Я ничего не ответила на это, и она спросила:

– Ты не против, Клара? Не против еще раз так съездить?

– Нет, вовсе нет. Если Джози не сможет.

– Знаешь что? Я думаю, лучше не надо ничего говорить Джози про это. Про то, что ты там делала. Имитировала ее. Она может неправильно понять. – Потом, еще немного помолчав, она спросила: – Значит, договорились? Ни слова Джози про это.

– Как вы желаете.

Мне опять теперь был виден городок из металлических ящиков, на этот раз справа. Мне подумалось, что она, может быть, еще что-нибудь о нем скажет или о Папе, но она вела машину молча, и какое-то время спустя металлические ящики пропали из виду. Только тогда она заговорила, совсем неожиданно:

– Дети могут боль иногда причинять. Они считают: раз ты взрослый, тебе ни от чего не может быть больно. Но все-таки она немного повзрослела с тех пор, как ты у нас появилась. Стала более чуткой.

– Я рада.

– Да, это заметно последнее время: она определенно сейчас более внимательна к другим.

Я увидела дерево, чей ствол был на самом деле три тонких ствола, переплетенные воедино. Я внимательно разглядывала его, поворачиваясь на сиденье по мере езды, чтобы смотреть подольше.

– Ты что-то мне там такое говорила, – сказала Мама, – про ее выздоровление. Что какая-то особая помощь должна прийти. Это были просто слова, верно?

– Вы должны меня извинить. Я знаю, что и вы, и доктор, и Помощница Мелания очень внимательны к состоянию здоровья Джози. Оно очень тревожное. И все-таки я надеюсь, что скоро ей станет лучше.

– Это всего лишь надежда? Или что-то более весомое, на что ты рассчитываешь? Что-то такое, чего мы не видим?

– Я думаю… это просто надежда. Но реальная. Я верю, что Джози скоро станет лучше.

Мама после этого ничего не говорила, ее глаза смотрели сквозь ветровое стекло словно бы в какую-то даль, так что я не знала, видит ли она дорогу перед нами. Потом она тихо сказала:

– Ты умная ИП. Может быть, ты видишь то, чего мы, остальные, не видим. Может быть, ты права, что надеешься. Может быть, ты права.

* * *

Когда мы вернулись, Джози не было ни на кухне, ни в Открытой Планировке. Мама и Помощница Мелания стояли в дверях кухни и вполголоса разговаривали, и мне видно было, что Помощница Мелания сообщает хорошее: что Джози неплохо себя чувствовала в наше отсутствие. Мама слушала и кивала, а потом прошла через прихожую к подножию лестницы и подала голос, обращаясь к Джози. Та ответила только коротким: «Ладно», и Мама еще немного постояла около лестницы. Потом пожала плечами и пошла в Открытую Планировку. Я была теперь в прихожей одна, поэтому решила подняться к Джози.

Она сидела на ковре спиной к кровати, подтянув колени, на которых лежал альбом для рисунков. Она что-то сосредоточенно рисовала карандашом и не подняла голову в ответ на мое приветствие. Вокруг были разбросаны несколько других листов, вырванных из альбома, одни оставленные после нескольких быстрых линий, другие густо заполненные.

– Я так рада, что Джози хорошо себя чувствует, – сказала я.

– Да, у меня все нормально. – Она не поднимала глаз от рисунка. – Ну и как прошла поездка?

– Замечательно. Такая жалость, что Джози не смогла с нами быть.

– Ага. Не повезло. Водопад посмотрела?

– Да. Это просто чудо.

– Мама порадовалась?

– По-моему, да. Конечно, ей очень сильно там недоставало Джози.

Наконец она посмотрела на меня, бросила короткий взгляд поверх альбома, и я увидела в ее глазах то, чего никогда раньше не видела. И мне снова вспомнился чей-то вопрос во время социализации о том, почему Джози не захотела Б3, и то, как она ответила со смехом: «Теперь начинаю думать, что зря не захотела». Потом она опять уронила взгляд в альбом и вновь принялась рисовать. Я долго продолжала стоять все там же, где встала, когда вошла. Наконец сказала:

– Мне очень жаль, если я чем-то расстроила Джози.

– Ничем ты меня не расстроила. Почему ты так решила?

– Значит, мы по-прежнему добрые подруги?

– Ты моя ИП. Мы должны поэтому быть добрыми подругами, так ведь?

Но в ее голосе не было улыбки. Было ясно, что она хочет остаться одна со своим рисованием, поэтому я вышла из комнаты и встала на лестничной площадке.

Часть третья

Я надеялась, что к следующему утру от тени, возникшей из-за поездки к Морганс-Фолс, ничего не останется, но, к моему разочарованию, Джози надолго сделалась ко мне холодна.

Еще загадочней была перемена после Морганс-Фолс в поведении Мамы. Мне казалось, что поездка прошла хорошо и теперь между нами станет больше тепла. Но Мама, как и Джози, держалась отчужденно, и, если мы встречались в прихожей или на лестничной площадке, она не здоровалась со мной так, как раньше.

Вполне естественно поэтому, что в последующие дни я часто задумывалась: почему социализация никакой тени не отбросила, а водопад, хотя я исполняла желания Джози и Мамы, вызвал такие последствия? Мне опять пришло на ум, что, может быть, в тот день каким-нибудь образом проявились мои ограничения, которых нет у Б3, и они обе пожалели, что сделали такой выбор. Если так, то лучшее, что я сейчас могу, – это прилагать еще больше стараний, чтобы быть для Джози хорошей ИП, пока тень не рассеется. Вместе с тем мне становилось ясно, до чего сложны и труднопостижимы могут быть маневры, совершаемые людьми ради того, чтобы избежать одиночества, и я видела, что последствия Морганс-Фолс, возможно, никогда не будут мне подконтрольны.

Впрочем, времени на раздумья об отброшенной поездкой тени мне, как оказалось, было отпущено немного: через несколько дней состояние Джози резко ухудшилось.

* * *

Она слишком ослабела, чтобы спускаться к Маме по утрам, когда та пила свою чашечку кофе. Так что вместо этого Мама сама поднималась к ней в спальню и стояла над спящей Джози, очень прямо держа спину и не меняя осанки ни из-за глотков из чашечки, ни из-за взгляда, опущенного на кровать.

Когда Мама уезжала на работу, ей на смену приходила Помощница Мелания: придвигала удобное кресло к кровати и сидела со своей дощечкой на коленях, глядя то на экран, то на спящую Джози. И в одно такое утро, когда я стояла в спальне у самой двери, готовая помочь, Помощница Мелания повернулась ко мне и сказала:

– ИП. За спиной все время. Жуть наводишь. Иди вон, иди наружу.

Она сказала: «наружу». Я повернулась к двери и тихо спросила:

– Прошу прощения, помощница. Наружу – значит, из дома?

– Из комнаты, из дома, какая разница. Как покричу, быстро назад.

Я никогда еще не выходила наружу одна. Но было понятно, что Помощница Мелания ничего против этого не имеет. Я аккуратно спустилась по лестнице, проникаясь новым волнением вопреки беспокойству о Джози.

Когда я вышла на рассыпанные камешки, Солнце было высоко, но казалось уставшим. Я не знала, как поступить с входной дверью, но в конце концов, потому что прохожих не было и я не хотела, когда буду возвращаться, беспокоить Джози дверным звонком, просто притворила дверь, не приводя в действие замок. Потом двинулась дальше наружу.

Слева я видела травянистый холм, откуда Рик запускал своих птиц. После холма виднелась дорога, по которой Мама уезжала каждое утро – и по которой я ехала с ней к Морганс-Фолс. Но я отвернулась от этой картины и пошла по рассыпанным камешкам в другую сторону – за дом, откуда открывался ясный вид на поля.

Небо было бледное и большое. Поля вдалеке постепенно поднимались выше, и поэтому сарай мистера Макбейна был виден, хоть я смотрела уже не с высоты, не из заднего окна спальни. Узкие листья травы были четче различимы, чем из окна, но главная перемена была в том, что теперь я видела дом Рика, поднимающийся из травы. Я поняла, что, будь заднее окно расположено чуть левее, дом Рика был бы виден и из спальни.

Но о доме Рика я думала мало, потому что мой ум снова наполнили заботы о Джози и в особенности вопрос о том, почему Солнце еще не послало ей Свою особую помощь, как Попрошайке и его собаке. Первые ожидания этой помощи у меня появились в те дни перед Морганс-Фолс, когда у Джози возникла слабость. Потом я согласилась, что, может быть, правильно было тогда с Его стороны подождать; но теперь, когда Джози гораздо больше ослабела и многое, от чего зависит ее будущее, так неопределенно, Его промедление меня озадачивало.

Я и раньше много размышляла на эту тему, но сейчас, оказавшись снаружи одна, в такой близости от полей и под высоким Солнцем, сумела свести несколько мыслей воедино. Я могла понять, что при всей Своей доброте Солнце очень занято; что Его внимание требуется не только Джози, но и многим другим людям; что даже Солнце, вероятно, порой упускает из виду такие отдельные случаи, как этот, тем более что Джози, может показаться, находится под надежной защитой матери, помощницы и ИП. И мне подумалось теперь, что, для того чтобы она получила особую помощь Солнца, может быть, необходимо привлечь Его внимание к положению Джози каким-то особенным и заметным способом.

Я шла по мягкой земле, пока не оказалась у забора, где начиналось первое поле, перед деревянной калиткой, похожей на раму для картины. Калитка открывалась просто, только поднять веревочную петлю, накинутую на столб, и я увидела, что смогу тогда выйти в поле беспрепятственно. Трава в нем выглядела очень высокой – и тем не менее Джози и Рик, когда еще были маленькими детьми, сумели пройти сквозь нее весь путь до сарая мистера Макбейна. Мне видно было начало сотворенной ногами прохожих дикой тропы через траву, и я задалась вопросом, как бы могло так получиться, что я совершаю такое же путешествие. И еще я подумала про то, как Солнце дало Свое особое питание Попрошайке и его собаке, и провела важные различия между его обстоятельствами и случаем Джози. Во-первых, Попрошайка был знаком многим прохожим, и, когда он ослаб, это произошло на оживленной улице, на виду у водителей такси и бегунов. Любой из этих людей мог привлечь к их с собакой положению внимание Солнца. И я вспомнила о еще более важном, случившемся незадолго до того, как Попрошайка получил особое Солнечное питание. Об ужасающем Загрязнении, которое устроила КОТЭ-машина, принудив даже Солнце отступить на время, и о начале свежей новой эпохи, когда жуткая машина уехала и Солнце, свободное и полное радости, смогло оказать Свою особую помощь.

Я побыла некоторое время перед калиткой-рамой, глядя, как трава гнется то в одну сторону, то в другую, размышляя, какие еще тропы могут быть в ней скрыты и как бы я могла помочь избавить Джози от ее болезни. Но я еще не привыкла быть снаружи одна и чувствовала, что возникает дезориентация. Поэтому повернулась к полям спиной и двинулась обратно к дому.

* * *

В этот период часто приезжал доктор Райан, а Джози подолгу спала днем. Солнце каждый день изливало Свое обычное питание, Его фигура часто пересекала тело спящей, однако признаков Его особой помощи не оставалось. Но, опять-таки, Солнце, может быть, правильно решило выждать, потому что сил у Джози постепенно прибавлялось, вплоть до того, что она могла теперь сидеть в кровати.

Доктор Райан не велел ей возобновлять свои уроки через экран дощечки, поэтому в наставшие дни она, прислонясь к подушкам, много рисовала острыми карандашами в альбоме. Всякий раз, закончив рисунок или решив не заканчивать, она вырывала лист и пускала его плыть по воздуху на ковер, а моей задачей было собирать эти листы в упорядоченные стопки.

Когда визиты доктора Райана стали более редкими, чаще начал наведываться Рик. Помощница Мелания всегда относилась к Рику настороженно, но даже ей было видно, как поднимают его приходы настроение Джози. Так что она разрешила ему приходить, потребовав, однако, чтобы дольше тридцати минут посещение не длилось. Когда она в первый раз провела Рика к Джози в спальню, я пошла за дверь, чтобы дать уединение, но Помощница Мелания остановила меня на лестничной площадке и прошептала:

– Нет, ИП! К ним обратно. Чтоб никакие шуры-муры там.

Поэтому для меня нормой стало оставаться в комнате, когда приходил Рик, хотя он порой бросал на меня прогоняющий взгляд и почти ко мне не обращался, даже чтобы поздороваться или проститься. Если бы такие прогоняющие сигналы шли и от Джози, я бы не оставалась, даже нарушая указание Помощницы Мелании. Но Джози, похоже, была моему присутствию рада – мне думалось даже, что оно добавляет уюта, придает ей спокойствия, хотя она никогда не подключала меня к их разговору.

Я старалась, как могла, дать уединение и потому проводила время на Диване С Пуговками, не сводя глаз с полей. Но не слышать того, что говорилось у меня за спиной, я не могла, и хотя иногда приходила мысль, что мне не следовало бы слушать, я помнила, что мой долг – узнавать о Джози как можно больше, и говорила себе, что, слушая, сумею, может быть, получить новые сведения, которых по-другому мне не добыть.

Посещения Риком спальни в это время прошли через три стадии. На первой стадии он, войдя, нервно оглядывался по сторонам и все тридцать минут вел себя так, будто любым неосторожным движением мог повредить обстановку. Уже на этой стадии у него вошло в привычку сидеть на полу перед современным гардеробом, прислонясь спиной к его дверцам. Со своего Дивана С Пуговками я видела их отражения в окне, и выглядело так, что Рик в этом положении и Джози на кровати сидят почти бок о бок, только Джози повыше.

Настроение на этой первой стадии было благодушное, и нередко за все полчаса ничего существенного не говорилось. Подростки часто обменивались воспоминаниями из детских времен и шутили на эти темы. Могло хватить одного слова или беглого упоминания, чтобы извлечь из памяти эпизод, и они погружались в него. Они разговаривали в такие минуты на каком-то кодированном языке, и вначале я заподозрила, не мое ли присутствие в комнате тому причиной, но мне быстро стало понятно, что просто-напросто они очень хорошо знакомы с жизнью друг друга и у них нет охоты мешать моему пониманию.

Первое время Джози не рисовала, когда Рик у нее гостил. Но, когда у них прошла начальная скованность, она зачастую все тридцать минут что-нибудь набрасывала в альбоме, вырывая по ходу дела листы и позволяя им плыть по воздуху туда, где сидел Рик. Вот с чего началась – вполне невинно – игра в пузыри.

С игрой в пузыри пришла новая стадия посещений Рика. Возможно, изобрели они эту игру давно, в детстве. Показательно, что, когда она у них сейчас возникла, им не надо было обсуждать правила. Джози просто начала кидать наброски прямо Рику, их беспорядочный разговор при этом не прерывался, и в какой-то момент он поглядел на рисунок и сказал:

– Так. Это что, игра в пузыри теперь?

– Если ты хочешь. Только если ты хочешь, Рикки.

– У меня карандаша нет. Кинь мне какой-нибудь из темных.

– Мне все темные нужны. Кто тут художница, забыл?

– Как я могу в пузыри, если ты даже карандаша мне не даешь?

Даже находясь к ним спиной, разгадать суть игры я сумела без труда. И, собирая с пола листы после ухода Рика, я могла на них посмотреть. Благодаря этому мне мало-помалу становилась ясна растущая важность этой игры для них обоих.

Джози делала наброски умелой рукой, изображая обычно одного, двоих, иногда троих людей вместе, головы она нарочно слишком укрупняла для таких тел. Во время этих ранних получасовых посещений Рика лица персонажей были, как правило, добрыми, и рисовала она эти лица одним черным острым карандашом, а вот плечи и тела, как и окружающая обстановка, делались цветными острыми карандашами. На каждом листе Джози изображала над одной или другой головой пустой пузырь – иногда два пузыря над двумя головами, – чтобы Рик вписал туда слова. Я быстро поняла, что персонажи могут даже и не походить лицом на Рика и Джози, что в мире этой игры нарисованная девочка всегда может сойти за Джози, а мальчик за Рика. Точно так же прочие фигуры могли означать кого-то еще в жизни Джози – например, Маму, или участников социализации, или других, кого я пока что не встретила. Хотя мне трудно было понять, кого означают многие лица, для Рика, похоже, это проблемы не составляло. Он никогда не просил разъяснений по поводу рисунков, которые к нему прилетали, и вписывал в пузыри слова без колебаний.

Мне вскоре стало ясно, что слова, которые Рик пишет в пузырях, – это мысли, а порой высказывания, нарисованных людей и что поэтому его задача в игре таит в себе некоторую опасность. С самого начала меня беспокоило, что Джози нарисует или Рик напишет что-нибудь такое, из-за чего возникнет напряжение. Но на этой стадии игра в пузыри, судя по всему, приносила только веселье и приятные воспоминания, и, отраженные в оконном стекле, Рик и Джози смеялись и показывали друг на друга пальцами. Если бы они оставались сосредоточены на игре в ее первоначальном виде, если бы их разговор не отклонялся от самих рисунков, то напряжение, может быть, и не проникло бы в их встречи. Но, по мере того как Джози делала все новые наброски, а Рик вписывал в пузыри все новые слова, они начинали затрагивать темы, не связанные с рисунками.

Однажды светлым днем, когда Рик сидел, прислонясь к современному гардеробу, а Солнечная фигура касалась его ступней, Джози сказала:

– Ты знаешь, Рикки, мне сдается, что ты ревнуешь. Ты так все время спрашиваешь про этот портрет…

– Не понимаю. Ты мой портрет, что ли, сейчас рисуешь?

– Нет, Рикки. Я о том, как ты постоянно про мой портрет упоминаешь. Про портрет, который этот человек в городе с меня делает.

– А, ты об этом. Ну сказал, кажется, что-то один раз. А ты говоришь: постоянно.

– Без конца упоминаешь. Вчера целых два раза.

Рик перестал писать, его рука остановилась, но головы он не поднял.

– Ну, наверное, я любопытствую. Но как можно ревновать из-за портрета?

– Глупо, согласна. Но так у тебя звучало, точно совершенно.

Какое-то время они молчали, каждый был занят своим делом. Потом Рик сказал:

– Не могу сказать, что ревную. Просто озабочен. Этот тип, художник этот. От всего, что ты о нем говоришь, как-то, ну, гадко становится.

– Он просто мой портрет делает. Всегда с уважением, всегда тревожится, как бы меня не утомить.

– А у меня всегда ощущение, что в нем что-то не то. Ты говоришь, я без конца про это упоминаю. Да, потому что каждый раз, стоит мне упомянуть, я что-нибудь новое от тебя слышу, из-за чего думаю: о боже, до чего гадко.

– Что в этом гадкого?

– Во-первых, ты сколько раз была у него в мастерской, четыре? Но он никогда ничего тебе не показывает. Ни набросков, ничего. Фотографирует крупным планом – вот и все, кажется. Одну часть тебя, другую часть тебя. Художники так работают разве?

– Он предпочитает фото, потому что так я не утомляюсь, не сижу по старинке часами в неподвижности. Так я каждый раз у него двадцать минут максимум. Фотографирует меня поэтапно, как ему нужно. И мама всегда рядом. По-твоему, что, моя мама могла бы нанять какого-нибудь извращенца писать мой портрет?

Рик не отвечал. Тогда Джози продолжила:

– Я думаю, тут у тебя не без ревности, Рикки. Но знаешь, я вообще-то не против. Показывает, что отношение у тебя правильное. Ты ведешь себя как защитник. Показывает, что ты думаешь про наш план. Так что не беспокойся.

– Я не беспокоюсь. Нелепое какое-то обвинение.

– Это не обвинение. Я же не говорю, что тут сексуальное что-нибудь. Я говорю, что этот портрет – он просто часть большого, широкого мира, и ты беспокоишься, что он может нам помешать. Когда я сказала, что ты, может быть, ревнуешь, я только это имела в виду.

– Теперь понятно.

Их «план», хоть они о нем часто упоминали, редко обсуждался в деталях. Однако именно на этой – тоже благодушной – стадии посещений я начала соединять их разрозненные замечания в нечто цельное. Мне стало ясно, что это не какой-то тщательно разработанный план, а скорее неопределенная надежда на будущее. Я осознала, кроме того, значение этого плана для моих собственных задач: даже если Мама, Помощница Мелания и я сможем оставаться около Джози на всех этапах будущего, без плана она все равно, может быть, не сумеет уберечься от одиночества.

* * *

Затем настала пора, когда игра в пузыри уже не рождала смеха, а приносила вместо него страх и неизвестность. По моему сегодняшнему разумению, это была третья и последняя стадия посещений Рика в то время.

Мне трудно сейчас определить, в какой из его приходов настроение начало меняться. На прежних стадиях Джози часто специально рисовала то, что возвращало забавные или счастливые события, происходившие с ними обоими. Это была одна из причин, по которым Рик мог наполнять пузыри словами быстро и почти без колебаний. Но теперь, когда к нему прилетали листы, он все чаще реагировал иначе. Нередко долго смотрел на рисунок, вздыхал или хмурился. А когда затем принимался писать, делал это медленно и сосредоточенно, во многих случаях не отзывался на слова Джози, пока не заканчивал. А реакцию Джози, когда Рик возвращал ей лист, стало трудно предсказать. Иной раз она рассматривала его ничего не выражающими глазами, а потом молча клала в свою постель. А иногда кидала заполненный лист обратно на пол, теперь уже куда Рик не мог дотянуться.

Время от времени былое настроение возвращалось, и они принимались смеяться или спорить на дружеский лад. Но все чаще либо рисунок Джози, либо вписанные Риком слова порождали обмен недобрыми высказываниями. И все-таки обычно к концу получаса, когда Помощница Мелания подавала голос, уютная атмосфера восстанавливалась.

* * *

Однажды Рик протянул руку, поднял с пола лист, внимательно на него посмотрел и положил свой острый карандаш. Он продолжал смотреть на картинку, пока наконец Джози, заметив это с кровати, не перестала рисовать.

– Что-нибудь не так, Рикки?

– Гм-м. Просто сижу и думаю, кто это такие могут быть.

– Которые?

– Эти, вокруг нее. Инопланетяне, надо полагать? Что-то у них такое вместо головы – чуть ли не глаз гигантский. Прости, если я не то усмотрел.

– Нет, ты, в общем, то усмотрел. – В ее голосе был какой-то холод, а еще в нем слышался маленький страх. – По крайней мере, ну, отчасти. Нет, не инопланетяне. Они просто… то, что они есть.

– Хорошо. Допустим, глазное племя. Но что немного тревожит – это как они все на нее пялятся.

– Чем тревожит?

Позади меня длилось и длилось молчание, и Рик, отраженный в окне, все смотрел и смотрел на рисунок.

– Так чем же это тревожит? – снова спросила Джози.

– Не знаю точно. И к тому же ты огромный пузырь для нее сделала. Вот и не знаю, что в нем написать.

– Напиши, что она, по-твоему, думает. Как всегда пишешь.

Опять наступила тишина. Из-за Солнца на стекле мне трудно было видеть, что в нем отражалось, и я испытывала побуждение повернуться, хотя это могло помешать уединению. Но раньше, чем я успела бы, Рик сказал:

– Уж очень гадкие эти глаза у них. И самое-то гадкое что. У нее такой вид, будто она хочет, чтобы они на нее пялились.

– Рик, ну ты что, спятил? С какой стати она бы этого захотела?

– Не знаю. Тебе виднее. Сама мне скажи.

– Ну как это – сама скажи? – Голос Джози стал раздраженным. – Кто слова должен вписывать?

– Она наполовину улыбается. Как будто довольна где-то внутри себя.

– Нет, Рикки, ничего подобного. Не сходи с ума.

– Извини. Я, должно быть, неверно истолковываю.

– Вот именно. Так что давай поторопись, впиши, что она думает. А то я уже следующий почти закончила. Рик! Ты здесь?

– Я, наверное, этот пропущу.

– Да брось ты, ладно тебе!

Солнце спряталось теперь, и я увидела в стекле, как Рик мягко отправляет лист на пол, в сторону кровати Джози, к другим наброскам, которые там скапливались и лежали как попало.

– Я разочарована, Рик.

– Тогда не рисуй больше такого.

Опять тишина. Я видела Джози на кровати, она притворилась, будто поглощена новым рисунком. Рик, отраженный в стекле, был теперь не очень хорошо виден, но я знала, что он сидит совсем неподвижно, прислонясь к современному гардеробу, и смотрит мимо меня в заднее окно.

* * *

Когда Рик уходил, Джози обычно была уставшая и, уронив свои острые карандаши, альбом и вырванные листы на пол, поворачивалась на живот и отдыхала. Тогда я сходила с Дивана С Пуговками, чтобы собрать все рассыпанное по полу, и получала возможность увидеть, что они обсуждали.

Джози, хоть и лежала щекой на подушке, не спала, и часто она продолжала высказываться о чем-нибудь с закрытыми глазами. Так что она вполне сознавала, что я, собирая рисунки, смотрю на них, и явно была не против. Судя по всему, хотела даже, чтобы я увидела их все до единого.

Однажды, занимаясь этой уборкой, я подобрала лист и, хоть и взглянула на него только бегло, сразу поняла, что два главных персонажа на нем – это Мисси и длиннорукая девочка, которые приходили на социализацию. Кое-какие неточности, конечно, Джози допустила, но ее намерение было очевидно. Сестер она изобразила на первом плане рисунка, их лица сделала недобрыми, а вокруг толпились другие лица, более схематично нарисованные. Деталей обстановки она не включила, но я знала, что дело происходит в Открытой Планировке. И если бы не большой пузырь над маленьким, лишенным каких-либо черт существом, втиснутым в промежуток между сестрами, это существо легко было бы не заметить. В отличие от Нарисованной Мисси и Нарисованной Длиннорукой Девочки, оно не имело обычных человеческих признаков – таких как лицо, плечи, руки – и больше напоминало одну из водяных клякс, какие образовывались на поверхности Островка у раковины. В сущности, если бы не пузырь сверху, прохожий мог бы даже и не догадаться, что тут подразумевается некая личность. Сестры не обращали на Водяную Кляксу ровно никакого внимания, несмотря на ее близость. Внутри пузыря Рик написал: «Этим умным и стильным я кажусь чем-то неоформленным. Но это не так. Просто я своей формы не показываю. Кому надо, чтобы они ее видели?»

Хотя я смотрела на лист всего секунду, Джози знала, что я восприняла рисунок и надпись, и она спросила меня с кровати сонным голосом:

– Тебе не кажется, что он странную вещь написал?

Я издала короткий смешок и продолжила уборку, а она спрашивала дальше:

– По-твоему, он думает, что я его имела в виду? Что этот малыш между двумя противными – он? Тебе кажется, он поэтому так в пузыре написал?

– Это возможно.

– Возможно, но ты считаешь по-другому. Да, Клара? – Потом она сказала: – Клара, ты слушаешь? Ну же. Давай обсудим.

– Мне кажется более вероятным, что, по его мнению, маленькая персона – это Джози.

Она ничего больше не говорила, пока я раскладывала листы по стопкам и клала их к предыдущим под туалетный столик. Я подумала, что она заснула, но вдруг она спросила:

– Почему ты так говоришь?

– Это только мое предположение. Я думаю, Рик посчитал, что маленькая персона – Джози. И мне представляется, что Рик старался проявить доброту.

– Доброту? Где тут доброта?

– Мне думается, Рик тревожится из-за Джози. Из-за того, что она иногда изменчивая, разная в разных ситуациях. Но на этой картинке Рик проявляет доброту. Он как бы говорит: Джози умно поступает, она защищает себя, а на самом деле не меняется.

– Если я иногда хочу вести себя по-другому, что в этом такого? Кому хочется все время быть одним и тем же? В Рике то плохо, что он вечно пускается в обвинения, когда я в чем-нибудь не такая, как ему нравится. Все дело в том, что он не желает видеть меня другой, чем я была, когда мы были маленькие.

– Мне не кажется, что Рик настроен именно так.

– Тогда что все это значит? Вся эта фигня насчет формы и неоформленности. Что тут доброго, не понимаю. Это его проблема. Он не хочет взрослеть. По крайней мере, мама его этого не хочет, а он соглашается. Идея в том, чтобы он так вечно и жил с мамой. И как это будет помогать нашему плану? Стоит мне только крохотную попытку сделать повзрослеть, и он тут же куксится.

Я ничего на это не ответила, и Джози продолжала лежать с закрытыми глазами. Потом все-таки уснула, но перед этим тихо сказала:

– Может быть. Может быть, он и правда по доброте.

Мне было интересно, упомянет ли Джози об этом рисунке – и о словах в пузыре, – когда Рик придет в другой раз. Но она не упомянула, и я поняла, что это у них своего рода правило: никогда не затевать прямого разговора ни о рисунке, ни о надписи внутри пузыря, когда лист окончен. Может быть, это было необходимо, чтобы они могли рисовать и писать свободно. И все равно, как я уже сказала, мне с самого начала представлялось, что их игра в пузыри несет в себе опасность, и она-то и стала причиной того, что тридцатиминутные посещения Рика разом прекратились.

* * *

Хотя день был дождливый, Солнечные фигуры слабо, но проникали в спальню. Перед тем прошла череда довольно непринужденных получасовых встреч, и в тот день настроение тоже было вполне благодушное. Потом, через двадцать минут после его прихода – они опять играли в пузыри, – Джози подала голос с кровати:

– Что там у тебя такое? До сих пор не дописал?

– Я еще думаю.

– Рикки, идея в том, чтобы ты не думал. Чтобы писал первое, что приходит в голову.

– Согласен. Но над этим листом мне надо помозговать.

– Почему? Что в нем такого особенного? Поторопись. Я уже заканчиваю следующий.

В оконном стекле я видела Рика на его обычном месте на полу, колени подтянуты, чтобы на них мог лежать рисунок, обе руки опущены по бокам. Он уставился на лист бумаги перед ним с озадаченным лицом. Спустя какое-то время, не переставая рисовать, Джози сказала:

– Ты знаешь, я давно хотела спросить. Почему твоя мама больше не водит машину? Ведь она все еще у вас, правда?

– С тех пор как последний раз заводили мотор, прошли годы. Но стоять стоит в гараже. Может быть, когда получу права, проверю, на что она годится.

– Твоя мама боится несчастных случаев?

– Джози, мы уже это обсуждали.

– Да, но я не помню. Ей стало страшно водить?

– Да, вроде того.

– Моя мама – обратный случай. Ездит намного быстрей, чем следовало бы. – Рик никак на это не отозвался, и Джози спросила: – Рикки, ну когда же ты наконец напишешь?

– Сейчас, сейчас. Дай мне еще минуту.

– Не водит – это одно. Но почему твоя мама не хочет иметь друзей?

– У нее есть друзья. Эта миссис Риверс постоянно к ней приходит. И с твоей мамой она дружит ведь.

– Я не об этом. Два-три индивидуальных друга – они у каждого могут быть. Но твоя мама, она живет не общественно. У моей мамы тоже друзей не так много. Но она живет общественно.

– Общественно? Странновато звучит. Что это значит?

– Это значит, входишь в магазин или садишься в такси, и к тебе относятся серьезно. Хорошо с тобой обращаются. Жить общественно. Ведь это важно, согласись. Общество.

– Слушай, Джози, ты же знаешь, моя мама не всегда в полном порядке. Не то чтобы она решение такое приняла.

– Но кое-какие решения она принимает, правда? Например, она приняла одно решение насчет тебя. Тогда.

– Не понимаю, зачем нам это обсуждать.

– Знаешь, Рикки, что я думаю? Останови меня, если это несправедливо. Я думаю, твоя мама потому отказалась, потому оставила тебя так, что хотела держать тебя при себе. А сейчас поздно уже.

– Не могу понять, зачем нам это обсуждать. И какая вообще разница? Кому оно нужно, твое общество? Все это не должно ничему мешать.

– Мешает, Рикки, и еще как. Нашему плану, например, мешает.

– Слушай, я делаю все, что могу…

– Нет, Рикки, ты не все делаешь, что можешь. Ты много говоришь про наш план, но делаешь-то ты что ради него? С каждым днем мы становимся старше, возникает одно, другое, третье. Я прилагаю все усилия, но не ты, Рик.

– Что я, по-твоему, должен делать и не делаю? Чаще должен ходить на эту твою социализацию?

– По крайней мере, ты мог бы больше стараться. Как мы говорили. Усердней заниматься. С прицелом на Атлас Брукингс.

– Что толку рассуждать про Атлас Брукингс? У меня нет ни малейшего шанса.

– У тебя, безусловно, он есть, Рикки. Ты же умный. Даже моя мама говорит, что у тебя есть шанс.

– Теоретический. Атлас Брукингс может сколько угодно этим хвастаться, но они берут меньше двух процентов. Всего-навсего. Прием нефорсированных у них в пределах двух процентов.

– Но ты же умней всех других нефорсированных, которые пытаются поступить. Так почему не хочешь попробовать? Я тебе скажу почему. Потому что твоя мама желает, чтобы ты вечно был при ней. Она не хочет, чтобы ты от нее оторвался и стал нормальным взрослым. Так, у тебя что, до сих пор не готово? Я уже новый нарисовала.

Рик молчал, глядя на картинку. Джози вопреки тому, о чем объявила, продолжала что-то дорисовывать.

– Так или иначе, – сказала она, – как это, по-твоему, должно работать? В смысле, наш план. Как он будет работать, если я живу общественно, а ты нет? Моя мама слишком быстро ездит. Но по крайней мере у нее есть храбрость. С моей сестрой Сал все пошло не так, но даже после этого она нашла в себе храбрость и повторила это со мной. Тут храбрость нужна, правда же?

Рик внезапно наклонился вперед и принялся писать на листе. Он часто, когда писал, подкладывал журнал, но сейчас, я видела, бумага лежала у него на бедре и начала мяться. Но он продолжал быстро писать, а кончив, уронил острый карандаш на пол и встал. Лист он не подал Джози, а кинул в сторону кровати, так что он упал на одеяло. Затем Рик двинулся к выходу, переступая назад, и все время он смотрел на Джози большими глазами, где были и злость, и страх.

Джози, удивленная, повернулась к нему. Потом положила свой острый карандаш и потянулась к листу. Долго смотрела на него ничего не выражающими глазами, а Рик глядел на нее от двери.

– Поверить не могу, что ты это написал, – сказала она наконец. – Почему?

Я повернулась на Диване С Пуговками, придя к выводу, что напряжение достигло уровня, при котором полное уединение уже нельзя считать оправданным. Вероятно, Рик забыл о моем присутствии, и мое движение, кажется, застало его врасплох. На секунду его взгляд, все еще полный страха и злости, метнулся ко мне, а затем, не сказав ни слова, он вышел из комнаты. Нам слышны были его шаги по лестнице.

Когда хлопнула входная дверь, Джози зевнула, сбросила все с кровати и перевернулась на живот, как будто это посещение закончилось как обычно.

– Так устаешь от него иногда, – сказала она в подушку.

Я сошла с Дивана С Пуговками и начала прибираться. Глаза Джози оставались закрытыми, и она ничего больше не говорила, но я знала, что она не спит. Прибираясь, я, естественно, взглянула на лист, из-за которого возникло напряжение.

Как я и ожидала, на нем были изображены Джози и Рик. Неточностей хватало, но сходство было достаточным, чтобы сомнений не возникало. Нарисованная Джози и Нарисованный Рик парили в небе; деревья, дороги и дома далеко внизу были уменьшены до миниатюрных размеров. За двумя фигурами подростков, в другой части неба, семерка птиц летела клином. Нарисованная Джози держала в поднятых руках намного более крупную птицу, протягивая ее Нарисованному Рику как особый дар. Нарисованная Джози улыбалась широкой улыбкой, а лицо Нарисованного Рика было изумленно-радостным.

Пузыря для Нарисованного Рика на рисунке не было – только для мыслей Нарисованной Джози, и внутри его Рик написал:

«Я бы хотела выходить из дома, гулять, бегать, кататься на скейтборде и плавать в озерах. Но я не могу, потому что у моей мамы есть ее Храбрость. Так что вместо этого я лежу в постели и болею. Я рада этому. Действительно рада».

Я вложила рисунок в стопку, которую собирала в руках, так, чтобы он был подальше от верха. Джози молчала и не шевелилась, глаз не открывала, но мне понятно было, что она не спит. До Морганс-Фолс я, наверное, заговорила бы с ней в такую минуту, и Джози отозвалась бы искренне. Но сейчас между нами все было не вполне так, как раньше, и я решила промолчать. Я пошла к туалетному столику, наклонилась и положила новую стопку под него, к предыдущим.

* * *

Рик не пришел ни на следующий день, ни через день. Когда Помощница Мелания спросила: «Где парень делся? Больной?» – Джози пожала плечами и ничего не ответила.

Дни шли дальше, Рик так и не появлялся, и Джози сделалась тихая, ее сигналы стали не подпускающими. Она не перестала рисовать в постели, но без Рика и игры в пузыри ее энтузиазма хватало ненадолго, и часто она бросала незаконченные рисунки на пол, вытягивалась на кровати и принималась смотреть в потолок.

Как-то раз днем, когда она так лежала, я сказала ей:

– Если хочешь, Джози, мы могли бы с тобой поиграть в пузыри. Если Джози будет рисовать, я бы постаралась придумать подходящие слова.

Она продолжала смотреть в пустой воздух. Потом повернулась и сказала:

– Знаешь, нет. Ничего не выйдет. Я не против, когда ты тут слушаешь. Но вместо Рика ты играть не можешь. Ну просто никак.

– Понимаю. Прошу прощения. Напрасно я предложила…

– Да. Напрасно.

День проходил за днем без посещений Рика, и Джози впала в сонное состояние, меня беспокоило, что она опять слабеет. Мне подумалось, что сейчас самое подходящее время, чтобы Солнце оказало ей Свою особую помощь, и всякий раз, когда Его фигура в спальне внезапно менялась или когда Оно вспыхивало в небе, прорвав пелену туч, я смотрела во все глаза. Но хотя Оно продолжало неизменно посылать Свое обычное питание, особая помощь не приходила.

* * *

Однажды утром я вернулась в спальню, отнеся вниз ее поднос с остатками завтрака, и увидела, что она сидит, прислонясь к подушкам, и усердно рисует – вдруг возникло что-то похожее на ее прежний энтузиазм. Выражение лица было серьезное, какого я у нее раньше во время рисования не замечала, и, когда я с ней заговорила, она не ответила. В какой-то момент, когда я, прибираясь в комнате, приблизилась к кровати, она изменила позу так, чтобы я не бросила взгляд даже на часть листа.

Потом она вырвала лист, смяла его в плотный комок и засунула внутрь пододеяльника между собой и стеной. После этого начала новый рисунок, глаза – большие и напряженные. Я сидела на Диване С Пуговками, на этот раз лицом к ней, чтобы она знала, что я готова разговаривать, как только ей захочется.

Она рисовала почти час, а потом, положив острый карандаш, некоторое время рассматривала лист.

– Клара! Видишь там, внизу, левый нижний ящик? Достань мне, пожалуйста, оттуда конверт. Там есть большие, пухлые такие.

Присев перед ящиком, я увидела, что Джози опять взяла свой острый карандаш, и по движению карандаша я поняла, что она теперь не рисует, а пишет. Затем она сложила рисунок вдвое, проложив половинки чистой бумагой, чтобы не смазывалось, взяла у меня конверт с мягкой прослойкой и аккуратно поместила туда сложенный лист. Отлепив узкую бумажную полоску, заклеила конверт, сжала пальцами край и провела ими вдоль него для верности.

– Дело сделано, я рада, – сказала она, вертя конверт в руках, как будто это давало ей уют. Но, когда я начала отходить от кровати, она вдруг протянула его мне. – Положи, пожалуйста, в тот же ящик, откуда взяла. В левый нижний.

– Конечно, сейчас. – Я взяла у нее конверт, но не пошла с ним тут же к ящику. Я стояла с конвертом посреди комнаты и смотрела на Джози. – Мне думается, этот рисунок будет особым подарком Рику от Джози.

– Почему ты так думаешь?

– Это просто моя догадка.

– Что ж, ты правильно угадала. Это для Рика. Когда он придет в следующий раз.

Она молча смотрела на меня, и я не знала – то ли ей просто не терпится, чтобы я убрала конверт в ящик, как она попросила, то ли она ждет от меня еще каких-то слов про Рика и его посещения. Наконец я сказала:

– Может быть, он скоро придет опять.

– Может быть. Но пока что-то не похоже.

– Я думаю, Рик будет рад увидеть этот рисунок. Он увидит, что Джози приложила особые старания.

– Никаких особых стараний я не прикладывала. – Она метнула в меня сердитый взгляд. – Мне стало скучно, я взяла и нарисовала. Вот и все. Но ты права. Это для Рика. Проблема в том, что ему надо сюда прийти, чтобы его получить. А он не приходит.

Она продолжала на меня смотреть. А я по-прежнему стояла посреди комнаты.

– Джози, – сказала я немного погодя. – Если ты хочешь, я могу отнести ему твой рисунок.

Ее глаза стали удивленными и в то же время взволнованными.

– Ты хочешь сказать – прямо ему домой?

– Да. Ведь он живет совсем рядом, в соседнем доме.

– Пожалуй, не так уж странно будет, если ты ему отнесешь. У других ИД и ИП без конца ходят с поручениями, правда же?

– Я с радостью схожу. Мне думается, я сумею найти правильную тропу к его дому.

– А сегодня ты бы пошла? Перед ланчем?

– В любое время, когда Джози скажет. Если хочешь, я могу сходить к нему прямо сейчас.

– По-твоему, это хорошая идея?

Я подняла пухлый конверт чуть повыше.

– Я бы очень хотела отнести Рику рисунок Джози. Мне было бы полезно исследовать окрестности. И если Рик получит этот особый рисунок, он, может быть, простит Джози и опять станет ее лучшим другом.

– Что значит «простит»? Это мне его прощать. Ты глупую вещь сказала, Клара. Нет, не думаю, что мне хочется, чтобы ты сейчас ему отнесла.

– Прошу прощения. Я ошиблась. Я пока еще не понимаю, по каким правилам люди прощают. Но все равно, я считаю, будет правильно отнести ему рисунок. Я думаю, ему понравится.

Злость сошла с ее лица.

– Хорошо. Иди. Неси ему. – Я повернулась, чтобы идти, и она тихо добавила: – Наверно, ты права. Пожалуй, и правда ему надо простить меня.

– Я отнесу ему конверт, и посмотрим, как он поступит.

– Хорошо. – Потом она улыбнулась. – Если он невежливо себя поведет, просто порви рисунок, ладно?

Ее улыбка была почти такая же, как улыбки до Морганс-Фолс. Я улыбнулась в ответ:

– Надеюсь, что этого делать не придется.

Она упала обратно на подушку в шутливой манере.

– Ладно, иди. Мне сейчас надо отдохнуть.

Но, когда я выходила из спальни, прижав к себе пухлый конверт, она внезапно окликнула меня:

– Клара!

– Да?

– Скукотища, должно быть, правда же? Жить тут с больной девчонкой.

Она улыбалась, но под улыбкой я увидела боязнь.

– С Джози никогда не бывает скучно.

– Ты столько времени меня ждала в магазине. Наверняка жалеешь сейчас, что не досталась кому-нибудь другому.

– Я никогда об этом не жалела. Я хотела быть у Джози, быть ее ИП. И это сбылось.

– Да, но… – Она усмехнулась печальной усмешкой. – Это было до того, как ты сюда попала. Я тебе обещала, что у меня будет здорово.

– Я очень счастлива здесь. Мне ничего другого не хочется, только быть у Джози.

– Если я поправлюсь, мы сможем часто где-нибудь бывать. В город поедем, познакомишься там с моим папой. Может быть, он свозит нас в другие города.

– Это возможности на будущее. Но Джози должна знать. О лучшем доме, чем этот, я и мечтать не могла. И о лучшем подростке, чем Джози. Я так рада, что подождала. Что Администратор разрешила мне подождать.

Джози обдумала это. А когда потом улыбнулась, то улыбкой, полной доброты, уже без страха под ней.

– Значит, мы подруги, да? Лучшие подруги.

– Ну конечно.

– Хорошо. Ладно. Так, значит, помни. Не терпеть от Рика никакой гадости.

Я тоже улыбнулась тогда и приподняла пухлый конверт, показывая, что хорошо о нем позабочусь.

* * *

Помощница Мелания ничего не имела против того, чтобы я отправилась с поручением в дом Рика одна. Тем не менее пока я шла по рассыпанным камешкам к калитке-раме, она наблюдала за мной от входной двери и вернулась в дом только когда я вышла в первое поле.

Я двигалась по дикой тропе, и земля скоро сделалась труднопредсказуемой, за жестким шагом часто сразу следовал мягкий. Трава доходила мне до плеч, и пришла боязнь, что я собьюсь с пути. Но эта часть поля была разделена на упорядоченные секции, и, переходя из одной секции в другую, я отчетливо видела те, что чередой выстроились впереди. Хуже было то, что трава часто нависала над тропой то справа, то слева, но я и с этим вскоре научилась справляться, выставив вперед руку. Если бы обе руки были свободны, я перемещалась бы еще быстрее, но в одной я держала конверт Джози и, конечно, не могла подвергать его риску. Потом высокая трава кончилась, и передо мной возник дом Рика.

Уже и раньше, глядя на него с расстояния, я определила, что он ниже классом, чем дом Джози. Теперь я видела, что многие его доски, в прошлом выкрашенные в белый цвет, стали серыми, кое-где даже коричневыми, и что три из окон этого дома – темные прямоугольники без занавесок и жалюзи. Я поднялась по ступенькам из досок, гнувшихся под моей тяжестью, на помост, сделанный тоже из таких досок, которые тут неплотно прилегали друг к другу, так что сквозь щели была видна глинистая земля. У входной двери, сдвинутый в сторону, стоял холодильник беззащитной спиной ко всем проходящим, и я увидела пауков, которые устроили себе жилища среди сложно соединенных металлических частей. Я помедлила, рассматривая их нежную паутину, и тут дверь распахнулась – хотя я не нажимала ни на какую кнопку – и на помост вышел Рик.

– Прошу прощения, – быстро сказала я. – Я не хотела нарушать уединение. Я пришла, потому что мне поручено кое-что важное.

Он не выглядел рассерженным, но ничего не говорил и продолжал смотреть на меня.

– ИД и ИП часто выполняют важные поручения, – сказала я. – Джози послала меня вот с этим. – Я приподняла конверт.

В лице Рика вдруг возникло волнение, потом исчезло.

– Тогда хорошо, что ты пришла, – сказал он.

Может быть, он ожидал, что я просто отдам ему конверт и уйду. Но я предвидела такую возможность и не сделала передающего движения. Мы продолжали стоять лицом друг к другу на досках, через щели дул ветер.