— У вас великолепная память, вы в мельчайших подробностях рассказали о генеалогии Тильды Бонс-Умер и забыли о сенсации с Анчаровым? Право, странно.

— У меня болит голова, — простонала Руфь.

— Сбегать в аптеку?

— Нет.

— Лекарство есть дома?

— Нет.

— Вызвать врача?

— Не надо.

— Давайте попрошу прислугу отвести вас в спальню.

— Не надо.

— Чем же я могу вам помочь?

— Уходите, — ляпнула Гиллер, но потом, собрав в кулак остатки самообладания, забормотала: — Давление поднялось из-за дуры Машки. Не способна блюдо принести. Прощайте, Ванечка, право, больше мне нечего рассказать о несчастной Сонечке. Рада была увидеться!

Мне пришлось подчиниться, я вышел в коридор, двинулся к двери, взялся за ручку и услышал шепоток:

— Эй, чаво ты про Лизку спрашивал?

Из маленького тамбурчика, где, очевидно, находился санузел, выглядывала совершенно незаплаканная Маша.

— Хотел узнать про Раскину, — тихо ответил я.

— Зачем?

— Надо.

— Она померла.

— Знаю.

— И чаво еще?

— Машка, — полетело из гостиной, — немедленно принеси мне валерьяновый отвар, живо, раздолбайка, жопу в горсть! Шевелись, дура!

— Ты ступай во двор, — заговорщицки подмигнула Маша, — только стой не у подъезда, а на улице. Жди. Ща прибегу.

Глава 26

Маячить на тротуаре пришлось около часа, наконец передо мной очутилась домработница, замотанная в чудовищную вязаную кофту.

— Еле заснула, — усмехнулась она, — пока краску с морды смыла, парик расчесала да коньяком нагрузилась! Руфька зашибает, особенно в последние дни.

— Похоже, вы не расстроились из-за потери места, — отметил я.

— Меня кажную неделю увольняют! Привыкла.

— Да ну? — изобразил я живое удивление.

— Ага, — махнула рукой Маша, — повизжит, полается, а потом снова ласковая, понимает, никто ее, кроме меня, терпеть не станет. А еще она думает: куда Машке податься, кому она нужна? Только здесь просчиталася! Я замуж выхожу!

— Примите мои поздравления.

— Руфь не знает, — хихикнула Маша, — то-то ей сюрприз будет! Уйду молчком.

— Ваше право, — я решил понравиться бабе, — в конце концов, не всякая готова столько вытерпеть от хамки-хозяйки.

— Я святая, — закивала Маша, — а еще мне деньги нужны, скока дадите?

— За что?

— Расскажу, че хотите, — прищурилась Маша, — про Лизу, не застала ее, но слышала много от Руфьки, она ее сильно любила, прям до слез, как-никак племянница.

Я подскочил.

— Кто?

— Елизавета, — спокойно ответила Маша.

— Вы ничего не путаете? Раскина близкая родня Гиллер?

— Нет, а сколько дадите?

Я слегка пришел в себя и начал торг.

— Какую сумму хотите?

— Лучше первым цену называйте, — ловко ответила не желавшая продешевить Маша.

Некоторое время мы, словно игроки в пинг-понг шариком, перебрасывались фразами, потом в конце концов пришли к консенсусу, сели в мою машину, и Маша завела рассказ.

У Руфи Соломоновны имелась сестра Франя. Отец их в свое время проклял младшую дочь за то, что та вышла замуж не за иудея, а за православного, и порвал с Франей все отношения. Того же он потребовал от жены и Руфи, но последняя категорически ответила ему:

— Мне без разницы, с кем Франя в загс сходила, и вообще, бог один, только называется по-разному.

От такого заявления Соломон взбесился и выгнал из отчего дома непокорную старшую дочь, но не зря говорят, что все плохое оборачивается в конце концов к лучшему. Соломон уже успел подыскать Руфи жениха, а та не очень сопротивлялась предстоящему замужеству. Ей казалось, что она выбрала правильную дорогу: хороший супруг, дети, достаток в доме, счастливая, обеспеченная старость. Во всяком случае, о таком жизненном пути говорил дочерям Соломон, но ничего не получилось. Франя нашла себе невесть кого, а Руфь, оказавшись на улице, стала искать пристанище и пошла к подруге, которая жила в коммуналке, в огромной квартире с неисчислимым количеством очень дружных, помогавших друг другу соседей. Среди разных людей, толкавшихся на общей кухне, была и преподавательница танца из театрального училища, именно она и посоветовала Руфи стать студенткой вуза, ковавшего кадры для сцены. Она сказала:

— У нас есть общежитие, тебе будет где устроиться, а еще дают талоны на питание в столовой, с голоду не умрешь.

Руфь поступила в театральное училище из более чем утилитарных соображений. Соломон не собирался прощать дочерей, старшей он в спину проорал:

— Приползешь на карачках, вот тогда я подумаю, стоит ли тебе разрешить лечь спать в коридоре.

А Руфь не желала стоять на коленях ни перед кем, даже перед отцом.

В результате все получилось лучше некуда. Франя обрела статус счастливой замужней дамы, ее супруг быстро делал карьеру, изо всех сил стараясь, чтобы любимая ни в чем не нуждалась. Одна беда — у них не было детей.

— Наверное, Соломон нас крепко проклял, — воскликнула один раз Франя, вернувшись с очередного лечения.

— Какие твои годы! — попыталась утешить любимую сестру Руфь. — Все впереди.

— Мне тридцать восемь, — мрачно напомнила Франя.

Руфь вздохнула, старшая Гиллер не была чадолюбива, но словно в насмешку Господь наградил ее замечательными репродуктивными способностями. Руфь несколько раз бегала на аборт, что в те далекие годы было совсем непросто. Процедуру проводили лишь по медицинским показаниям, и очень часто ее делали без наркоза. Но Руфь не собиралась рисковать карьерой ради младенца. Фране она о своих регулярных походах к врачу не рассказывала, не хотела расстраивать сестру, которая кучу времени и денег тратила на лечение, мечтая в конце концов забеременеть.

Когда Фране исполнилось сорок лет, умер ее муж, а спустя месяц после похорон она вдруг ощутила некий дискомфорт, тошноту, головную боль, ломоту в костях и, заподозрив у себя инфекцию, отправилась к доктору. Врач обрадованно сказал:

— Да вы беременны, милочка!

Франя помчалась к Руфи, а та, слушая сестру, в очередной раз подивилась на гримасы судьбы и сказала:

— У меня есть хороший гинеколог, завтра же поедем к нему.

— Еще рано, — засмеялась Франя, — чего зря деньги тратить. Месяце на седьмом надо договариваться, лучше поскорей на учет в консультации стать.

— Ты собралась рожать?! — ахнула Руфь.

— Конечно! — закивала Франя.

— В сорок лет!

— Да!

— С ума сошла! — подскочила Руфь. — Это опасно!

— Вовсе нет, — закричала Франя, — в медицинской литературе описаны случаи родов в шестьдесят лет.

— Твой муж умер, — бестактно напомнила Руфь, — ты никогда не работала, как жить станешь?

— Есть пока запас, — бойко ответила Франя, — сама знаешь, супруг много цацек подарил, а когда они закончатся, служить пойду.

— Кем? Ты ничего не умеешь! — Руфь безжалостно попыталась спустить сестру с небес на землю.

— Чтобы мыть полы, много ума не надо! — отрезала Франя, посмотрела на обомлевшую Руфь и добавила: — Я столько лет выпрашивала себе мальчика!

Руфь махнула рукой:

— Ладно, вместе справимся.

Через определенный природой срок на свет появилась девочка. Франя, живо перестав мечтать о сыне, назвала дочку Елизаветой и с головой ушла в материнские заботы.

Лиза была слабенькой, плохо ела, нервно спала, безостановочно хныкала и не отпускала мать ни на минуту. Руфь помогала горячо любимой сестре как могла, фактически она содержала и ее и младенца. Когда Лизочке исполнилось пять лет, стало понятно, что девочка не может жить в Москве, она постоянно кашляла, покрывалась сыпью, несмотря на отличное питание, худела, бледнела и была похожа на заморыша. Франя таскала дочку по врачам, доставала ей дорогостоящие витамины, закаливала золотушного отпрыска, но не в коня корм, от всех предпринятых усилий не было никакого толка. В конце концов один профессор сказал Фране:

— Девочка не способна жить в огромном городе, найдите маленький зеленый городок и уезжайте туда поскорее.

Франя поверила доктору, Руфь рассталась с мечтой о даче, отдала собранные рубли сестре, и та купила хорошую, комфортабельную квартиру в местечке Морск. Руфь со слезами на глазах проводила сестру и Лизочку. С этого года Гиллер все отпуска проводила в Морске, ей не надо было ни теплого моря, ни заграницы, очень хотелось побыть с родными людьми. С годами Руфь стала сентиментальна и жалела о сделанных абортах, Лизу актриса считала своей дочкой и поддерживала как могла. Кстати, Франя не работала, деньги на еду, оплату коммунальных услуг и всякие мелкие расходы давала Руфь, она одевала сестру и племянницу. Три раза в год, на зимние, весенние и осенние каникулы, Лиза прибывала в Москву, и тетка начинала усиленно заниматься приобщением Лизы к искусству. Руфь водила любимицу на спектакли, в консерваторию, в Большой театр на балет. Один день обязательно посвящался шмоткам. Актриса ехала к знакомой спекулянтке и одевала обожаемую Лизоньку с головы до ног. В Морск девочка отбывала в состоянии невероятного счастья, мало того, что она увидела все самые интересные спектакли, побывала за кулисами и пообщалась с великими актерами, так еще и привезла кофры, набитые замечательными тряпками. В Морске Лиза сияла звездой, ни у одной из местных девочек не было таких шикарных вещей, и никто не мог похвастаться фотографиями со знаменитостями. Жизнь в Морске текла совсем по-иному, чем в Москве, и Лизе очень хотелось уехать в столицу навсегда. Девочка регулярно заводила с мамой разговор с припевом: «Давай переберемся в Москву», но Франя отвечала категорично:

— Нет. — Затем начинала пояснять: — Тебе нельзя долго находиться в столице, врач запретил.

— Это было в детстве, — пыталась вразумить ее Лиза, — я давно выздоровела.

— В Морске у нас отличная квартира, а в Москве что? — сопротивлялась Франя. — Если попытаемся обменяться, то максимум, что получим, это комнатушку в коммуналке.

— Можно жить у Руфи! — напоминала Лиза.

— Нет, нет, — качала головой Франя, — неудобно, нельзя садиться сестре на шею и свешивать ноги.

Пока Лиза была маленькой, спор заканчивался на этой стадии, но потом Лизе исполнилось пятнадцать, и она нашла нужные аргументы.

— Руфь нас содержит, — заявила она один раз матери, — думаю, она будет рада, если мы поселимся вместе, меньше денег уйдет. Ты станешь вести хозяйство, получится сплошная экономия.

Франя захлопала глазами и выдавила из себя привычную фразу:

— Это неудобно.

— А заставлять Руфь содержать нас удобно? — вдруг спросила девочка.

Франя окончательно растерялась, и тут Лиза добила мать:

— Я скоро окончу школу, и куда идти дальше?

— Ну… не знаю, — честно призналась Франя и эгоистично добавила: — Я думала, станем просто жить, всегда вместе.

— За чей счет? — сурово поинтересовалась Лиза. — Извини, мама, я мечтаю стать актрисой и уеду в Москву, устроюсь в общежитии. Руфь начинала свой путь точно так же и добилась успеха.

С Франей случилась истерика, едва успокоившись, она помчалась на почту звонить сестре. Руфь, однако, не стала нервничать.

— Не волнуйся, — сказала она, — Лиза поселится у меня.

Так и вышло, Лизочка поступила в театральный институт, тетя пошепталась с кем надо и переправила любимую племянницу через омут вступительных экзаменов. Может, Лиза и была талантлива, только никаких ролей в театре она сыграть не успела. На четвертом курсе девочка родила дочку и, так и не получив диплома, укатила к маме, в Морск.

Теперь на плечах Руфи оказалось трое: Франя, Лиза и крохотная Светочка, Лизонька не собиралась называть доченьку Светланой, она приготовила для нее красивое имя Марьяна, но Руфь, встретив племянницу у родильного дома, взяла сверток, приподняла кружевной уголок и воскликнула:

— Ах ты свет моей души, светик солнечный!

Свет надежды, свет любви, свет радости — так Руфь называла крошку, и в результате в метрике написали: Светлана.

В жизни все случается дважды, Лиза повторила судьбу Франи, было лишь одно отличие: молодая женщина пошла работать в местный Дом культуры руководителем театральной студии, ставила спектакли, получала призы и грамоты на всяческих смотрах и конкурсах. Успеху племянницы немало способствовала Руфь, она приезжала летом в Морск и охотно играла с непрофессиональными актерами. Посмотреть на столичную знаменитость в Морск сбегались со всех окрестностей, непременно прибывало местное начальство, и жители крохотного городка ощущали себя в центре цивилизации.

Когда Светочка пошла в последний класс, умерла Франя. Руфь оплакала любимую сестру, справила шикарные поминки и отбыла в Москву, но не успела актриса войти в свою квартиру, как принесли телеграмму с известием о болезни Лизы. Дочь Франи простудилась на похоронах и попала в больницу с двусторонней пневмонией. Руфь ахнула и кинулась назад в Морск. Она успела увидеть Лизу живой, любимая племянница умерла наутро, оставив Светочку круглой сиротой. Девочка не знала, кто ее отец, ясное дело, Руфь Гиллер была в курсе дела. Лиза не имела секретов от той, которую считала роднее матери, но Свете правды не сообщили.

— Не задавай ненужных вопросов, — сказала в свое время Лиза дочери, — я тебя нашла в капусте.

Обливаясь слезами, Гиллер устроила вторые похороны и, взяв с собой Свету, вернулась в Москву. Есть ли у вас сомнения, в какой институт поступила девочка?

Маша остановилась, пошмыгала носом и продолжила:

— Меня на работу взяли, когда Светка приехала. Руфька цельными днями пропадала, то у ей спектакль, то репетиция, то гастроль, я за девкой глядела. Светка мне усю ихнюю семейную историю и выложила, родственная очень, фоток полно в альбомах, Света про кажного знала и болтала про то, че не видела. Ну как ейный прадедушка Франю и Руфь на улицу выпер, как Франя в Морске жила, про Лизино детство. У ней любимое занятие было о своих говорить. А уж Руфька ее любила! До слез. Я даже завистничала, у меня таких родственников нетуть. Только наломала Светка дров, с другой стороны, не знала ж она! Скумекал?

— Вы продолжайте, — кивнул я, — пока я без помех разбираюсь в ситуации. Вас в семейные тайны посвятила Света, она их хорошо знала.

Маша вытащила из рукава здоровенный клетчатый носовой платок, шумно высморкалась и затараторила дальше. Я лишь качал головой, похоже, домработница плохо приглядывала за студенткой, но, с другой стороны, не водить же взрослую девушку за руку? Руфь в год, когда случился казус, снималась сразу в двух картинах, ее дома практически не видели, Маша исправно убирала квартиру, стирала, гладила, готовила обед, а Света утром уходила на занятия. Возвращалась девушка поздно и охотно рассказывала Маше о прошедшем дне. Домработница сразу сообразила: Светочка скучает по маме, Фране и Руфи, она не привыкла к одиночеству, хочет поделиться своими мыслями, и покорно слушала подопечную. Света была мила, приветлива, никаких замечаний Маше не делала, и прислуга хорошо относилась к девушке. Правда, Машу частенько раздражало желание Светланы в очередной раз рассказать ей о юношеских годах покойной Франи. Домработнице хотелось спокойно посмотреть телик, и она тяжело вздыхала, увидав, как Света с горящими глазами вытаскивает пухлый семейный альбом. Но у девушки делалось такое умоляющее выражение лица, что Маша бодро восклицала:

— Давай, начинай.

Света казалась простой, открытой, без камня на душе и черных тайн. Только, как выяснилось, Маша жестоко ошибалась.

Под майские праздники Руфь приехала домой и радостно заявила:

— Все! Лето наше! Куда поедем отдыхать? Выбирай, Светочка! Я хорошо заработала, мы можем позволить себе любые развлечения.

— Я останусь дома, — прошептала Света.

— В Москве? — изумилась Руфь.

— Да.

— Солнышко, — стала упрашивать девушку актриса, — лучше поедем на море.

— Не могу.

— Почему?

— Да так! — туманно ответила Света.

— Ты влюбилась! — внезапно догадалась Руфь.

Светлана опустила голову.

— Ерунда, — засмеялась актриса, — расставание укрепляет чувства, складывай чемодан.

— Нет, — пролепетала Света.

— Деточка, это глупо, кавалер никуда не денется.

— Мы с ним хотим поехать в Сочи, — прошептала Света.

Брови Руфи поползли вверх.

— Вдвоем?

— Да.

— С мужчиной?

— Да.

Актриса вздохнула:

— Ну, понятно. Хоть познакомь нас, если отношения зашли так далеко, то…

— Мы вчера поженились, — брякнула Света.

Маша, присутствовавшая при разговоре, уронила чайник, а Руфь закричала:

— Что?!

— Я вышла замуж, — еле слышно ответила Света.

— За кого?!

— Ты его знаешь, — лепетала Светочка, — он замечательный, умный, талантливый, потрясающий, необыкновенный…

— Кто?! — окончательно потеряла самообладание Руфь. — Наш студент? Боже! Что бабка, что мать, что ты! Живо называй имя! Надеюсь, парень не провинциал?

— Он взрослый, преподаватель.

Руфь с облегчением вздохнула.

— Сергей Зотов? С кафедры вокала?

— Нет. Анчаров Константин Львович, — еле выдавила из себя Света.

Руфь моргнула, потом медленно переспросила:

— Анчаров Константин Львович? Режиссер?

— Да, — закричала Света. — Мы обожаем друг друга, он в разводе. Все хорошо, и я беременна, на пятом месяце! Руфичка, вот оно, счастье.

Актриса уставилась на девушку, потом всхлипнула и лишилась чувств.

Глава 27

Пышной свадьбы не устраивали. Маша, всю жизнь работающая прислугой, усиленно пыталась скрыть свое удивление во время праздничного ужина. Было от чего обалдеть. На торжество, посвященное уже состоявшемуся бракосочетанию, позвали всего дюжину гостей, и добрая половина из них оказалась родственниками. Во главе стола, как и принято, сидели новобрачные. Руфь спешно велела сшить для Светы белое платье, и ее любимая родственница выглядела нежным цветком. На фоне юной, красивой жены муж смотрелся замшелым пнем. Маша пребывала в глубоком недоумении, ну по какой причине можно было выскочить за уродливого, костлявого мужика, который даже ей, женщине средних лет, казался стариком? Константин Львович выглядел уродом, снять с него дорогой костюм, золотой перстень и белоснежную рубашку, взлохматить седые пряди, и получится натуральный деревенский дед. Почему Света выбрала лешего? Из материальных соображений? Так Руфь не вечная, актриса оставит все свое Светочке, на том свете ни квартира, ни дача, ни кольца с бриллиантами не нужны. Впрочем, Маша знала, Анчаров очень известный режиссер, следовательно, он будет занимать жену в спектаклях, а может, снимет в кино. Но Руфь тоже не последний человек в мире кулис, нет необходимости Светочке ради хороших ролей подкладываться под страшилу. Что же двигает Светой? Маша терялась в догадках.

Но еще более странными оказались гости. На самых почетных местах сидели: бывшая жена Анчарова, две дочери Константина Львовича и женщина, которая вроде тоже являлась ребенком Анчарова, но родила ее не бывшая супруга, а какая-то другая тетка, и присутствующие считали ее воспитанницей. У всех на лицах играли самые искренние улыбки, все бабье называло Анчарова «папочка», и без конца кричали:

— Горько!

А еще сумасшедшая семья в едином порыве заявляла:

— Вот бы у Светочки родился мальчик, а то у нас сплошное женское царство.

Сначала Маша не разобралась, кто есть кто в развеселой компании, но когда наконец вычислила чужие родственные связи, поразилась до остолбенения. До Руфи домработница служила у генерала Никонова, вот там все шло, как у нормальных людей. Вторая жена ненавидела первую, а та регулярно звонила и требовала от прежней денег на содержание великовозрастного сына. Тетки постоянно закатывали военному истерики, доводили его до трясучки и запоя. Вот это было понятно, а тут странные отношения, любовь и дружба. Наверное, притворяются, все-таки все актрисы. При этой мысли Маша успокоилась, но потом ей в голову пришло иное соображение: а зачем Анчаров позвал «бывших» на пир? Мог и не приглашать родственниц! И Света довольна, целуется со всеми. Нет, эти люди искусства просто развратники, ясно же, что прежнюю жену надо бить поленом.

После свадьбы Света поселилась у Анчарова, к Руфи она прибегала каждый день, показывала быстро увеличивающийся живот и восклицала:

— Точно мальчик. Уже имя придумали, назовем Левушкой в честь отца Анчарова.

Если же актрисы не оказывалось дома, Света набрасывалась на Машу, теперь она самозабвенно рассказывала о генеалогическом древе Анчарова, и домработница узнала, что у Константина Львовича в анамнезе имелось три супруги. Одна давным-давно умерла, вторая тоже на кладбище, в этих браках детей не было, зато третья мадам Анчарова родила двух дочерей. Семья развалилась по обоюдному согласию, Константин Львович до сих пор содержит родственников, а еще он патронирует приемную дочь. Лето Света планирует провести на огромной подмосковной даче, в необъятном, старом, столетнем доме, половина которого принадлежит предыдущей супруге.

— Че, — не выдержала один раз Маша, — так усе вместе и жить будете?

— Конечно, — с жаром воскликнула Света, — большая семья — это счастье! Все так хотят мальчика! Скоро уж Левушка родится!

Маше оставалось лишь вздыхать украдкой, похоже, у внучатой племянницы Руфи крыша начисто съехала набок, разве это семейная жизнь? Позор! Света вроде как в гареме.

Кстати, Руфь, пообщавшись со Светочкой и выслушав очередные восторги воспитанницы по поводу еще не рожденного младенца, уходила в спальню и надолго оставалась там. Один раз Маша в щелочку увидела, как хозяйка достала из комода икону и усиленно молится. Ей-богу, все постепенно лишались ума. Руфь Соломоновна никогда до этого не была религиозной, и потом, если разобраться в сути вопроса, актрисе следовало ходить в синагогу.

Лева родился больным, когда Света поняла, что мальчик навряд ли сумеет самостоятельно передвигаться, она впала в истерику. Вся семья Анчаровых тоже принялась рыдать. Видя столь большое горе, Маша невольно подумала: «Откажутся от парня, сдадут в приют и забудут». Домработница считала такое поведение само собой разумеющимся. Света еще молодая, родит другого, здорового, никто не осудит ее, зачем заботиться об уроде? Маша была абсолютно уверена, что Светочка поступит именно так, и поэтому, когда Руфь через месяц после появления Левы на свет сказала Маше: «Изволь нормально накрыть на стол, у нас сегодня соберутся Анчаровы», — домработница с облегчением вздохнула.

Вот и славно, семья привыкла сообща решать проблемы, мальчика собрались отдать государству.

Но вышло не так, как предполагала Маша. Бледная Света решительно заявила собравшимся:

— Я бросаю учебу и все мысли об артистической карьере, посвящу себя Левушке.

Домработница ахнула, бывшая жена вскочила с кресла и бросилась обнимать Светочку.

— Конечно, я помогу тебе.

— Будем приходить каждый день, — закричали дочери Константина Львовича.

— У меня есть знакомая массажистка, — оживилась воспитанница режиссера.

Маша уползла на кухню, у прислуги кружилась голова. Нет, они все психи! Домработница очень хорошо относилась к Свете и понимала: лучше всего забыть про урода, строить свою жизнь без него, и родственники обязаны подсказать глупой бабе этот путь. Но они сейчас составляют планы спасения младенца, которому лучше бы не появляться на свет!

Анчаровы сообща взялись за Левушку. Света села дома и принялась заботиться о любимом сыне, вокруг инвалида роем вились врачи, медсестры, массажисты, психологи, воспитатели. Анчаровы покупали дорогие лекарства, развивающие игрушки, постоянно тормошили мальчика и, что особенно поражало Машу, считали его нормальным.

Приходя к Руфи вместе с сыном, Света, раздев его, спрашивала:

— Левушка, хочешь пить?

Ясное дело, тот молчал в ответ, но мать радостно продолжала:

— Левочка сейчас желает послушать музыку.

Иногда во время беседы с Руфью Света поворачивалась к безучастно лежавшему на диване тельцу и осведомлялась:

— Как думаешь, бабушка права?

Никаких видимых изменений с ребенком не происходило, однако мать удовлетворенно кивала и продолжала:

— Молодец, внук должен всегда поддерживать бабулю!

Чем чаще происходили подобные «беседы», тем сильнее Маша укреплялась в своем мнении: Анчаровы психи, более того, они заразили сумасшествием и Свету.



День, когда Лева наконец сел, в семье объявили государственным праздником, а потом мальчик неожиданно заинтересовался карандашами, и к нему незамедлительно приволокли преподавателя из Строгановского училища, тоже явно ненормального. Вместо того чтобы возмутиться при виде скособоченного двухлетнего малыша с явными признаками дебилизма, профессор начал сюсюкать и малевать для Левы картинки. Подобное липнет к подобному, Анчаровы притягивали безумных людей. Самой Маше Лева не нравился, она брезговала взять его на руки, слава богу, об этой услуге ее никто не просил. Вокруг Левы было в достатке людей, обожавших целовать, обнимать, тискать и тормошить жуткого мальчика.

В конце концов Маша смирилась со случившимся и поняла, что Света, как это ни странно звучит, совершенно счастлива.

Двенадцатого ноября, тот день домработница запомнила на всю жизнь, ровно в восемь утра в квартире Руфи раздался телефонный звонок. Искренне удивленная столь ранним вызовом, прислуга сняла трубку и услышала голос бывшей жены Анчарова:

— Позови Руфь!

Дама была чем-то до предела взволнована, обычно она вежливо здоровалась и даже справлялась о здоровье Маши.

Хозяйка побеседовала с экс-госпожой Анчаровой, побелела и приказала домработнице:

— Бегом к метро, купи газету «Треп».

Маша поразилась до глубины души, до сих пор актриса просматривала лишь «Культуру» и «Литературку», желтая пресса никогда не интересовала Руфь Соломоновну.

Не успела прислуга вернуться с улицы, как хозяйка схватила листок и заперлась в спальне, затем весьма неожиданно приехал Константин Львович, он вбежал в комнату к Руфи, и довольно долгое время оттуда не доносилось ни звука. Через два часа примчалась экс-мадам Анчарова, ее дочери и воспитанница. Машу спешно отправили на дачу за якобы забытой там телефонной книжкой. Но домработница уже успела еще раз сгонять к подземке, купить второй экземпляр «Трепа» и прочитать статью за подписью Рольф.

Дальше события понеслись, словно бешеная лошадь. Руфи начали звонить и ломиться в дверь журналисты. Актриса плакала и безостановочно говорила бывшей жене Анчарова, которая не покидала Гиллер ни на минуту:

— Наверное, я виновата. Но как мне следовало поступить? Лиза не сказала Свете правду про отца, я не знала о ее романе с Константином. Истина выплыла после их бракосочетания, беременность уже не прервать, пятый месяц шел. Я думала, все обойдется, никто не узнает. Лиза умерла, она никому, даже Косте не сообщила о рождении девочки, знали правду лишь я да она. Каким образом журналист дорылся до истины? Я боялась нанести травму Светочке, если бы она посоветовалась со мной до похода в загс, я мигом разубедила бы девочку. Но поздно! Ребенок уже шевелился! Я решила, пусть трава забвения вырастет на могиле тайны, не стану убивать Костю и Свету, никто, никогда, ни в коем разе не узнает семейной тайны. Господи, как это выплыло! Наверное, я виновата.

И далее по кругу. Маша ходила по квартире, прибитая ужасом, соседи во дворе шептались и, не стесняясь, тыкали в домработницу пальцем. А потом произошло самое страшное, Света покончила с собой, взяв на тот свет и обожаемого Левушку, следом ушел из жизни Анчаров…

Прислуга замолчала, я тяжело вздохнул. В принципе Маша не открыла мне ничего нового. О трагедии, случившейся в семье Анчаровых, рассказал Коэн, вот только я не знал о родственных нитях, связывающих Гиллер и несчастную Свету.

— Вот оно как, — неожиданно сказала Маша, — а еще велят думать, что Бог добрый. Нет уж, возьмется кого извести, в покое не оставит, разобьет, чисто скорлупку. Я от Руфьки ухожу, устала от ейных капризов. Долго терпела, но таперича терпелка лопнула, и страшно, аж жуть! Деньги ваши нам пригодятся с мужем, зарегистрируемся, и смоюсь, еще обвиноватят.

— В чем же вас упрекнуть можно? — без всякого интереса полюбопытствовал я.

Маша неожиданно сжалась в комок.

— Захочут — найдут, — мрачно ответила она, помолчала и добавила: — Вон у Руфьки недавно серебряный кубок сперли из буфета. Вечно она всякую шваль домой пускает, студентов нищих, актеров из Засранска, тьфу прямо! А те вороватые! Только Руфька их святыми считает, ищо на меня подумает! Пока-то она пропажи не приметила, а как сообразит! Чья вина? Машина. Ладно, пойду, покуда она не спохватилась.

Я кивнул:

— Спасибо вам.

— Так деньги нужны, — пожала плечами Маша, — вы… того… самого… ежели случится чаво, скажите: «Ейная домработница мне все про Светку растрепала. Откровенная женщина, камней за пазухой не имеет. Че на уме, то и на языке». Идет?

— Не совсем понял, кому и почему я должен делать сие заявление?

— А спросит хто, ему и заявьте, — туманно пояснила Маша, — мне скрывать неча. Руфька в последнее время ваще опсихела, тишком, молчком, сидит в темноте. Видать, с головой беда. Ей верить не надоть, а я че знала, то и натрепала, тайн хранить не умею, так и знайте, у прямых людей двойного дна не бывает, наивность предполагает болтливость…

Оборвав себя на полуслове, Маша вылезла из машины и вразвалочку заторопилась к подъезду.

Я слегка удивился последнему заявлению домработницы: на самом деле, человек, обладающий наивностью, не способен хранить секреты, выбалтывает их не по злобе, а от прямоты характера. Не зря ведь народ придумал пословицу про простоту, которая хуже воровства. Только Маша вначале показалась мне именно такой личностью, полуграмотной особой с корявой речью, и вдруг почти философские размышления!

В специальной подставке, прикрепленной на торпеде, начал попискивать мобильный, я схватил трубку.

— Иван Павлович, — недовольно воскликнула Нора, — ты где?

— Во дворе дома Гиллер, уже сел в машину, скоро буду, — ответил я, мгновенно забыв о странностях в поведении Маши.

— Жду, — коротко бросила Элеонора и отсоединилась.

Глава 28

Не успел я войти в подъезд, как ко мне со всех ног бросился охранник.

— Иван Павлович! Ну никак не подходит!

Я вздрогнул.

— Алексей, вы о чем?

— Так мой кроссворд!

— Извините, я не припомню.

— Иван Павлович! Неужели забыли? Такая важная вещь, — укоризненно продолжил парень, — рассказывал же! Всякие задания отгадываю, призы получаю, а тут затормозил.

— Средство для закапывания! — вспомнил я. — Что, никак?

— Неа.

— Лопата, совок, кайло, мотыга…

— Уже пробовал, не то.

— Кирка!

— Мимо.

Я призадумался.

— Ручное или механическое?

— Это как?

— Если обычные приспособления не подходят, то, может, составители имели в виду экскаватор или трактор?

Алексей подпрыгнул.

— Супер! Не допер сам! Иван Павлович, не уходите, ща проверю.

Я покорно остался ждать в холле, не прошло и полминуты, как разочарованный Алексей заявил:

— Снова в пролете.

Мне стало интересно.

— Саперная лопатка.

— Совсем не подходит, — укорил Алексей. — Два слова нельзя.

— Грабли.

— Они сгребают или заравнивают.

— Вилы.

— Ваще! Кто ж ими землю копает?

Я начал кусать нижнюю губу, увы, не являюсь специалистом по землеройным работам.

— Комбайн!

— Он пшеницу жнет, — с видом умника отмел предположение Алексей.

Но я не сдался.

— Еще подобные приспособления есть в угледобывающей промышленности.

— Они рубят!

— Какая разница?

— Большая, тут задание про закапывание, — уперся секьюрити.

Я напрягся, из глубин памяти выплыло:

— Тяпка!

— Не канает.

— Плуг!

— Не он.

— Борона!

— Ею не закапывают!

— Окучиватель!

Алексей закатил глаза.

— Иван Павлович! Еще культиватор скажите.

— А это что за зверь? — заинтересовался я.

— Ерунда, — отмахнулся охранник, — вам и знать не надо! Ну напрягитесь, вдруг в голову правильное взбредет!

Я потряс головой.

— Ну… этот… как его…

— Кто?

— Такой… э… забыл.

— Который?

— Вертится на языке, никак не вспомню… ну… он…

— Сколько букв?

— Три, — выпалил я. — Очень короткое слово, простое, абсолютно всем известное.

Алексей кашлянул и с укоризной заметил:

— Иван Павлович, им землю никак не вскопать.

— Поняли, о чем речь? Назовите предмет, а то я весь измучился, вспоминая.

Охранник замялся.

— Неудобно!

— Почему?