, и прорваться сквозь эту стену было сродни тому, как взойти на крепостную. Потому как все будущие публикации в этих журналах были заранее распределены и расписаны на годы вперёд… Но даже, если тебе удалось каким-то образом пройти все предыдущие препоны и добраться-таки до солидного толстого журнала, ну и твой текст оказался достаточно читабельным, то просто отдать свой текст на, так сказать, «почитать и оценить» опять-таки было невозможно. Потому что даже разговаривать с тобой в этом журнале стали бы только в том случае если у тебя на твой текст имеется отзыв от кого-то из руководства местного отделения Союза писателей. Иначе даже в руки не возьмут, блин!

И только после того, как ты, так или иначе, последовательно преодолеешь все эти ступеньки, а также если твой труд, напечатанный в «толстом» журнале, был благосклонно воспринят критиками, можно было начинать надеться, что тебе могут одобрить издание книги. Но и это тоже ещё был не конец. Потому что, прежде чем напечатать твою книжку, её должны были сначала поставить в план издательства, а планы в СССР, как известно, пятилетние… Впрочем, это я уже слегка ёрничаю. Но путь от первой публикации до первой книжки, как правило, занимал как раз пять-шесть лет. Отдай, как говориться, и не греши. А у кого и побольше… И никого это не волновало. Ведь сейчас было не особенно важно — популярен автор или нет, и продался его тираж или завис на полках в книжных магазинах. Оклады и премии работников редакций и издательств от этого не становились ни выше, ни ниже. Потому что, опять же, все издательства и редакции так же были государственными предприятиями. Хотя некоторые, формально, могли числиться за общественными организациями. А куда деваться — всё это инструменты идеологического воздействия на население, а идеологию государство держало в своих руках очень крепко. Так что и тарифную сетку, и все сопутствующие выплаты устанавливались «сверху». Вплоть до размеров авансов и гонораров в целом. Причём сейчас основной доход писатели получали не от роялти, а от аванса, который рассчитывался в зависимости от объёма текста. То есть ни тираж, ни продажи были, по большому счёту, неважны… гонорар за авторский лист составлял где-то от двухсот пятидесяти и до восьмисот рублей. Причём, расценки не были особенно привязаны к востребованности и популярности писателей, зато напрямую зависели от таких факторов как занимаемая должность в системе творческого Союза и лауреатство. Последнее так же не слишком значительно было связанно с популярностью и продажами, а являлось прямым производным от благосклонности идеологического сектора ЦК КПСС. Так что, похоже, «толщина» книг большинства советских писателей была вызвана как раз тем, что чем больше авторских листов — тем весомее гонорар. Ибо даже маститым и обласканным дозволялось издать одну книжку в несколько лет, так что заработать на ней надо было столько, чтобы прожить эти несколько лет хорошо. Тиражи же… сколько скажут — столько и напечатают. Так что частенько случалось, что книг одного автора найти было практически невозможно, потому что они сметались с полок буквально за несколько дней, как, например, это практически всегда случалось с авторами, работавшими в жанре фантастики, зато книги другого, с точно таким же тиражом — пылились на полках книжных магазинов годами. А чего заморачиваться — государство заплатит за всё!.. В будущем такое было невозможно. К тому моменту все издательства уже превратились в коммерческие предприятия, живущие на то, что заработают сами. так что первого бы мгновенно допечатали, потому что любое промедление — это потеря денег, а второму — резко урезали тиражи. Здесь же подобное творилось сплошь и рядом. Вследствие чего ситуация, как это случилось со мной в начале моей писательской деятельности, пришедшейся на вторую половину девяностых, когда я просто пришёл «с улицы» и предложил свою рукопись, здесь была просто невозможной! Максимум тебя мог завернуть издательский редактор того жанра или направления, в котором ты пишешь, как, например, это и произошло с моим первым романом. Но когда я принёс второй, мне сказали:

— Вы нас убедили, что с вами стоит попробовать поработать… — после чего у меня и пошло. А куда ребятам было деваться если тираж моей второй книжки разлетелся в ноль буквально за неделю. Вследствие чего мгновенно было принято решение делать допечатку, которая вышла уже через пару месяцев. И так же быстро разлетелась… Здесь же подобное было невозможно. Потому что тиражи назначались по инструкции. Молодой писатель с первой книжкой — десять, максимум двадцать тысяч экземпляров, молодой, но уже как-то известный — пятьдесят. Замеченный и одобренный критиками — сто, а то и сто пятьдесят. Ну а мэры печатались гигантскими тиражами в сотни тысяч, а то и миллионы экземпляров. Немного особняком стояло издательство «Детская литература». Потому как детей в СССР любили и старались баловать. Вон даже чёрной икрой кормили в детских садах… Так вот, в «Детгизе», как его обозвала дама, которая мне всё это поведала, даже первый тираж мог достичь ста тысяч экземпляров! Откуда она это знала? Так Изольда Соломоновна работала в Гостелерадио СССР. «Редактором и, немножечко, сценаристом», как она сказала. У неё был участок в одном из садово-огородных товариществ на Красной горке, в которых я торговал торфом. И она была одной из моих регулярных покупательниц. Ну и кому ещё мне было свою рукопись показывать, как ни ей? У меня больше никого из знакомых «творческих работников» не было. А она разнесла её в пух и прах. Причём, по большей части, несправедливо. Я со своим пятидесятилетним писательским опытом это прекрасно понял. Хотя некоторые замечания были к месту. Я, даже, кое-что поправил… А потом ещё и детально просветила по всем перипетиям того, через какие ступени вынужден пробиваться молодой писатель.

Естественно, существовали и обходные пути, позволявшие сократить каждый этап — поделиться гонораром, предложить кому-нибудь маститому соавторство, задействовать блат или сунуть взятку. Да-да, они здесь тоже вполне были в ходу, особенно в такой вот «творческой» среде. Их среди «творцов» даже и взятками то не считали. Потому что очень уж многое в этой среде шло так сказать «мимо кассы» — популярные исполнители платили композиторам «вчёрную» за песни, востребованные писатели так же «подкидывали» лишнюю денежку художникам и редакторам, ну и так далее… Но мне от этого было не легче. Предлагать поделиться гонораром или стать соавтором мне бы просто не стали. Это ж какой позор — стать соавтором «пионэра»! Блата у меня не было. А взятку… я и в прошлой жизни не особенно умел их давать. Да и где я на них денег возьму? У дедуси с бабусей займу? Потому как у мамы с папой денег нет. То есть живём-то мы вполне зажиточно, летом на юг, к морю отдыхать ездим. В кемпинг под Евпаторию. Там их целая куча вдоль трассы — от самого памятника Евпаторийскому десанту и до города. Причём, обустроенных — с туалетами, душевыми, магазинами, столовыми и, даже, летним кинотеатром, в котором, кстати, я в прошлой жизни первый раз посмотрел «Звездные войны». Но-о-о… всё что зарабатывается за год в этом же году и тратиться. Никаких накоплений сделать не получается. Более того, после поездки на юг родители даже занимают у дедуси с бабусей на пару месяцев. На них же ещё выплата долгов за машину висит. Так что два месяца после отпуска, ну до ближайшей квартальной премии, мы живём несколько напряжённо в финансовом плане. А потом всё, постепенно, налаживается. И к следующему лету удаётся, даже, накопить, на очередное путешествие. Ну и откуда при таком раскладе деньги на взятку? Да и кому нужно «сунуть», чтобы распорядиться деньгами наиболее эффективно, тоже знать надо. А откуда я могу это знать?

Так вот, когда мне подробно, так сказать, на пальцах объяснили все эти расклады — я реально взвыл. И решил послать на хрен попытки выйти в писатели. Ну, как минимум до конца восьмидесятых. То есть до времени, когда начали появляться первые издательские кооперативы и кооперативные издательства… Да ещё и посетовал на то, что узнал об этом так поздно. Так бы не тратил время на набор своей первой повести. С Алёнкой бы лучше побольше погулял. Или побегал…

Ну да, я «подсел» на долгие забеги. Почувствовал-таки ту самую пресловутую «радость движения», когда ты получаешь кайф от самого процесса. И тебе совершенно не мешает ни пот, ни усталость, ни забитые ножные мышцы… Но бегать достаточно далеко мне удавалось только по выходным. А, точнее, по воскресеньям. Все остальные дни у меня были наглухо забиты занятиями в секциях, а также «художкой» с «музыкалкой». Кстати, Алёнка тоже попыталась составить мне компанию в этих забегах. Но пока не потянула. Едва добежала до Угодки. То есть сейчас это был город Жуков, но все пока называли его по-прежнему. Что, впрочем, тоже было о-о-очень круто… Но это был самый короткий из моих маршрутов. Вернее, нет — самый короткий был до Балабанова, посёлка, в котором располагалась самая мощная и известная спичечная фабрика всего СССР. Но до Уго… то есть Жукова, я бегал чаще. А самый длинный маршрут, который я к этому моменту осилил, был до Высокиничей — большой деревни, расположенной приблизительно на полпути между Киевским и Симферопольским шоссе. До неё по, моим прикидкам, было около тридцати двух километров. Но я чувствовал, что способен и на большее. Однако, времени устроить нечто более масштабное просто не было. А вот если бы я не упёрся в свою «писанину» — то мог бы и найти.

Однако, где-то через три месяца после того, как мне всё это популярно объяснили, фортуна, неожиданно, вильнула хвостом и нехотя решила повернуться ко мне передом.

Дело в том, что тот мой «концерт» на открытии памятника павшим в деревне Чёрная грязь, имел свой продолжение. Дедок в форме генерала, которому так понравилось моё исполнение, приняв на грудь раздухарился и заявил, что подобные песни надо исполнять по телевизору. Причём, со сцены кремлёвского Дворца съездов. Отчего я слегка напрягся. Ну вот совсем мне не хотелось лезть в эту клоаку. Нет, всякие альтернативки о попаданцах в прошлое, мгновенно пробившихся на вершину через «задний проход» путём создания великой всемирно известной рок или поп-группы либо, там, просто заработавших огромные деньги продавая всякие популярные песни «из будущего» я в своё время читал с удовольствием. Да и сейчас бы почитал, если честно… Но, увы, при этом ни на йоту не верил в то, что это возможно не измазавшись по уши в дерьме. Так что лезть в тот гадюшник, который во все времена представляла из себя музыкальная и околомузыкальная тусовка (причём не только в нашей стране), мне совершенно не хотелось.

Слава богу, у Никиты Порфирьевича из его задумки ничего не получилось. Ну почти ничего. То есть ни на сцену, ни в телевизор ему меня протолкнуть не удалось. Зато на концерт, посвящённый Дню танковых войск, который прошёл в актовом зале Управления танковых войск СССР, что на Знаменке девятнадцать, он меня-таки затащил. А потом меня торжественно познакомили со всем танковым «ареопагом» этого времени, во главе с главным маршалом бронетанковых войск Амазаспом Хачатуровичом Бабаджаняном. И я ему, похоже, сильно понравился. Потому что меня начали регулярно приглашать выступить с «моими песнями» на всякие «частные» мероприятия Амазаспа Хачатуровича. Нет, я продолжал упорно твердить, что это не мои песни, а некоего «Михаила Калинкина», но, похоже, и самим маршалом, и большинством его окружения это расценивалось, как моя гипертрофированная скоромность. Кто такой Калинкин? Кто про него слышал? Нет же никаких следов такого поэта и композитора нигде, кроме как в моих словах. Значит просто скромничаю, а на самом деле автор я сам… Хотя Михаил Калинкин уже вполне существовал, просто сейчас он находился в самом начале своего творческого пути, играя в любительском ВИА.

Как бы там ни было, раза три-четыре в год за мной из Москвы приезжала чёрная «Волга», в которую я грузился со своей гитарой и отправлялся развлекать гостей маршала. И вот во время одного из таких «квартирников» (хотя их, скорее, стоило бы назвать «дачниками» или «управленниками»), он обратил внимания на то, что я какой-то хмурый.

— Э-э-э, Рома-джан, что с тобой случилось? Что ты такой невесёлый?

— А-а-а… — я махнул рукой, — ничего такого. Просто… — я запнулся, не совсем понимая, стоит ли грузить маршала такими незначительными проблемами, а потом решил — какого чёрта? Скажу как есть.

— Понимаете, я тут повесть написал, а когда стал искать как её напечатать — мне такого порассказали… — ну и выложил ему всё, что мне об этом поведали.

Маршал выслушал меня достаточно внимательно. После чего задумался.

— Знаешь, что, а привези-ка ты мне эту свою рукопись? Посмотрим, чем можно тебе помочь. Вот не верю я что всё там так уж строго, как тебе расписали.

— Ой, да ладно — зачем вам этим голову забивать, — махнул я рукой. Хотя, в принципе, в его словах имелся смысл. Потому что мои отношения с Изольдой Соломоновной были не такими уж и безоблачными. Она вообще была дамой жадноватой, всё время пыталась подвинуть меня с ценой, но я никогда не уступал. А чего — пусть походит по рынку, поторгуется. Что, нет больше предложений? Ну тогда ничем не могу помочь — или платите, или не покупайте. И ведь весьма обеспеченная дама была — приезжала на свою дачу на «Волге»-универсале, да и сам «домик» на её участке по советским меркам был вполне себе солидным. Ан нет — за каждую копейку торговалась как на одесском рынке. Так что исключать то, что она где-то сильно сгустила краски, не стоило…

— Ты привези, — настойчиво произнёс Амазасп Хачатурович слегка нахмурившись. Как я уже знал — он очень не любил, когда ему хоть в чём-то возражали. — А там посмотрим. То есть лучше даже я машину завтра за ней пришлю.

— Да не надо…

— Я пришлю! — безапелляционно заявил маршал. — Как на работу приеду — так к тебе за рукописью и отправлю. Незачем водителю тут штаны бесполезно протирать. Часам к одиннадцати жди. Сможешь из школы на час дня отпроситься?

— Конечно! Я ж отличник!

— Ну и хорошо. Жди…

Потом был почти месяц ожидания, после чего однажды вечером в нашей квартире раздался личный звонок маршала.

— Значит так, Рома, в среду после школы, к трём часам приедешь в редакцию «Пионерской правды». Там найдёшь сорок седьмой кабинет. В кабинете спросишь Лору Саркисовну Ашатрян. Твоя рукопись уже у неё. Так что она будет тебя ждать. Не опаздывай.

— Да, конечно, и-и-и…спасибо большое, Амазасп Хачатурович!

Вот так я и появился в этом кабинете…

Понятно, что домой я буквально летел.

— Мам! — выпалил я едва только переступил порог. — Нам надо на следующей неделе съездить в Москву, подписать договор на публикацию моей повести в «Пионерской правде»!

Мама так и села. Она вообще очень скептически отнеслась к моей идее написать книжку. Нет, напрямую она мне никак не запрещала писать, но, эдак, исподволь не раз намекала, что я занимаюсь ерундой, упуская, между тем, вполне реальные возможности… После того, как я стал регулярно появляться в окружении у целого маршала бронетанковых войск, у неё откуда-то появилась идея-фикс, что мне не стоит и дальше настолько близко «дружить» с моей Алёнкой, а нужно попытаться там, в окружении маршала, найти себе кого-то «из хорошей семьи». В маминых устах это означало доступ к спецраспределителю и возможность поездки «заграницу». В «советском» языке это звучало именно так — одним словом. Причём, «заграница» могла быть любой, даже такой, которая в том, покинутом мной будущем не пользовалась никакой популярностью. Например, Монголия и, там, Ботсвана с Чадом. Потому что любая работа в «загранице» давала доступ к чекам «Берёзки» с возможностью купить импортные вещи, технику и, даже, автомобили. Не «Мерседес», конечно, но та же «Шкода» котировалась куда выше, чем любые, даже самые престижные, «Жигули». Сейчас в виде таковых выступала только-только ставшая на конвейер «шестёрка». Батя, кстати, уже встал на неё в очередь. В этом году мы должны были, наконец, выплатить кредит, после чего можно было продавать старую машину. Спросите — откуда деньги? Так старые машины сейчас стоили дороже новых! То есть мои родители планировали на вырученные от продажи старой машины деньги не только купить новую, но ещё и прикупить что-нибудь из мебели… А всё потому, что купить новую машину напрямую, в дилерском центре или ином каком магазине было невозможно. Новых автомобилей в свободной продаже не было. Совсем. Вообще. Все машины РАС-ПРЕ-ДЕ-ЛЯ-ЛИСЬ. Как правило через ОРСы крупных организаций — заводов, комбинатов, научных институтов и иных учреждений. Причём, число выделенных автомобилей зависело от героических усилий директората, партийных органов учреждения и местных властей, которые, будто львы, сражались за то, чтобы организации «выделили фонды». Так что, если ты не имел чести принадлежать к монстрам советской промышленности, причём, лучше всего к связанным с оборонкой, купить новый автомобиль ты не мог почти никак. Только с рук. И за ту цену, которая устроит продавца, а не покупателя. Ибо покупателей было много, а продавцов мало. Так что при стоимости тех же новых «Жигулей» в пять с половиной-семь тысяч рублей за новую машину, подержанные влёгкую уходили за восемь-девять тысяч… Но так уж сильно нажиться на этом тоже было нельзя. Потому что даже в самых могущественных организациях «очередь» на покупку следующего автомобиля, как правило, подходила только через пять-шесть лет после того, как был куплен предыдущий. Даже если ты «вставал» в неё сразу после его покупки. И только совсем уж «небожители» были от неё избавлены…

— Но откуда, как?

— Да Амазасп Хачатурович, помог, — я счастливо гыгыкнул. — Оказывается у армян в Москве мафия, покруче еврейской.

Мама тут же нахмурилась.

— Не надо так говорить! — А потом наставительно произнесла:- Ну вот видишь, а я тебе давно уже говорю, что нужно…

Я скривился и прервал её:

— Ма-ам, ну хватит уже! Мы уже об этом говорили, и не раз. И я своего мнения не изменю…

Первый номер «Пионерки» с началом моей повести вышел в начале апреля. И по этому поводу Амазасп Хачатурович позвонил моей маме и «отпросил» меня в Москву с ночёвкой. Ну, чтобы, так сказать, «отметить» мой успех. Клятвенно пообещав при этом, что никаких предосудительных действий не будет. Мама, кокетливо смущаясь, заявила, что ей и голову ничего такого не приходило, после чего милостиво согласилась меня отпустить. А когда положила трубку, строго поглядела на меня и произнесла:

— Смотри, не упусти свой шанс…

Привычная чёрная «Волга» забрала меня в пятницу около трёх часов дня. Блин, опять я прогуливаю самбо. А ведь и так держусь в секции буквально «на ниточке». Журавлёв меня уже не один раз предупредил, что очередной мой прогул станет последним… И чего человеку надо? Занимаюсь изо всех сил, второй разряд сделал, да и только его лишь потому, что на соревнования более высокого уровня он меня просто не заявляет. В боксе-то я уже первый разряд давно сделал. К КМСу подбираюсь… Не спорю, дисциплину на занятиях не нарушаю, как тот же Самарин. Он-то, кстати, уже давно перворазрядник. Хотя на спаррингах я его «валю» в восьми случаях из десяти. Ну да ладно, надеюсь выход «Пионерки» с первыми главами моей книги и последовавшее за этим персональное приглашение в гости к маршалу бронетанковых войск, тренер сочтёт за достойную причину прогула. Ну а если нет… что ж, в секции я продержался уже почти полтора года. На полгода дольше, чем загадывал. Приёмы более-менее наработал, навыки получил, технику подтянул. Так что всё нормально. В чемпионы-то я никогда и не думал подаваться…

На этот раз мы не поехали в центр, а сразу после указателя «дер. Дудкино», свернули на узкую дорожку, по одной полосе в каждую сторону, обочины которой были покрыты непролазной грязью. И только минут через десять до меня дошло, что мы едем по МКАДу.

До дачи маршала мы ехали почти три часа. Я, даже, попросил водителя притормозить у обочины, чтобы облегчиться по-маленькому. Потому что на нынешнем МКАДе не оказалось ни одной заправки! Все они размещались только, и исключительно на вылетных магистралях, да и было их, по меркам будущего — кот наплакал. Дай бог одна на пятьдесят километров. Если не реже. И это, считай, в Москве…

Амазасп Хачатурович был уже здесь. И встречать меня он вышел в сопровождении невысокой, но весьма стройной для своего возраста женщины и трёх девочек.

— Знакомься, это моя жена — Аргунья Аршаковна, а это мои внучки — Анаит, Юлия и Инна.

— Зрасьте… — смущённо пробормотал я, опуская взгляд в пол. Маршал удовлетворённо хмыкнул.

— Ну идите, дети, поиграйте, пока на стол накрывают…

Оп-па, а у маршала, похоже, витают в голове мысли, схожие с мамиными. Ну на первый взгляд… И что мне делать? Сразу же дать понять, что ничего не будет? Тогда, скорее всего, на моей дальнейшей писательской карьере можно поставить крест. Ну, как минимум, на ближайшие десять лет. А это плохо. У меня на деньги, которые я смогу заработать писательством, появились очень большие планы… Ладно, пока паниковать бессмысленно. И вообще, вполне возможно никаких подобных мыслей у него нет. Тоже мне нашёлся «хороший жених» для маршальских внучек — ни кола, ни двора, ни связей… Ну а если и да, то попробуем стать просто «хорошим другом». Ну, если получится. Девочки в пубертатном периоде, который у них, к тому же, ещё и начинается куда раньше, чем у мальчиков, такие… девочки!

Вечер прошёл хорошо. В целом. А так, похоже, мысли у маршала в сторону меня и внучек реально были. Меня посадили между Юлей и Анаит, которые, хоть и смущались, но постреливали глазками в мою сторону. Особенно когда Амазасп Хачатурович произнёс по-кавказски цветистый тост в честь «молодого дарования». Мне, даже, ради этого налили глоток вина. А когда я попытался отказаться, Аргунья Аршаковна объяснила, что в армянских семьях детям дают вино чуть ли не с трёх лет.

— А раньше вообще, если у матери пропадало молоко, а ни коз, ни коров в семье не было и кормить младенца было нечем, то его кормили хлебом, размоченным в вине, — рассказала она.

Вот так я сделал первый шаг к будущему алкоголизму… шутка! Потом нас отправили на террасу генеральской дачи, где мы просидели часов до одиннадцати. На этот раз девчонки были поживее, чем когда нас отправили «поиграть» до ужина. И забросали меня миллионом вопросов. По итогу вышло, что больше всего я понравился Анаит, а Юлии и Инне, которые были мне по возрасту заметно ближе, не особенно. А потом нас отправили спать…

Глава 13

— Да что случилось-то?!

— Ты… ты… я думала, что мы… — Алёнка запрокинул голову назад и часто-часто заморгала глазами, но слёзы всё равно потекли. Она несколько раз всхлипнула, а потом сердито вытерла глаза руками и горько закончила: — А ты… не звони мне больше. И не приходи. Никогда! — после чего резко развернулась и, обойдя меня, вошла в подъезд, гордо вздёрнув голову. Я проводил её обескураженным взглядом и ошарашенно присел на лавочку. И вот что это сейчас было?

С момента начала публикации моего первой повести в газете «Пионерская правда» прошло почти десять месяцев, которые принесли очень много изменений в мою жизнь.

До того момента я в глазах моих одноклассников котировался не особенно. Да, спортсмен, вроде как, но далеко не чемпион. А всё потому, как наставительно говорил мне наш учитель физкультуры, что за многое хватался, но нигде не дошёл до значимого уровня. Хотя кое в чём, даже, считался перспективным. Да, играет на гитаре, но, «прогрессивная» музыкальная общественность нашей школы считала мою игру абсолютным отстоем. Как и, кстати, приблатнённая. Потому что я играл не «The Beatles», не «Pink Floyd» и, даже, не «Аракс» с «Красными маками» на худой конец, ну или не «Мурку» с «По ту, по ту, по тундре, по железной дороге…», а какую-то муть про танки для старых пердунов или вообще военные песни. Вы только подумайте — молодой парень, а играет какую-то замшелую древность! Он бы ещё какую-нибудь кадриль на балалайке бацал… А, кроме того, я был «заучкой», причём, скотина такая, ещё и списывать не давал. Ну и, до кучи, я коротко стригся и не носил клёш. Отчего самые занудные преподаватели нашей школы регулярно ставили меня в пример. И вот это как раз бесило всех больше всего! Потому что все — люди как люди, моде следуют, отчаянно сражаются с учителями за право носить длинные волосы и расклешённые брюки, дружно держа оборону непоколебимой как греческая фаланга стеной, а тут «предатель» своим полубоксом глаза всем мозолит, напрочь разрушая железный аргумент типа «все так носят»… Но меня «патлы» реально раздражали. Я всегда носил короткие стрижки. Нет, в прошлый раз в школе я тоже пытался следовать моде и отпустил волосы, но это увлечение быстро прошло. Уже в военном училище я сполна оценил прелесть короткой причёски. И остался верен ей до старости. При короткой стрижке голова лёгкая, грязнится куда медленнее и моется просто… Да и вообще, общение со сверстниками меня, чем дальше, тем больше напрягало. Уж больно разные у нас были интересы. Сами посудите, что может быть общего у, почитай столетнего деда (ну если считать и мою прежнюю жизни, и те годы, что я провёл в этом своём новом старом теле) и пятнадцатилетних подростков? Вот то-то… Так что, увы, в школе я был, так сказать, «нерукопожатым».

Нет, после случившейся в лагере эпатажной выходки с «Орлом шестого легиона» я месяца три-четыре покупался, так сказать, в лучах славы, но затем всё, закономерно, вернулось на круги своя. Потому что базовые противоречия между мной и сверстниками никуда не делись. Отчего даже в нашем небольшом междусобойчике «колотящих по газетным подшивкам» к настоящему моменту так же случилось несколько расколов. А если быть до конца откровенным — он просто постепенно даже не распался, а тихо сошёл на нет. Потому что к настоящему моменту более-менее регулярно на нашу полянку прибегало человек восемь. Остальные разбежались… Кстати, как выяснилось, эти занятия мне сильно помогли в моих занятиях боксом. Нет, тренер говорил, что у меня, наоборот, «удар страшно исковеркан» и, по большому счёту, оно так и было. Акцентированный удар у меня оказался едва ли не самым слабым в секции. Но зато обычные удары… Те из них, что большинство боксёров, так сказать, «советской школы» обычно наносили больше для зарабатывания очков, у меня оказались намного более сильными, приближаясь по урону к слабеньким акцентированным. Вследствие чего у меня сложилась весьма специфическая манера боя. Крайне неудобная для соперников. Хотя и не слишком зрелищная. У меня, например, практически не получались нокдауны, не говоря уж о нокаутах, зато в результате моих «очковых» ударов противники к концу схватки оказывались настолько измочаленными, что едва передвигали ногами… Тренеру эта моя манера вести схватку отчего-то не слишком нравилось, и он раз за разом пытался «поставить мне удар» страшно бесясь, что это никак не получается, но, как бы там ни было, такой манерой я выигрывал две схватки из трёх с равными и, даже, слегка превосходящими меня по уровню противниками. Но в чемпионы это меня вряд ли вывело бы. Да и какого-то выраженного боксёрского таланта у меня так и не выявилось…

Однако, после публикации я мгновенно превратился в, так сказать, звезду школы. То есть меня немедленно объявили «творческой личностью» которой было прощено всё. Более того, все мои «выверты», ранее приводившие моих одноклассников в крайне озлобленное состояние, теперь воспринимались как присущая мне особая «индивидуальность» и объяснялись как вполне допустимое именно для «творческой личности» нежелание «следовать общей моде». Наоборот, за мной быстро признали право задавать свою, что выразилось в том, что уже через неделю человек пять из числа моих одноклассников и парней из параллельных классов, взяли да так же забацали себе стрижки в точности как у меня — под «полубокс»… То есть я, мгновенно, стал общепризнанной модной личностью. Так что всё то отчуждение и, даже, пренебрежение, которое испытывали ко мне одноклассники — испарилось как дым. Меня хлопали по плечу, мной восторгались, за мной таскались целые хвосты «друзей и товарищей», девочки не только моего класса, но и всех параллельных, а так же кое-кто из более старших и с полдюжины весьма развитых для своего возраста девочек классом младше, начали вовсю строить мне глазки. Ну а, учителя поощрительно улыбались и куда более рьяно ставили меня в пример. Более того, кое-кто из них, даже, начал слегка завышать мне оценки. Впрочем, этого особенно не требовалось. Я и так был тем ещё «заучкой»-отличником.

Так что из негативного, что со мной произошло за прошедший год, было только то, что меня, наконец-то «попросили» из секции самбо. Но я особенно не страдал, потому что продержался там даже не один, а почти два года. К тому же последние несколько месяцев я откровенно филонил на тренировках и, даже, на соревнованиях, добравшись всего лишь до первого разряда. Потому как выяснилось, что я совсем не двужильный. И времени и сил, чтобы заниматься разом всем мне совершенно точно не хватает. Так что пришлось выбирать — либо самбо, либо писательство. Ну я и выбрал… Тем более, что за публикацию в «Пионерке» я, в общей сложности, заработал почти пятьсот рублей. Четыреста восемьдесят три с копейками, если быть более точным. Они сейчас все лежали «на книжке» в сберкассе, которую открыл для меня дедуся. На срочном вкладе. Он отличался от обычного тем, что снять деньги с него до истечения определённого срока было нельзя. За это на лежащую на вкладе сумму начислялось ажно два процента годовых…

Зато отношения с Алёнкой, которые всё это время были для меня отдушиной и служили ярким подтверждением того, что я всё делаю правильно, заметно испортились. Моя звёздочка, отчего-то, начала меня отчаянно ревновать, вследствие чего мне приходилось прилагать огромные усилия, чтобы развеять её подозрения. До сих пор мне это, хоть и с некоторым трудом, но удавалось. И вот на тебе такой взбрык…

Я вздохнул. Скорее всего ей снова кто-то что-то наговорил, после чего она хрен знает что себе напридумывала. Водилось за ней такое и в куда более зрелом возрасте. Отчего я, временами, в шутку называл её «начальник паники» … Ладно, остынет — поговорим.

Встав с лавочки, я развернулся и двинулся в сторону квартиры дедуси с бабусей. Увлечь деда ушу пока не удалось, но зато удалось «подсадить» его на массаж. Я делал его ему через день сериями по десять сеансов с двадцатидневными перерывами, изо всех сил стараясь во время массажа «сгонять» энергию в ладони и пальцы. Пока получалось не то чтобы очень хорошо, но кое-какие сдвиги были… Если честно, я совсем не был уверен, что это как-то поможет, а не, наоборот, усугубит и ускорит развитие болезни, но не делать ничего — было выше моих сил!

— Чего это ты какой хмурый?

Дед всегда был довольно проницательным, так что сразу заметил моё состояние.

— А-а-а, так…

— С Алёнкой поссорился что ли?

— Ну да, — уныло отозвался я, вбивая пальцы ему в позвоночник.

— Зря! За такую девочку держаться надо.

— Да я держусь. Сам не знаю, чего на неё нашло. Ничего даже сказать не успел, как получил: «Я думала, что мы… а ты…»

Дед задумался.

— Хм, раз ты не успел, значит сказал кто-то ещё. Подумай, кто и что мог сказать?

Я задумался, продолжая машинально работать руками…

— Не знаю. Много кто… подружки, приятельницы, может кто-то из общих знакомых. Разве ж угадаешь?

— А она разве к словам всех ваших общих знакомых относиться с полным доверием?

— Ну-у-у… не ко всем. Но ко многим. Да ещё и умеет сама себя накручивать, — сердито фыркнул я, основываясь скорее даже не на сегодняшнем опыте, а на прошлом.

— И всё равно — подумай. Кто что мог ей наговорить и как лучше на это отреагировать.

— В смысле?

— Смысл в том, что раз она сразу же поверила чьему-то навету, то стоит после выхода из этой ситуации серьёзно поговорить с ней насчёт того, чтобы подобного больше не случалось. Пусть решит для себя раз и навсегда — она верит тебе или кому-то другому. Если тебе — то ей надо научиться пропускать мимо ушей любую грязь, которую про тебя будут рассказывать другие люди. А если не получится… — дед на несколько мгновений замолчал, после чего решительно закончил: — То реши, а нужна ли тебе жизнь с таким человеком? Потому что она может превратиться в один сплошной скандал. Ты парень видный, развитый, талантливый — писателем вон смог стать в таком возрасте. Про тебя многие и много чего ещё будут говорить…

До дома я добрался уже в девятом часу. Открыл дверь своим ключом и быстро прошмыгнул в свою комнату. Я заимел её весной, когда «Пионерка» начала публиковать мою повесть. Ну, то есть, она у нас всегда была, но тогда она использовалась в качестве спальни родителей. А после того, как моя первая повесть начала публиковаться в «Пионерской правде», и я засел за вторую, родители решили создать мне «условия для работы». И перебрались в большую комнату. А свою спальню отдали мне. Ну а взамен получили возможность лёжа в кровати до упора смотреть телевизор. Он у нас был только один, в большой комнате, и стоял как раз напротив раздвижной угловой софы. Они и раньше в этой комнате из-за этого частенько засиживались. Вернее, залёживались. Потому что, когда мы с сестрёнкой уходили спать в свою комнату, они тут же разбирали диван и разлёгшись на нём, пялились в телевизор. Чему сестрёнка, кстати, жутко завидовала. Я-то телек смотрел не особенно. Во-первых, потому что по сравнению с тем контентом, который телевизор выдавал в будущем, нынешние программы выглядели откровенно убого. Причём все — от новостей и до музыкальных передач и концертов. И, во-вторых, я сохранил к телевизору весьма распространённое в будущем чувство отвращения, перестав его смотреть практически совсем году в две тысячи десятом… Так что здесь я лишь временами соизволял что-то посмотреть — «Международную панораму», некоторые фильмы типа «Офицеров», «Собаки на сене» с Боярским и Тереховой, или «Семнадцати мгновений весны». Ну а более-менее регулярно я смотрел только «В мире животных» и Клуб кинопутешествий с Сенкевичем. А больше, считай, и ничего…

Включив свет, я уселся на кровать и задумался над тем, что же могло произойти.

— Ром, привет! — в комнату влетела сестрёнка с разбегу прыгнув на меня. Я подхватил её в полёте и мягко приземлил на колени.

— Ты чего не спишь?

— Тебя ждала!

— И мама тебе разрешила?

Сестрёнка сердито сморщилась. Ну да, вряд ли мама разрешила. Просто родители были напрочь увлечены каким-то очередным телесериалом. Похоже, «Вечным зовом». Его очередной раз повторяли по телевидению… Так что лёгкий топоток сестры вряд ли услышали.

— А пока тебя не было к тебе Алёнка приходила, — попыталась сестра купить себе «индульгенцию» в обмен на информацию.

— Вот как? — я удивился. Хм, странно… она же знала, что я на секции.

— Они с мамой на кухне чай пили. А потом мама зачем-то сходила в твою комнату, после чего Алёнка ушла. И, знаешь, — сестрёнка нахмурила лобик, — она даже плакала!

Я напрягся. Оп-па — похоже, корни моих текущих проблем во взаимоотношениях с моей любимой выросли из моего собственного дома.

— Ты точно видела?

— Не-а, — Катюня замотала головой. — Я слышала!

— Та-ак… вот что — беги давай в свою комнату и ложись спать. А то тебе от папы с мамой попадёт, — я чмокнул сестру в лобик и выпроводил её из комнаты. Значит, мама зачем-то заходила ко мне. И после этого Алёнке резко поплохело. Та-ак… надо найти то, за чем она заходила. Я мягко подскочил к столу и выдвинул ящик. Не то, не то, не… опа! А письмо Анаит лежит совсем не в той стопке, в которую я его клал. Оно — личное, а, почему-то, оказалось в деловой переписке! Я быстро выудил конверт и извлек из него письмо. Быстро пробежал глазами. Нет, я его уже читал, но тогда, когда оно пришло. То есть десять дней назад. За это время я, даже, ответить на него успел… Но тогда я его читал как просто письмо, а сейчас мне надо было понять, что именно в нём привело мою Алёнку в такое состояние. Потому что на мой взгляд это было вполне себе обычное письмо девочки моего возраста к мальчику моего возраста. Безо всяких там страстей и намёков. Мы вообще с Анаит вполне подружились. Как выяснилось, у неё уже была тайная любовь, по которой она слегка сохла. Ну так, совсем по-девчачьи. Однако, эта самая любовь активно не нравилась ни её маме, ни бабушке. Так что у нас с ней образовался тайный комплот. Она делала вид, что… ну-у-у… короче увлеклась мной, отводя от себя подозрения, а я, по-дружески, старательно поддерживал эту иллюзию. Тем более, что ничего особенно серьёзного от меня в связи с этим не требовалось — писать письма, отвечать на её, плюс, по приезду в Москву, приглашать её на прогулки, которые она, кстати, по большей части проводила совсем не со мной…

Освежив в памяти текст письма, я недоумённо пожал плечами. Ну вот из-за чего тут плакать-то? Ну вообще ж ничего нет! После чего засунул его в конверт и-и-и… завертел его в руках. Хм, а может дело в этом? Моя любовь никакого письма не читала, а просто увидела конверт. На моё имя. От девочки. Украшенный вырезанными из открыток цветочками и сердечками. И тут же напридумывала себе чёрт знает что. Да ещё и мама, поверх всего этого, вероятно что-то ей сказала. Или, скорее, перед этим… Она до сих пор не оставила мыслей насчёт пропихнуть меня повыше в советскую «элиту». Вследствие чего моя переписка с Анаит ей очень нравилась. Она же была не в курсе нашего с внучкой Амазаспа Хачатуровича комплота! Я вскочил и зло заходил по комнате. Ну мамочка, ну манипулятор… вот какого дьявола она вмешивается в мою жизнь?! Я сам… я остановился и несколько раз глубоко вздохнул. Блин, подростковые гормоны — это полный финиш. Чего распетушился-то? Где вообще вы можете увидеть родителей, которые не вмешиваются в жизнь детей и не пытаются в той или иной степени рулить их жизнью? Да такое сплошь и рядом твориться не то что со школьниками, а со вполне себе тридцати, а то и сорокалетними бородатыми «детишками»! Чего уж говорить обо мне? И вообще — помните старый еврейский анекдот: «В чём разница между еврейской мамой и арабским террористом? С арабским террористом можно договориться!». И, как по мне, так все матери немножечко еврейские из этого анекдота… Ладно, нужно успокоиться и продумать дальнейшие действия. С мамой… с мамой придётся поговорить. Влезать в мою жизнь и пытаться делать по-своему она, естественно, не прекратит, но сделать так, чтобы она не пыталась так грубо манипулировать, теоретически, возможно. Во всяком случае попытаемся. С Алёнкой… сложнее. Как ни крути — дед прав, смесь моей известности и её мнительности будет той ещё гремучей ртутью, которая точно разнесёт нашу семью на клочки. В прошлой-то жизни мы встретились, когда у неё за спиной уже был опыт и детских любовей, и студенческих отношений, и разочарований, который она, к тому же, смогла переосмыслить. А здесь и сейчас она — подросток в пубертатном периоде с вынесенными из книг идеальными представлениями и присущей этому возрасту категоричностью и безаппеляционностью суждений. Так что, скорее всего, она сейчас непоколебимо уверена, что я её обманывал и вообще предал. Именно этим и объясняется то, что она не ответила на четыре моих попытки позвонить, которые я предпринял ещё из дома дедуси с бабусей. Один раз трубку не взяли вообще, ещё один я говорил с её папой, который, похоже, не воспринял наш разлад всерьёз, а два раза мне отвечала её мама. И вот она со мной разговаривала весьма сухо… Ладно — подождём. Тем более, раз у нас тут появляется пауза в отношениях, можно ускорить работу над второй повестью, которая была продолжением первой, и в редакции «Пионерской правды» уже пообещали её опубликовать. Хотя я к настоящему моменту стал комсомольцем… К тому же две повести по объёму уже тянули на книжку. И хотя пока никаких вариантов насчёт её издания не просматривалось, но кто его знает как оно там в будущем повернётся? Вариантов, конечно, нет… ну без блата. Но он у меня теперь, вроде как, есть. Потому что армянская диаспора — тот ещё таран…

Следующий раз мы встретились с Алёнкой через четыре дня. В пятницу. В «художке». Она делала вид что меня не замечает, чем сразу же привлекла к нам обоим всеобщее внимание. Потому как до того мы были что те попугаи-неразлучники. А тут она пропустила занятия в среду, после чего, появившись в пятницу, делает вид, что меня нет. Естественно, нас сразу начали обстреливать любопытными взглядами, потом пошли переглядывания, перешёптывания… Я дождался перемены и подошёл к любимой.

— Поговорим?

Он вздёрнула носик.

— Нам не о чем говорить! — она зло поджала губы и отрезала: — Мне твоя мама всё уже рассказала. Будьте счастливы! — после чего вскочила и развернулась, собираясь удалиться с гордо вскинутой головой.

— А мама — это я? Или я, всё-таки, что-то отдельное? У которого может быть какое-то своё мнение, отличающееся от маминого.

Алёнка притормозила, но продолжала стоять спиной ко мне. Я же продолжил:

— Мама, конечно, хочет мне добра. Как и любая мама. Так, как она это понимает. Но, мне казалось, я никогда не скрывал от тебя, что собираюсь сам строить свою жизнь. И сам решать — что для меня хорошо, а что плохо. Ты же, почему-то, напрочь отказала мне в этом. И, наслушавшись неизвестно чего, даже и не подумала спросить у меня — что в этом всём правда, а что нет. И что по данному поводу думаю именно я, а не моя мама, — я сделал паузу, а потом горько закончил: — Знаешь, если ты и дальше намерена слушать кого угодно и верить кому угодно, но только не мне — нам действительно не о чем говорить… — после чего встал и двинулся в класс. Там я собрал сумку и молча пошёл на выход. Несмотря на то, что впереди был ещё один сдвоенный урок.

Алёнка позвонила этим же вечером. Но я отказался подходить к телефону. На следующее утро я не побежал на нашу полянку в долине Репинки. А потом, последовательно, пропустил и занятия в «музкалке», и занятия в «художке» и, даже, секцию бокса.

На пороге нашей квартиры Алёнка появилась в субботу утром. Тихая и, судя по кругам под глазами, зарёванная. Встретила её мама, но ничего сделать так и не успела. Потому что уже давно проснувшаяся сестрёнка засекла её приход и тут же настучала мне:

— Ром, там Алёнка пришла! Они с мамой разговаривают! — разнёсся по всей квартире её звонкий голосок. Она мою красавицу всегда любила. И в том, оставшемся в прошлом будущем, и сейчас…

Я тоже к тому моменту уже встал и полчаса как терзал дедову пишущую машинку. За последние полтора года, то есть с того момента, как я начал её эксплуатировать на профессиональной основе, она изрядно разболталась. Поэтому я решил, что с очередного гонорара постараюсь купить себе новую. И, желательно, электрическую. Те хоть и весили как холодильник, зато были намного прочнее. Да и печатать на них было куда удобнее… Но это было весьма непросто. Во-первых, пишущие машинки, как и почти всё в СССР кроме хлебобулочных изделий, макарон, молока и, пожалуй, мороженного, являлись довольно большим дефицитом. Так что достать их можно было только «по знакомству». Ну и, во-вторых, они ещё и считались «множительной техникой». Вследствие чего их требовалось ставить на учёт в местном отделении КГБ. А ну как ты, такой-сякой, листовки антисоветские на них печатать вздумаешь? Тут-то мы тебя и прищучим…

Когда моя любовь вошла в комнату и испуганно замерла у двери, я, не смотря на все свои планы ещё чуть-чуть «подержать паузу» и выжать из неё по максимуму, не выдержал. Потому что едва не задохнулся от нежности и любви. Так что я тут же вскочил со стула и, одним прыжком подскочив к ней, крепко её обнял. Она замерла, вскинув взгляд и с отчаянной надеждой уставившись на меня, а затем опустила голову и, уткнувшись лицом мне в грудь, горько, но облегчённо заплакала…

Следующие две недели мы с Алёнкой почти не расставались. Когда я приходил из школы — она уже ждала меня в моей комнате. После чего мы вместе шли в «художку», в «музыкалку», а когда у неё были занятия в бассейне я сначала сопровождал её, а потом бежал на бокс. Вечером я садился за пишущую машинку, а она, рядышком, делала уроки. А потом я провожал её до дома… Чёрт возьми — это было реально здорово!

Вторую повесть я привёз в «Пионерскую правду» в конце февраля. Лора Саркисовна встретила меня очень радушно. Ну да мы с ней весь прошедший год активно перезванивались…

— Заходи Рома-джан, садись. Как твои дела? Как Анаит? Давно Амазаспа Хачатуровича видел?

Побеседовали мы очень мило. А когда в конце я осторожно затронул вопрос насчёт книжки — она понимающе улыбнулась.

— Есть у меня в «Молодой гвардии» один хороший знакомый — Володенька Бушманов. Ответственный секретарь. Я когда твою рукопись вычитаю — ему позвоню, поговорю. Может что и получится…

Через две недели мы снова поехали с мамой заключать договор на публикацию в «Пионерке» моей новой повести. А в начале апреля меня пригласили уже в «Молодую гвардию» …

Начало встречи меня реально напрягло. Не знаю, что там про меня рассказала Лора Саркисовна, но в издательстве меня встретили не очень-то приветливо.

— Марков? — боднул меня этаким сердито-озадаченным взглядом какой-то мужик, сидевший в том самом кабинете, в который мне велели подойти. — А-а-а, это про тебя Бушманов говорил. И чего тебе надо?

— Э-э-э… — несколько ошарашенно начал я, ошеломлённый подобным приёмом, но в этот момент на столе у мужика зазвонил телефон. Он махнул мне рукой, мол — подожди, не до тебя сейчас, и схватил трубку.

— Слушаю… Да где ж я вам её возьму-то?! Народ-то сейчас совсем на подъём тяжелый. Сами же знаете, это только по телевизору вещают, что молодёжь буром прёт на комсомольские стройки, а на самом деле… Да я… Да если б… Да понял я, понял… — и он раздражённо бросил трубку на рычаг, после чего вытащил из кармана пачку болгарских сигарет «Ту-134» и угрюмо закурил. Не обращая внимания на сидящего всего в метре перед ним школьника. Ну, то есть меня…

— Ладно, чего там у тебя?

Но я проигнорировал вопрос. Потому что рассказывать, что мне нужно и что я надеюсь получить, когда собеседник в таком настроении — это завалить дело. Сначала нужно это настроение изменить. Ну если ты, конечно, хочешь, чтобы разговор окончился успешно для тебя… А что может лучше изменить настроение нежели предложенная человеку помощь?

— Скажите, а в чём у вас проблема?

Мужик зло зыркнул на меня.

— Мальчик, а тебе не кажется, что это не твоё дело?

— Может и так, а может и нет. Вы расскажите. Я вообще талантливый. И на идеи богатый, — тут я максимально очаровательно улыбнулся. Мужик пару мгновений недоумённо пялился на меня, а потом хмыкнул.

— Ну раз так — предложи мне какую-нибудь идею, иллюстрирующую низовую инициативу и энтузиазм масс. Причём, не идею рассказа или статьи, а нечто этакое, реальное, — он взмахнул рукой.

Я задумался. Ну и вопросики тут задают!

— И, главное, патриотичное, — добил меня мужик напоследок. И вот тут у меня забрезжило.

— Репортаж что ли надо сделать к девятому мая?

Мужик криво усмехнулся, но ничего не ответил.

— Тогда — слушайте. У меня дед был отличным лыжником…

— Не пойдёт, — мужик раздражённо махнул рукой. — Зима уже заканчивается. Снега на ули…

— Подождите, — вскинул я руку. — Вы дослушайте! Так вот — он был отличным лыжником. И в тридцать восьмом его призвали в армию. Он попал в Кремлёвский полк. А осенью тридцать девятого его, в составе других лыжников, отобрали для участия в агитационном кроссе имени Тимошенко. Батальон лыжников из Кремлёвского полка и ОМСДОН должен был за две недели дойти на лыжах от Москвы до Ленинграда. Но! Пока они шли — началась Финская война. И весь батальон прямым ходом…

Мужик молча дослушал мою идею, после чего снова достал пачку и прикурил новую сигарету. Пару минут он, куря, смотрел в окно, потом вздохнул и повернулся ко мне.

— Ты комсомолец?

— Да, в конце прошлого года приняли.

— А какое расстояние от этой вашей Стрелковки до твоего города?

— Около двадцати километров.

— И что, пробежишь?

— Пф… — я небрежно фыркнул. — Легко! Причём, не только я, но и моя подруга. А она, кстати, ещё пионерка. Мы уже несколько раз туда бегали. Причём, я два раза даже и туда, и обратно…

Взгляд мужика стал намного более уважительным. Причём, как я понял, это было вызвано не столько моими физическими кондициями, сколько наличием подруги-пионерки.

— Силё-он! — он покачал головой. Потом снова задумался. После чего спросил.

— Если я к тебе подъеду — покажешь, где это всё?

— Легко! — снова повторил я.

— Хорошо, — он хлопнул ладонью по столу и, похоже, собрался встать, но спохватился.

— Так чего ты приходил-то?

Я смущенно улыбнулся.

— Да у меня тут две повести в «Пионерской правде» вышли. Большие. По объему они как раз на книгу…

Потом был почти месяц всяческих согласований, собеседований, медицинских обследований и встреч с начальством различного уровня — от областного, до общесоюзно-комсомольского. Нам с Алёнкой даже пришлось сдать нечто вроде зачёта, пробежав под наблюдением пары медиков, а также местного секретаря горкома комсомола и прибывшего из Москвы ревизора от ЦК ВЛКСМ «двадцатку» на городском стадионе «Труд». После чего «спонтанно возникшей» низовой инициативе молодых комсомольцев и пионеров нашего города — особенным образом отметить очередную годовщину победы Советского народа в Великой Отечественной войне, был дан зелёный свет… А в мае я заключил договор на публикацию моей первой книжки в издательстве «Молодая гвардия». Причём, зам главного редактора, который и был тем самым мужиком, с которым я разговаривал во время первого посещения издательства, пообещал мне, что если с забегом пионеров и комсомольцев в честь Дня Победы по маршруту «родина маршала Г. К. Жукова деревня Стрелковка — первый советский наукоград» всё будет отлично, мне одобрят самый большой для стартовой книги молодого автора тираж и выпишут максимально возможный аванс.

Раннее утро девятого мая для нас с Алёнкой началось в пять часов. Именно в это время нас с ней забрала машина, которая довезла нашу парочку до деревни Стрелковка.

Когда мы подъехали, на улице уже рассвело, но было ещё достаточно свежо. Если не сказать холодно.

Того величественного памятника Маршалу Победы, который я помнил, здесь ещё не было, но его небольшой бюст вполне имелся в наличии. Большой-то был установлен в городе Жуков, до окраины которого от деревни было не больше полутора километров… А вокруг бюста топталось почти два десятка унылых и поёживающихся людей — телевизионщики, корреспонденты печатных СМИ и радио, местное партийное и комсомольское начальство. И, как выяснилось чуть позже — не только местное…

Когда мы выбрались из машины, Алёнка тут же спряталась за мою спину несколько испуганно выглядывая оттуда. Она вообще очень не хотела принимать во всем этом какое бы то ни было участие, но после нашей размолвки, не рискнула сразу отказаться. А потом ситуация быстро развернулась таким образом, что отказ стал приравниваться к измене Родине. Ну почти…

— Ну что, молодёжь, готовы? — подошёл к нам какой-то достаточно молодой и улыбчивый мужик в очках. Я окинул его настороженным взглядом. Он усмехнулся и протянул руку.

— Борис Пастухов, секретарь ЦК ВЛКСМ.

— Первый секретарь ЦК ВЛКСМ? — я вытаращил глаза. — Я думал вы у могилы Неизвестного солдата должны быть. Венки возлагать вместе с остальными первыми лицами.

Пастухов рассмеялся.

— Нет, первый у нас — товарищ Тяжельников…

Это-о-о… было очень хорошее знакомство. Пастухов, насколько я помнил, точно станет Первым секретарём ЦК ВЛКСМ. А ещё он прямо с комсомола уйдёт на должность Председателя Государственного комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. В прошлой жизни я с ним лично познакомился где-то в десятых или двадцатых то ли на каком-то из околокнижных «ветеранских» приёмов, то ли на очередном съезде Книжного союза. А запомнил я его как раз ещё со времён своей прошлой комсомольской юности. В прошлый раз я вступил в комсомол почти на год позже, чем сейчас, и к тому моменту Первым секретарём ЦК ВЛКСМ был именно он. Я это точно знал, потому что мне при приёме в комсомол задали вопрос именно о Первом секретаре. Ну в числе прочих типа: А сколько орденов у комсомола? За что они были вручены? Сколько стоит устав ВЛКСМ? Он стоил четыре копейки, но правильным ответом считался — «бесценен»! Так вот, про Пастухова я тогда ответил правильно… О-очень интересное знакомство. И перспективное. И сейчас, и, особенно, потом, чуть позже…

«Предстартовая» подготовка началась около шести. До этого времени нас, чтобы не мёрзли, снова загнали в машину. Но когда стрелки часов выстроились в одну вертикальную линию, нас выдернули наружу, после чего я бодрым голосом оттарабанил в камеру про дедов кросс имени Тимошенко, про преемственность и про наш забег. Речь мне написали и, хоть она и была составлена по мотивам моих рассказов, но мне совершенно не понравилась. Потому что была дико казённой и какой-то прям деревянной. Вот честное слово я бы безо всякой бумажки сказал гораздо лучше. Но — увы, иначе в настоящее время было нельзя. Только по бумажке. Только заранее согласованное. И не дай бог хоть один шаг в сторону… Потом кое-что удалось вытянуть из Алёнки, которая дико смущалась, постоянно краснела и забывала слова, которые ей так же заранее записали и велели выучить. Затем, после нас выступил ещё один спортсмен-комсомолец, насколько я понял — из школы Олимпийского резерва или как это сейчас называется, дюжину спортсменов из которой нам привезли для массовости, а потом пару человек, похоже из местного начальства, и сам Пастухов. Ну а ровно в семь мы стартовали…

Сюжет о нашем забеге показали по первому каналу уже тем же утром, в репортаже о праздновании Дня Победы. А потом повторили вечером — в программе «Время». Никаких парадов сейчас на девятое мая не было — они проводились только на седьмое ноября, вследствие чего наша инициатива оказалась вполне востребована телевизионщиками. И на второй раз мы даже смогли его посмотреть. Причём, смотрели его все вместе, двумя… или, вернее, даже, тремя семьями по новенькому только-только поступившему в продажу цветному телевизору «Рубин-714», в квартире моих дедуси и бабуси. Когда с экрана мой бодрый голосок звонко забормотал про кросс имени Тимошенко, дед встал и вышел из комнаты. И я заметил, что в его глазах стояли слёзы…

Следующий месяц прошёл спокойно. Нет, некоторый фурор моё «попадание в телевизор» произвело, но после публикации моей повести в «Пионерской правде» ко мне уже относились немного по-другому. Так что я не столько привёл окружающий в шок, сколько… подтвердил свою репутацию. А вот Алёнке пришлось нелегко. Нет, она, как и любая девочка, любила внимание, но вот когда его столько, да ещё и от совершенно незнакомых, а то и просто неприятных ей людей. Бр-р-р…

В июне я выпустился из художественной и музыкальной школ. Причём «художку» мы с Алёнкой закончили вместе, а вот в «музыкалке» ей ещё предстояло отучиться целый год. Так что на выпускном концерте она сидела среди зрителей… Прошлый раз, у меня в аттестате за художественную школу была только одна пятёрка — по истории искусств, но, если честно, и она была не очень-то заслуженной. Остальные были в основном тройки. Четвёрку мне поставили только по скульптуре и композиции. Но на этот раз я показал куда более высокие результаты. То есть средний бал по аттестату за курс художественной школы у меня получился четыре и шесть. При полном отсутствии троек… В «музыкалке» тоже всё было вполне достойно. На выпускном концерте я исполнил «Вариации на тему Моцарта» Фернандо Сора, с каким уж там качеством судить не берусь, но реально старался. И это, похоже, заметили. Потому что хлопали мне дружно и много. Так что концертмейстер нашего выпускного концерта завуч «музыкалки» Татьяна Игнатьевна подошла ко мне после выступления и с благожелательной улыбкой заметила, что надеется, что подобные овации теперь станут моими неизменными спутниками в дальнейшей жизни.

Экзамены за восьмой класс сдал легко. И на все пятёрки. Ну, во-первых, я и так был отличником и, во-вторых, я ещё был и истинной гордостью школы — писатель, активист, спортсмен и человек со связями на самом верху. Ну и какие тут могли быть варианты? Так что в девятый класс я перешёл ракетой. Ни у кого и вопросов не возникло. А первого июля мы с Алёнкой, впервые, вместе уехали к её бабушке, на море, в Кучугуры…