Налетевший ветер зашелестел бамбуком, пламя свечи запрыгало. Я сказала: иногда мне снится папа, но у него твое лицо. Он говорит с твоими интонациями и даже молчит похоже. Может, всему виной долгая разлука и я уже не помню, каким он был. Или память постепенно слила вас в одно целое. Наверное, теперь я смогу снова вас разделить. Он горько усмехнулся: надеюсь, после этого у тебя останутся ко мне хоть какие-то чувства. Цзяци, позвал он меня, будто сквозь сон. Можно тебя обнять? Я шла к нему и понимала, что меня качает. Новость подействовала не сразу, то ли вино дало такую отсрочку, то ли что-то еще. Он обнял меня, и я спрятала лицо у него на груди. Сердце Инь Чжэна глухо билось в мои барабанные перепонки. А потом все звуки постепенно смолкли. Осталась только тишина, теплый и влажный воздух. Накатила усталость, я как будто прошла огромный путь и могла наконец остановиться. На секунду мне даже показалось, что я заснула. Я видела, как в черном небе распускаются и гаснут фейерверки. Потом открыла глаза и подняла к нему лицо. Уверена, он плакал. Я поцеловала его в губы. Он ответил. Когда я отстранилась, его руки соскользнули, повисли вдоль тела. Теперь я знала: отсрочку дало не вино, а само время. Спустя пару минут мы снова посмотрели друг на друга. Начинало светать, где-то наверху послышался птичий щебет.

Нагревавшийся воздух пах летней сухостью. Свеча в стакане еще горела, и ее огонек напоминал затихающий голос, который продолжает свой грустный рассказ. Я слышала себя словно сквозь толщу времени, как будто другая я ведет разговор с другим Инь Чжэном. Все эти годы я хотела выяснить, каким человеком был мой папа, и чем больше я узнавала, тем сильнее расплывался его образ, каждый новый шаг к нему был прощанием.

Мы вышли из бара. Улица была тиха, проезжая часть как будто расширилась, и влажный асфальт отливал на солнце стальным блеском. На прощанье он сказал:

– Наверное, в моей жизни больше не будет таких важных ночей. Прощай, Цзяци.

Когда я вернулась домой, Тан Хуэй крепко спал. Я долго сидела на краю кровати и ждала, пока он проснется, но потом сдалась и легла. Проснувшись, услышала раскаты грома – за окном шел дождь. Стоя ко мне спиной, Тан Хуэй доставал вещи из шкафа. Я взяла с тумбочки будильник, был уже час дня. Возле будильника лежала моя сумка, а рядом с сумкой – сборник стихов Инь Чжэна.

Я подошла к Тан Хуэю:

– Прости меня. Но ничего не было.

– Я не рылся в твоих вещах, – сказал Тан Хуэй. – Сумка упала, все рассыпалось по полу. Да какая разница. Я должен держать слово. – Он открыл комод, достал оттуда свитер. Из ящика выпал нафталиновый шарик, резкий запах выветрился, разлетелся по ушедшим будням, но мы так его и не выбрасывали. Тан Хуэй подобрал шарик и швырнул в мусорную корзину.

– Ты ведь говорил, что никогда меня не оставишь. А теперь отказываешься от своих слов, – тихо сказала я.

– Да. Отказываюсь. Пока не поздно. Ведь еще не поздно? Даже не знаю.

– Я так и знала, что ты от них откажешься.

– Да, ты знала. Я верю тебе, вчера ночью ничего не было. Но и этого слишком много. Даже хорошо, что ты видишь во всем только темную сторону, теперь наш разрыв не стал для тебя неожиданностью.

Он застегнул чемодан и поставил его у стены.

– Что, историй о папе больше не осталось и ты решила обойти старых знакомых по второму кругу?

– Нет. С сегодняшнего дня с этим покончено.

– Только рядом с ними ты по-настоящему оживаешь, да? А в остальное время чувствуешь себя мертвой и бесполезной?

– Не надо, прошу тебя. Все уже в прошлом, Тан Хуэй.

– Ли Цзяци, хочешь узнать, что я думаю о твоей жизни? Ты мечтаешь вклиниться в чужое прошлое, чтобы найти там убежище от страха и беспомощности, которые охватывают тебя при столкновении с реальной жизнью. Ты не видишь ценности собственного существования и убегаешь от реальности во времена, когда жил твой папа, паразитируешь на гнойниках и язвах того поколения, точно стервятник, клюющий падаль. Ты обходишь так называемых очевидцев, блуждаешь по руинам прошлого, как призрак, пытаясь собрать осколки событий, которые когда-то имели отношение к твоему отцу, составить из этих осколков историю любви между ним и Ван Лухань. Боже, как это трогательно! Вот только ты все это выдумала, нафантазировала, чтобы заполнить чем-то собственную нужду в любви. Ты через слово поминаешь любовь, как будто она всему причиной. Ли Цзяци, ты хоть знаешь, что такое любовь?

Я стояла не шевелясь, ощущая, как холод сочится в тело через подошвы.

– Ничего ты не знаешь. – Он покачал головой, взял зонтик и выкатил чемодан в подъезд. Окно с треском захлопнулось, в комнате снова воцарилась тишина.

– И что такое любовь? Объясни мне! Что такое любовь? – Я выскочила в подъезд и яростно кричала в закрытые двери лифта: – Что такое любовь, объясни!

Потом вернулась в квартиру, захлопнула дверь. Увидев меня, пес попятился к своей подстилке. Я стояла посреди комнаты, в окно рвался стук дождя. Обросший шипами воздух царапал легкие.

И что такое любовь? Что такое любовь? Что такое любовь? Эхо заполнило комнату, как расплодившиеся микробы. Я и минуты не могла там оставаться, стала судорожно собирать вещи, мне хотелось немедленно сбежать. Но что взять с собой? Стаканы и чашки, которые мы вместе выбирали, цветы, которые вместе выращивали, или подушку, которую он подарил мне на день рождения? Полароидные снимки выпали из блокнота и рассыпались по полу, тыча в глаза мгновениями, которые я предпочитала не замечать. Тан Хуэй был единственным человеком, который пытался научить меня любви, но он бросил эту затею и разжал державшую меня руку. Я почувствовала, как становлюсь невесомой. И лечу вниз, ниже и ниже, в самую бездну. Я упала на колени, прижала руки к груди. Наверное, никогда еще я не была так близка к пониманию того, что такое любовь.

Я быстро съехала с той квартиры, собаку пристроила, мебель увезла на пригородный склад. Чтобы урезать траты, поселилась у подруги и продолжала писать статьи. Журналы тогда переживали не лучшие времена и один за другим закрывались. Я начала искать работу. Тогда же у меня случилось несколько скоротечных романов. Тем мужчинам я наверняка казалась очень странной. Они растерянно смотрели на меня и спрашивали: чего ты все-таки хочешь?

Потом приехала Пэйсюань, и я перебралась в ее квартиру. Дедушка стал появляться и в наших разговорах, и даже в молчании. Еще два месяца после отъезда Пэйсюань я жила в ее квартире. Часто звонила мама, заговаривала о белом особнячке, звала меня в Цзинань. Их голоса сливались в единый зов, и он с каждым днем звучал все отчетливей. Стало ясно, что маршрут, которым я следовала за отцом, близится к концу. Что я должна вернуться сюда и встретиться с дедушкой.

Правду ли говорил Инь Чжэн, что признание вины очищает душу? Не знаю. Но как бы призрачна ни была надежда, дедушке все равно стоит попытаться. Правда, этот выбор касается только его, здесь не сработает ни принуждение, ни помощь. Поэтому мне остается роль простого очевидца. Я могу только ждать.

Увидев тебя вчера, я вдруг поняла, что конечной точкой моего маршрута была встреча с тобой, а вовсе не с дедушкой. Эта встреча многому положит конец. Но она же станет началом. И после смерти дедушки наша связь не прервется, она останется навсегда и всегда будет такой же близкой. И с сегодняшнего дня она только в наших руках.

Чэн Гун

Скоро рассвет, мне пора отправляться в путь. Мы немало выпили, но впервые за последние годы я чувствую себя таким трезвым. Должен тебя поблагодарить, спасибо за эту встречу, теперь я уеду со спокойной душой. Не знаю, куда меня забросит, может, в жаркий южный город, где вместо тумана каждый день светит палящее солнце, а зной гонит из головы все мысли. Там я начну новую жизнь, ведь еще не слишком поздно? Знаю, ты хочешь спросить, почему я должен уехать. Да, почему? Попробую ответить, этой ночью можно ничего не скрывать.

Пожалуй, придется начать с 2008 года, та осень была очень непростой. Сначала меня бросила Сяо Кэ, потом тетя вышла на пенсию. На самом деле ей давно было пора на покой, но она все не хотела уходить. Работа в больнице значила для нее слишком много, наверное, это было единственное наследство, доставшееся ей от дедушки, и тетя истово берегла свое место в аптеке, как берегла бы родовое имение. Руководство больницы провело с ней несколько бесед, потом их терпение лопнуло, и ее принудительно отправили на покой. Каждое утро ровно в восемь аккуратно одетая и причесанная тетя садилась на диван и принималась смотреть в одну точку. За все годы она ни разу не опоздала на службу, была пунктуальна, как звонарь на колокольне. Помнила, как расставлены лекарства по полкам, могла с закрытыми глазами отыскать нужный пузырек. Чтобы не утратить этот навык, дома она постоянно тренировалась. Где стоит амоксициллин? Что там слева? Я забыла, забыла! Тетя рыдала и в панике расхаживала по комнате, потом хваталась за швабру и долго оттирала пол. А я уже несколько месяцев сидел без работы. Сытый по горло выходками безмозглого самонадеянного начальника, я ушел из рекламного агентства и решил открыть свое дело. У меня имелась пара неплохих идей, я составил подробный бизнес-план, разослал его инвесторам, но ответа не получил. Сбережения заканчивались, я говорил себе, что должен найти работу, но по-прежнему целые дни просиживал дома, растерянно переглядываясь с тетей. Тяжелее всего было по вечерам, когда начинало темнеть, в это время я всегда старался сбежать из дома, отговорившись попойкой с друзьями. На самом деле я даже из подъезда не выходил, просто поднимался на третий этаж. В квартире, где раньше жила Сяо Кэ, меня поджидала Шаша.

Пора рассказать о нас с Шашей. После эпидемии атипичной пневмонии и выписки из стационара я снова стал повсюду на нее натыкаться. Каждую субботу приезжал домой из общежития и видел ее у ворот Наньюаня. Но Шаша теперь не притворялась, будто оказалась там случайно, а смело шагала мне навстречу: вот и ты! Голодный? С собой у нее всегда был пестрый пластиковый пакет, Шаша шла за мной до самого подъезда, совала в руки пакет и убегала. Внутри лежали немыслимой формы печенья, некоторые пригорели и крошились, видимо, она пекла это сама. Я выбрасывал печенье в мусор, вместе с пакетом. Так продолжалось пару месяцев. Потом я несколько недель не показывался дома: тяжело переживал расставание с девушкой, с утра до вечера сидел в общежитии и рубился в игры. Как-то вечером спустился купить еды, вышел на улицу и увидел под фонарем Шашу. Она сказала: ты целый день просидел в общежитии, голодный? И помахала пакетом. На этот раз там были капкейки, я действительно очень проголодался и решил попробовать. Внутри меня ждал комок непропеченного теста, но я слишком торопился и не успел его выплюнуть. Спросил, как она меня нашла, оказалось, Шаша знала, что я учусь в Институте журналистики, пошла в деканат и выяснила, где меня искать. Я сказал: а ты не промах. Она ответила: я дала той женщине из деканата два капкейка, вообще-то их было восемь. Я решил поговорить с ней, но у общежития всегда толпилось много народу, однокурсники могли увидеть Шашу и подумать, что это моя новая девушка. Поэтому я повел ее в забегаловку за кампусом, заказал пиво и мясо на шампурах. Говорю: больше сюда не приезжай, у нас с тобой ничего не получится, понимаешь? Она опустила глаза, помолчала немного и сказала: я понимаю, мне тоже кажется, что Ли Цзяци однажды вернется. Я вздохнул: Ли Цзяци здесь ни при чем. Но она тебе нравилась. Я ответил: жизнь длинная, человеку много кто нравится, ты это понимаешь? Она промолчала. А через неделю объявилась снова. Дожидалась меня на том же месте, вручила пакет и ушла. Я даже заглядывать в него не стал, сразу выбросил. Теперь она приезжала почти каждую неделю, иногда содержимое пакета менялось, там мог оказаться шарф или страшненькая шапка. Но печенье и пирожные были непременно, Шашин кулинарный талант часто давал сбои, однако если тесто не выглядело горелым, я относил пакет соседу по комнате, он любил сладкое. Потом у меня появилась новая девушка, как-то раз она тоже пришла встретить меня у общежития, и Шаша увидела, как я беру за руку другую. Она оставила пакет у комендантши, и я несколько дней забывал его забрать, кремовые пирожные успели зарасти плесенью. Но ничего, скоро меня поджидал новый пакет. Шаша по-прежнему приезжала каждую неделю. Однажды она явилась с загипсованной рукой на перевязи. Объяснила, что упала со стремянки, когда расставляла товар. Так я узнал, что она уже целый год работает в супермаркете.

После выпуска я вернулся домой. Теперь Шаша раз в пару дней приходила к воротам Наньюаня и поджидала меня после работы. Потом молча шла за мной до подъезда и отдавала пакет. За это время я успел сменить несколько девушек, Шаша всех их видела. Между нами будто существовала молчаливая договоренность: если я был не один, пусть даже с тетей, Шаша к нам не приближалась. Уволившись, я перестал выходить на улицу по расписанию и какое-то время ее не встречал. Потом Сяо Кэ поселилась в квартире на третьем этаже, однажды я вышел от нее и увидел на лестнице Шашу. Она удивилась, что я спускаюсь с третьего этажа, спросила: ты переехал? Я сказал: нет, но больше не стал ничего объяснять. Уезжал в командировку? Я ответил, что уволился. Вот как, она кивнула и вытащила пакет. Я подумал, что Сяо Кэ может однажды увидеть ее здесь, и сказал Шаше: давай договоримся – встречаемся у входа в наньюаньский магазинчик, каждую субботу в двенадцать часов дня. Больше сюда не приходи. И она в самом деле перестала ходить ко мне домой, но я часто забывал о нашем договоре, а иногда попросту ленился выйти на улицу. Потом умерла бабушка, Сяо Кэ ушла, и я несколько недель не появлялся у магазинчика. Но как-то вечером вышел выбросить мусор, а Шаша тут как тут, выглядывает меня с площадки третьего этажа. Сразу пустилась объяснять: я ждала тебя на улице, но там дождь, пришлось заскочить в подъезд. Она промокла до нитки, с волос лилась вода. Протянула мне пакет, улыбнулась: ну, не буду тебя задерживать, только подожду здесь, пока дождь стихнет. Я закурил, голова немного кружилась со сна, засыпал я тогда на рассвете. Докурил, но все еще медлил уходить, хотелось подышать немного влажным воздухом с улицы. Тем временем дома тетя закончила плакать и взялась скоблить стол. Был понедельник, я собирался пойти на собеседование, но проснулся перед самыми сумерками. Еще одного дня как не бывало. Шаша спросила: ты ел? Тетя могла услышать наш разговор, и я жестом велел ей идти за мной. Мы поднялись на третий этаж, я прислонился к двери и снова закурил. Раньше здесь жила Сяо Кэ, перед дверью лежал коврик, который она купила. Я поддел его ногой, раздался слабый металлический звон. Это был ключ. Увидев, как он серебрится в пыли, я почти почувствовал решимость Сяо Кэ забыть все, что связано с этой квартирой. Хотел пнуть ключ, но почему-то наклонился и подобрал его. А потом услышал, как говорю: может, зайдешь, посидим немного?

Я отпер дверь, и мы зашли в квартиру. Матрас не выглядел таким уж огромным, а мне помнилось, что он занимал едва ли не всю комнату. Натянутая простыня была покрыта толстым слоем пыли, но все равно выглядела белоснежной. Я сел, потом запрокинул голову и медленно растянулся на матрасе. Шаша легла рядом. Дождь барабанил по стеклам, как будто лето вернулось. Глядя в потолок, я протянул руку и расстегнул ее сырую кофту, стиснул грудь. Кожа у Шаши была мокрой от дождя, сосок напоминал заледеневшую шахматную фигурку. Я погрузил пальцы внутрь ее тела, чувствуя льющееся оттуда тепло. Она дрожала, в комнате было холодно, по потолку шла трещина. Тепло становилось гуще, обволакивало пальцы. Я ощутил, как в тело мало-помалу возвращается желание. Набухшая, пылающая, абсолютно бессмысленная, но по-настоящему жадная воля к жизни. Я перевернул ее на живот, вошел сзади и кончил.

С тех пор Шаша каждый вечер поджидала меня на площадке второго этажа, а когда начались холода, я отдал ей ключ Сяо Кэ. Кроме пакетов с печеньем, она приносила пиво – запомнила мою любимую марку и всегда покупала только ее, а если не могла найти нужное пиво в ближайшем супермаркете, отправлялась на поиски в дальние магазины. Иногда пила со мной, но совсем чуть-чуть – боялась, что алкоголь вызовет приступ астмы. Почти каждый день мы занимались любовью. Я допивал пиво, выключал свет и представлял, что лежу на деревянном плоту, а потом входил в ее тело. Сначала я думал, что просто пытаюсь воскресить в памяти времена, когда Сяо Кэ была рядом, пока однажды не понял, что давно одолел этот рубеж и оказался в каком-то новом месте. Не знаю, с чего это началось, но я заметил, что Шаша изменилась, стала более отзывчивой, влажной. За ограниченным темным разумом скрывались талант и пугающая сила. Наверное, именно ограниченность и отсутствие склонности размышлять позволяли ей так глубоко окунаться в собственное тело, улавливая даже мельчайшие оттенки ощущений. Она жадно впитывала все наслаждение до последней капли, старалась растянуть его как можно дольше. Скоро я понял, что она подчинила меня своей воле, она чувствовала ритмы моего тела, знала все его нужды. Пугающий опыт. Поэтому не то в наказание, не то в попытке ее обуздать порой я прибегал к насилию. Но для нее это было скорее наградой, в грубости она находила лишь новое наслаждение. Шаша не знала стыда и самолюбия, и ее бесстрашная натура толкала нас взламывать новые и новые границы.

За всплеском удовольствия всегда приходило опустошение. С вершины я летел в пропасть, это случалось после каждой нашей близости. Я лежал на матрасе, обводя глазами пустую комнату, наблюдая, как эта чужая мне женщина встает, ходит вокруг. Сначала впадал в ступор, а потом осознавал, что продолжаю жить старой жизнью и вырваться из нее невозможно. От этой обреченности хотелось немедленно сбежать обратно в наслаждение, иногда я так и делал и, растеряв последние силы, чувствовал еще большую пустоту. Пытаясь вырваться из замкнутого круга, я решил, что Шаша должна уходить сразу после секса. Случалось, я действительно гнал ее вон. А потом сидел и пил один в пустой квартире. Слой за слоем наползало одиночество, сминало меня под своим весом, тогда я вскакивал, бежал на нетвердых ногах домой и садился за стол напротив тети, заставляя себя говорить с ней и отвечать на ее вопросы. В своей длинной унылой биографии тетя отыскала два вопроса, которые давали пищу для бесконечных размышлений, заполнявших все ее время. Первый: счастливо ли сложилась судьба Сяо Тана? Отсюда вытекал следующий: правильно ли она поступила, отказавшись с ним уехать? Размышляя над этим, тетя начинала досадовать на меня, а если я говорил, что каждый человек о чем-то жалеет в своей жизни, отвечала: лучше полюбуйся, кем ты стал! Дальше следовала ужасная перепалка. А второй вопрос был таким: где сейчас дедушка, жив ли он? Этот вопрос не давал тете покоя, она даже собиралась купить карту и начать обходить квартиры, как в свое время бабушка. Это еще не конец, говорила тетя. Даже если он мертв, я должна отыскать его прах.

Потом я стал приходить домой поздно ночью, когда тетя уже спала. И Шашу больше не прогонял, разрешал ей сидеть рядом, пока я допиваю пиво. Она вытаскивала из рюкзака пакеты с чипсами и медленно их опустошала. Наступила зима, год приближался к концу. Как-то вечером пошел снег, я напился и сидел под окном, прислонившись спиной к батарее. Тепло навевало дремоту, и я приоткрыл окно. На волосы мелкой крошкой посыпались снежинки. В комнате стояла тишина, которую нарушал только мерный хруст картофельных чипсов. По моим щекам текли слезы. Что с тобой? Шаша отложила чипсы, подошла ко мне и опустилась на колени: все хорошо, почему ты плачешь? Слезы неудержимо катились из глаз. Она прижала мою голову к своей груди: не расстраивайся, ведь все хорошо. Шашина грудь пахла прогорклым попкорном. Но я ее не оттолкнул, и мы сидели у окна, пока снег не засыпал мне плечи.

Большой Бинь объявился в начале января. К тому времени мы с ним давно не общались. Сначала он часто звонил из Штатов, рассказывал новости. Он полюбил регби, научился дайвингу, видел в Голливуде Брэда Питта. Я всегда отвечал: это замечательно. Наверное, он ждал от меня более восторженной реакции, звонки становились реже, потом вовсе сошли на нет. В последний раз он звонил больше года назад, сказал, что собирается вернуться в Китай. Это замечательно, ответил я. Он сказал: совсем скоро мы встретимся и отметим мое возвращение. Ты рад? Конечно.

Большой Бинь назначил мне встречу во вращающемся ресторане на крыше отеля “Софитель”. Волосы он теперь гладко зачесывал назад, на носу сидели небольшие очки в круглой оправе, запонки на его манжетах позвякивали о край тарелки. А ты совсем не изменился, сказал Большой Бинь. Я решил, что такая оценка дорогого стоит, большая удача, что перед ужином я успел постричься. Доев горячее, он отложил салфетку, посмотрел на меня и сказал: ты не думал поработать в компании моего отца? Добавил, что окончил магистратуру и вернулся, чтобы взять на себя кое-какие дела в корпорации. Я сказал: значит, ты хочешь мне помочь. Нет, ответил Большой Бинь. Я хочу завоевать этот мир вместе с лучшим другом, ты ведь помнишь наш уговор? Я ответил: помню, спасибо тебе. Он поднял бокал, чокнулся со мной и сказал: я давно ждал этого дня.

Я давно ждал этого дня. Наверное, эти слова должен был сказать я? Большой Бинь никогда не узнает, что на каникулах после первого класса старшей школы я заполнил анкету соискателя в “Фармацевтике Уфу” и получил работу разносчика буклетов. Каждый разносчик отвечал за свой сектор, мы должны были обходить жилые дома, оставляя по буклету у каждой двери. Стояла самая жаркая пора лета, под ярким послеполуденным солнцем я садился на велосипед, груженный толстой кипой буклетов, и ехал в жилые районы на окраине. Сначала бежал вверх, на шестой этаж, потом спускался до первого, ладони быстро становились алыми от дешевой типографской краски. Многие разносчики поднимались только до третьего этажа, а оставшиеся буклеты выбрасывали, но я работал честно. Устав, садился передохнуть на лестнице, читал рекламные слоганы. С каждого буклета на меня смотрел дедушка Большого Биня, в белом традиционном халате он напоминал даоса Чжан Чжэньжэня из романов Цзинь Юна[86]. Я заканчивал работу с заходом солнца, ехал в офис, и менеджер выдавал мне деньги – за каждые сто буклетов я получал восемь юаней. Но я работал вовсе не ради денег, мне просто хотелось проложить свой путь к этой корпорации, стать ее частью, я видел в этом свой первый шаг к настоящему успеху.

В январе я начал работать в “Фармацевтике Уфу” как помощник Большого Биня. За день до выхода на службу я предупредил Шашу: больше не приходи, я устроился на работу. Она потупилась: и как теперь отдавать тебе печенье? Я сказал: ешь сама. В тот день мы не занимались любовью, и к пиву я не притронулся. Выпроводив ее за дверь, прибрался в квартире, выбросил пустые бутылки и пакеты с недоеденными чипсами. Вместе с начатой пачкой презервативов.

Я с головой ушел в работу. Большой Бинь высоко меня ценил, приходил советоваться и по важным вопросам, и по мелочам. Скоро я понял, что “Фармацевтика Уфу” мало похожа на ту волшебную индустриальную империю, которую я помнил. Когда бальзамы и микстуры приелись на рынке, корпорация стала вкладывать деньги наугад, и единственным успешным вложением оказалась недвижимость, прочие инвестиции не окупились. Но самое страшное, “Фармацевтика Уфу” оставалась семейным бизнесом, лишенным внятной структуры, на все должности отец Большого Биня пристраивал родственников и друзей, толковых работников можно было по пальцам пересчитать. Этот гигант был обречен, через пять лет от него ничего не останется, но интуиция нашептывала, что я могу его спасти.

Я спросил Большого Биня: слышал историю об исходе евреев? Ты должен стать Моисеем, провести нас через Красное море. Он спросил, что я имею в виду. Я предложил ему зарегистрировать новую компанию, которая будет специализироваться на разработке оздоровительных продуктов. Большой Бинь даже в ладоши захлопал от радости: ему надоело ходить по струнке и каждый день отчитываться перед отцом и дядей. Я давно это знал, взволнованно говорил он. В тебе есть коммерческая жилка! Мы быстро зарегистрировали новую фирму, все шло как по маслу. Но потом Большой Бинь увлекся телеведущей по имени Ду Хань и потерял интерес к работе. Я слышал, что ведущая немного смахивает на Ли Пэйсюань. В Америке Большой Бинь каждые пару месяцев навещал Пэйсюань, обедал с ней в ресторане недалеко от университета, но так и не спросил, есть ли у нее парень. Снисходительная вежливость Пэйсюань была как непробиваемый щит, не позволявший к ней подступиться. А ведущая, хоть и выглядела недотрогой, вполне отзывалась на его ухаживания. Каждый вечер Большой Бинь с букетом цветов ждал ее у телецентра, потом вез на прогулку и в ресторан. Скоро он стал проводить с ней все время, мог целый день проторчать в студии, пока шла запись. И все дела в компании легли на мои плечи. Я работал без выходных, каждый вечер допоздна задерживался в офисе. Наши продукты один за другим поступали на рынок, получали хорошие отзывы, за год мы добились впечатляющих показателей. Правление было нами довольно, меня повысили до заместителя генерального директора.

На следующий Новый год Большой Бинь и ведущая поженились. Я был шафером. На свадьбе он напился, обнимал меня и плакал: ты мой лучший друг, как же мне повезло иметь такого друга. Заблевал весь пол в туалете, поскользнулся на собственной рвоте и рассек бровь, врачи наложили пять швов. Ко всему прочему, бывший воздыхатель Ду Хань явился на свадьбу и попробовал устроить скандал, охранники вдвоем выволакивали его из зала. Вышла не свадьба, а бардак. Наконец, проводив последних гостей, едва держась на ногах, я вышел из ресторана и увидел на ступеньках Шашу. Она тоже была в списке приглашенных, но я не заметил ее в толпе. Ты уехал из Наньюаня? – спросила Шаша. Я кивнул, остановил подвернувшуюся машину, открыл дверцу и сел. Шаша сунула мне огромный пакет. Такси тронулось, а она все стояла на месте и махала мне вслед. В пакете оказалось восемь банок, заполненных печеньем, точно сухой паек в дальнюю дорогу.

С тех пор как я устроился на работу, Шаша снова взяла обыкновение встречать меня у ворот Наньюаня. Но работал я всегда допоздна, иногда уезжал в командировки, так что ей редко удавалось меня встретить. Потом я снял квартиру недалеко от офиса. Тетя переезжать отказалась, и несколько раз в неделю я ее навещал, обычно по вечерам, Шашу почти не видел. Если бы не эта встреча на свадьбе, я решил бы, что окончательно от нее отделался.

Большой Бинь вернулся из медового месяца, и я немедленно посвятил его в план наших дальнейших действий. Я считал, что мы должны присоединить к себе дочернюю компанию “Фармацевтики Уфу”. Генеральным директором там был двоюродный брат Большого Биня, фирма долгие годы работала в убыток. Всего таких “дочек” было пять, в ближайшие годы я собирался по очереди поглотить их, усилить наши производственные мощности, а потом организовать слияние с материнской компанией. Большой Бинь одобрил мой план, сказал, что “Фармацевтика Уфу” станет тем самым миром, который мы вместе завоюем.

Два месяца я потратил на сбор данных и подготовку материалов, отражавших положение дел в дочерней компании. Кроме того, я доказал, что их продукция дублируется с разработанной нами линейкой, поэтому слияние выглядело логичным и обоснованным. Но на совете директоров Большой Бинь струсил и не представил мои материалы правлению. Сказал: у меня просто рука не поднялась, ведь брата уберут с поста директора, а мы все-таки росли вместе. Я сказал, что братец его тянет корпорацию на дно, “Фармацевтика Уфу” – детище трех поколений твоей семьи, неужели ты не можешь расставить приоритеты? Поколебавшись, Большой Бинь покачал головой: я не хочу никому причинять боль.

Недели через две я пришел утром в офис и обнаружил там Шашу. Она сидела за столом у стены, увидев меня, вскочила на ноги и едва не запнулась о пакет. Секретарша доложила, что это новая сотрудница, которую нанял генеральный директор. Я бросился в свой кабинет и набрал номер Большого Биня. Заспанный голос в трубке спросил, что стряслось. Я сказал: устраивая Шашу, ты не думал поинтересоваться моим мнением? Он ответил: понимаешь, она попросила взять ее на работу, я и согласился. Тогда объясни, какую работу она в состоянии выполнять? Он ответил: пусть мельтешит на подхвате, распечатывает документы, платить ей будем немного. Я сказал: у нас тут не богадельня, это принципиальный вопрос. И повесил трубку. Весь день я почти не выходил из своего кабинета. Но Шаша маячила за стеклянной дверью, то и дело заглядывая внутрь.

Она изменилась, стала как будто проворнее, научилась ладить с людьми. Я вдруг понял, что Шаша вовсе не такая наивная дурочка, какой кажется, что у нее имеется свой расчет.

Большой Бинь объявился ближе к вечеру, вызвал водителя, и мы поехали в ресторанчик, где раньше бывали с Цзыфэном и Шашей. Мы так давно не устраивали дружеских попоек, сказал Большой Бинь. Чокнулся со мной и выпил залпом. Сказал: признаю свою ошибку, я должен был с тобой посоветоваться. Просто не думал, что ты станешь возражать. Подлил мне еще и продолжил: согласен, это действительно противоречит правилам компании. Но мы ведь росли вместе с Шашей, и если ей нужна помощь, как не помочь? Я сказал: да, с теми же мыслями ты нанимал и меня. Большой Бинь подумал немного и сказал: давай так, я ведь могу взять себе помощника? Беру на это место Шашу, платить ей буду из своего кармана. Я ответил: это твой бизнес, тебе решать. Большой Бинь возразил: нет, это наш общий бизнес. Обнял меня за плечи: ладно, не сердись! Давай выпьем!

Тем вечером мы оба изрядно набрались, плохо помню, о чем говорили дальше. На обратном пути лицо обдувало прохладным ветром, я открыл глаза и понял, что сижу в машине Большого Биня, шофер уже отвез его домой. Я прижался к окну, алкогольный жар отступил, в голове прояснилось. За год я вложил в наш бизнес много сил, успел кое-чего добиться. Но все мои успехи оказались замками на песке, достаточно одного решения Большого Биня, чтобы их разрушить. Я понял, что в действительности ничего не контролирую. А на другой день пришел в офис и, разумеется, увидел на столе знакомый пакет. Вскинул голову – Шаша стояла за дверью и улыбалась мне из-за жалюзи.

В воскресенье я встретился с Цзян Фэем. Помнишь, я о нем рассказывал – парнишка, с которым мы много лет назад познакомились в бильярдной, когда я прогуливал уроки. Потом он приходил ко мне в школу, хотел занять денег. Денег я не дал, но он не обиделся, мы постояли немного у школьных ворот, поговорили, и он ушел. После Цзян Фэй еще несколько раз меня навещал, денег больше не просил, мы просто разговаривали или играли в бильярд. Когда я перешел в старшую школу, он на три года исчез. Кажется, попал в колонию для несовершеннолетних за вымогательство. Освободившись, снова меня разыскал, иногда мы выпивали вместе. Он быстро пьянел, принимался рассказывать о своей жизни, говорил, что ссужает деньги под высокий процент, звал меня войти в долю, но я эту тему сворачивал. Пока я сидел без работы, Цзян Фэй пару раз звонил, но я не брал трубку. Мне было немного страшно с ним встречаться, я боялся, что алкоголь расслабит мою волю, я сверну на кривую дорожку и в конце концов стану таким же, как мой отец. Но почему я вообще поддерживал это знакомство, если понимал его опасность? Впервые такой вопрос пришел мне в голову только на пути домой после разговора с Цзян Фэем, а раньше я никогда об этом не задумывался. И в тот день снова выпил и уже не мог разобрать, тянет ли меня вниз некая темная сила или я сам вцепился в эту силу, не желая размыкать объятия. Помню только, что испугался. И без конца повторял Цзян Фэю: ты должен делать все, как я скажу, во всем следовать моим инструкциям, понял?

Мы зарегистрировали новую компанию. Формально руководил всем Цзян Фэй. Как представителя этой новой компании я отправил его на переговоры с поставщиком сырья: Цзян Фэй поможет им получить большой контракт от “Фармацевтики Уфу”, а они откатят нам десять процентов. Дальше в дело вступал я, все контракты в корпорации приходили мне на подпись. Но я затеял это не для того, чтобы подзаработать на откатах, здесь мы с Цзян Фэем расходились, он не видел ничего дальше собственного носа. А я рассчитывал узнать секретную рецептуру препаратов, изготовляемых в “Фармацевтике Уфу”, усовершенствовать ее и открыть производство под новым брендом. Кроме того, у меня была база контактов с выходами на все каналы сбыта, так что совсем скоро наша продукция должна была уничтожить “Фармацевтику Уфу” и захватить рынок. Но на Цзян Фэя рассчитывать не приходилось, и я стал переманивать к нам талантливых управленцев из других компаний. Цзян Фэю это очень не нравилось, он подозревал, что однажды кто-то из новичков сядет в его кресло. Одного сотрудника я назначил заместителем генерального директора, после чего Цзян Фэй стал придираться к каждому его слову. В каком-то вопросе тот сотрудник пошел наперекор генеральному директору, Цзян Фэй в бешенстве позвонил мне и потребовал уволить своего зама, но я отказался. Тогда он явился ко мне в офис “Фармацевтики Уфу”. Мы договаривались, что будем встречаться только в заранее условленных местах. Пришлось прервать совещание, спуститься вниз и отвести Цзян Фэя в одно укромное место у цветника. Он был взвинчен, угрожал донести, если мы вздумаем от него избавиться. Я насилу его успокоил, сказал: возвращайся в офис, я тебе позвоню, обо всем можно договориться. Но если ты так и будешь пороть горячку, до добра это не доведет. Он уже понял, что сделал глупость, но продолжал упрямиться: ты меня не запугивай, самое позднее завтра жду от тебя звонка. И сердито ушел. Была осень, ветер гонял по улицам опавшие листья, но меня бросило в пот, я снял пиджак, вытащил из кармана зажигалку и закурил. Краем глаза заметил в стороне алый силуэт. Обернувшись, увидел замершую на месте Шашу. Я отвернулся и докурил сигарету, чувствуя, как пот мало-помалу остывает.

Я позвонил Цзян Фэю только два дня спустя, пришлось пойти на некоторые уступки. Зама я отстоял, но теперь во всех важных вопросах он должен был заручаться согласием генерального директора. Еще я сказал Цзян Фэю, что не люблю, когда мне угрожают. Больше так не делай. Он ответил: понял. Я ему не верил, но пока не стал ничего предпринимать. Компания должна была крепко встать на ноги, чтобы отказаться от ресурсов “Фармацевтики Уфу”, тогда я мог уволиться, объяснить, что нашел другую работу, и официально перейти на новое место.

Скоро наступил Праздник середины осени[87]. Накануне компания устроила корпоратив, но мне надо было доделать кое-какую работу, и я на него не пошел. Шаша тоже осталась в офисе, я видел ее сквозь жалюзи на двери. Дождавшись, когда все разойдутся, я вышел из кабинета, она тут же подскочила и протянула мне очередной пакет. На этот раз там были лунные пряники. Я достал один пряник, помял его в руке: что, там золото внутри, почему такой тяжелый? Шаша смутилась: я боялась, что не пропечется, вот и подержала подольше. Я взял у нее пакет, сказал, что еду в Наньюань, предложил подвезти. Пока вел машину, она сидела рядом, то и дело на меня поглядывая. У дома резко выпрямилась и с силой вцепилась в свою сумку. Приехали, сказал я. Она спросила: подождешь здесь немного? Утром я испекла еще одну партию пряников, они должны быть помягче. Я отстегнул ремень и выбрался из машины. Она спросила: может, поднимешься ко мне? Просто на улице холодно, если хочешь, можно посидеть у меня. И я поднялся за ней по лестнице. Ее дом был не такой старый, но подъезд очень напоминал наш, те же ржавые перила, выбитые окна и знакомый запах паутины. В памяти всплыла длинная вереница зимних вечеров, когда мы с Шашей вот так же поднимались друг за другом по лестнице.

Вспомнилась обреченность, сгущавшаяся вокруг кромешной тьмой, гасившая последний огонек. Оказалось, она совсем близко, я по-прежнему ей окутан. Но я ее даже ждал, ведь эта обреченность сулила и величайший на свете восторг. Наверное, такой восторг дается только в обмен на полное отчаяние, поэтому они вечно идут рука об руку.

Шашина спальня очень напоминала пустую комнату на третьем этаже. Посередине стояла кровать, застеленная белыми простынями, свет был потушен. Она наклонилась вперед, подставила мне свой зад и яростно затряслась, хлеща по простыне распущенными волосами. Я не видел ее лица, но все равно закрыл глаза. И понял, что не могу представить на ее месте другую женщину, эти оргазмы было ни с чем не спутать. В конце Шаша вдруг перевернулась и крепко прижала меня к себе, как будто хотела, чтобы я видел – это только она и никто другой. Я оттолкнул ее и сел. Окруженная пустотой кровать слегка покачивалась в свете луны. Я снова вернулся на свой деревянный плот.

Набросив рубашку, она убежала на кухню за лунными пряниками. Новая партия была ничуть не мягче, Шаша надела хлопковые перчатки, вытащила противень из духовки и проткнула пряник зубочисткой. В раковине лежало еще семь или восемь пустых противней, а вся кухня была заставлена разнокалиберными банками с печеньем. Я спросил: куда тебе столько? Раньше выпечка часто не удавалась, ответила Шаша, я решила докупить противней и банок, а теперь не могу смотреть, как они пустуют, все время хочется их заполнить. Улыбнулась: мне нравится запах выпечки в доме. На кухне было тесно, зато прочие комнаты стояли пустыми. Ее отец сошелся с какой-то женщиной и переехал, забрав с собой часть мебели. В гостиной осталась только пара складных стульев. И перевернутый деревянный сундук, на котором лежали лекарства и грелка.

Тогда я как раз начал встречаться с новой девушкой. Она была из хорошей семьи, слегка высокомерная, долго отказывалась со мной спать, как будто пыталась посадить меня на крючок. После встречи с Шашей я усилил наступление и наконец заманил ее в постель. Разумеется, в итоге был несколько разочарован, хотя и не придал этому значения, чтобы скорее окунуться в новую любовь. Но теперь Шаша каждый вечер ждала в офисе, пока я закончу работу, и если я был один, молча спускалась за мной на улицу, смотрела, как я сажусь в машину и уезжаю. Однажды я не выдержал и снова предложил ее подвезти. А потом случился и второй, и третий раз. Поднимаясь по лестнице в ее квартиру, я всегда чувствовал возвращение той обреченности, съеживался под ее мощным лучом. В такие минуты я понимал, что судьба действительно существует, беги от нее хоть всю жизнь, все равно не сбежишь.

Прошлой зимой я расстался с той девушкой из хорошей семьи. На самом деле было сразу понятно, что мы не подходим друг другу, но я никак не решался это закончить, она была чем-то вроде ширмы, за которой я мог ненадолго спрятаться. После расставания я стал чаще бывать у Шаши. Однажды кто-то из сотрудников увидел, как она садится ко мне в машину. Я догадывался, что весь офис шепчется о нашей связи, возможно, и Большой Бинь о ней знает.

В тот день случился сильный снегопад, я хотел ехать домой, но машина отказывалась заводиться. Долго с ней провозился, в конце концов махнул рукой. Шаша все это время стояла рядом и наблюдала. Ехать к ней не хотелось, но снег распугал всех таксистов, я насилу поймал машину и усадил Шашу в салон. Думал завезти ее в Наньюань, а потом уехать к себе, но водитель сказал, что из Наньюаня поедет в гараж. Озябший и голодный, я поднялся в ее квартиру и съел миску домашней лапши. Лапша была так себе, но я все равно доел и открыл пиво. Шаша хранила большой запас пива той самой марки, на подоконнике стояла целая шеренга банок. Она унесла тарелки, повозилась немного на кухне, затем пришла и объявила, что поставила в духовку шифоновый кекс, еще сказала, что снег за окном так и валит, – видимо, пыталась намекнуть, что мне придется немного задержаться. Потом уселась на стул рядом и радостно протянула мне стакан: можно я тоже выпью? Хочется немного пива.

Она выпила залпом целый стакан, глаза заблестели. Говорит: я записалась на подготовительные курсы, в следующем году хочу попробовать сдать экзамены. Подумала немного и добавила: курсы по вечерам, работе это не помешает. Я молчал. В квартире было жарко, алкоголь проникал в голову. Тело начало гореть, захотелось немедленно завалить ее на кровать. Но другая часть сознания стремилась побороть этот позыв, хоть однажды одержать над ним верх. Шаша тянула пиво, весело на меня поглядывая, как будто наблюдала за творившейся во мне переменой. Потом сказала, что пора проверить кекс на кухне, и наконец ушла. Я взял пульт, у нее не было кабельного, и телевизор показывал всего десять каналов, везде шли новости. “Ливанская долина Бекаа, беженки из Сирии выкапывают траву для еды, с ними трудятся их малолетние дети. Из-за недостатка финансирования десять дней назад ООН прекратила поставки гуманитарной помощи. Люди идут на все, чтобы выжить”. В кухне что-то громко упало. Я отставил пиво. И снова наступила тишина. Из телевизора лилась мелодия, сопровождавшая прогноз погоды, ведущая рассказывала о распределении снега по регионам страны. Я поглядел еще немного в экран, потом встал и пошел на кухню. Шаша, скорчившись, лежала на полу и жадно хватала воздух широко раскрытым ртом. Ее лицо побагровело, казалось, сосуды вот-вот лопнут. Она извивалась от боли, хваталась за шею, из горла рвался сиплый плач. Я присел, снова встал, огляделся, вспомнил о лекарствах на сундуке в гостиной, наверное, это от астмы. Но не двинулся с места, так и застыл у двери. Стоял и смотрел, как она изо всех сил тянет руки, пытаясь до меня дотронуться. Постепенно ее фигура стала расплываться перед глазами. Сердце наполнилось покоем, я словно вознесся на вершину горы и смотрел оттуда вниз, с такой высоты Шаша казалась всего лишь крошечным комочком, копошащимся на земле. Какая ничтожная и бессмысленная жизнь, раздави ее, как червяка, даже следа не останется. Самое время ее раздавить, чтобы больше не докучала. Я всего лишь пользуюсь своим правом, я вправе ее уничтожить. Перед глазами появилось лицо твоего дедушки. Фотография, которую напечатали на поздравлениях с газетного стенда. Кто из них держал в руках гвоздь, глядя на тело под ногами? Тот человек по имени Чэн Шоуи не представлял никакой ценности для мира, да еще стоял на пути у других людей, не давая им показать свою ценность. А раз так, почему его не убрать? Ведь мир станет только лучше. Одни жизни ценятся выше других, одни люди вершат судьбы других, таковы законы нашего мира. Эти мысли белыми молниями проносились в мозгу, озаряя все темные уголки. Голова кружилась, но я чувствовал небывалый подъем.

Когда в глазах прояснилось, Шаша уже не каталась по полу, только корчилась в судорогах, расширенные зрачки уперты в пустоту. Духовка тикала, как бомба с часовым механизмом. По кухне сладким газом плыл запах кекса. Я выглянул на улицу через кухонное окно, обдумывая свои дальнейшие действия. Унести окурки и пустые банки из-под пива, вытереть следы на полу. И еще протереть пульт.

Шаша вдруг дернулась и переползла чуть ближе ко мне. Я решил, что брежу, и отступил на два шага. Она полежала немного и снова зашевелилась. Перевернулась на живот, проползла еще полметра. Немного отдохнула и двинулась дальше, мимо меня, извиваясь в судорогах, как выброшенная на берег рыба. Казалось, Шашу толкает вперед какая-то неведомая сила, в конце концов она пересекла гостиную и доползла до сундука. Приподнялась и схватила один из пузырьков. Дрожа, открутила крышку, опрокинула в себя лекарство. И легла на спину. Судороги постепенно затихли. Тяжело дыша, она медленно перевернулась на бок, подняла голову и посмотрела на меня. Выпученные глаза в запавших глазницах горели, словно вечный огонь на площади. На минуту я застыл от ужаса, потом схватил пальто и выбежал из квартиры.

Метель не прекращалась, ветер лупил по щекам. На нетвердых ногах я брел, хватая ртом воздух. Снег обжигал горло, ее взгляд раз за разом раскатывал сердце катком, точно раскаленный утюг. Я пришел к тете, закрылся в своей комнате и рухнул на кровать. Потом спрятался с головой под одеяло и провалился в кошмары. Многослойные кошмары, из одного выскакивал другой, из другого третий. Помню только, что видел Башню мертвецов. Бассейн с формалином, в нем лицом вниз плавает женщина. Я тянусь к ней, но женщину относит в сторону, дальше и дальше, как листик на ветру. Я слышу ехидный смех, он звучит все громче, колотится в барабанные перепонки. Ха-ха. Ха-ха-ха. Потолок вращается, бесконечно широкий потолок, нет, это вращается небо, но откуда на нем трещина? Я сел в постели. Еще не рассвело, но в комнату проникал слабый свет, морозно-белый, словно отраженный от снега. Я долго смотрел в окно, из которого лился этот свет, пока не убедил себя, что Шаша не умерла. Слез с кровати, зашел в туалет и взглянул на свое отражение в зеркале. За ночь отросла щетина. Вернулся в комнату, закурил. Иссохшая комната медленно наполнялась светом. С сосулек за окном падали капли. Я шагнул к подоконнику, задрал голову и увидел солнце – яркое, огромное, идеально круглое.

В офис я приехал после обеда, все меня ждали. Невольно посмотрел в угол, где сидела Шаша, – никого, и на столе пусто.

Все совещание я таращился в бумаги. Иероглифы скакали перед глазами, подсказывая разные варианты прочтения. Но я не мог уловить их смысл. Взял ручку и проткнул верхний лист бумаги, как будто хотел поймать острогой шуструю рыбу. А рыбы только множились и расплывались в разные стороны. Я бросил ручку на стол, подчиненные разом вскинули головы. Подбежала секретарша, поставила на место упавший стакан, промокнула лужу на столе. Я сказал: мне нужно еще раз обдумать то, о чем мы сегодня говорили. Совещание окончено.

Я решил вздремнуть и улегся грудью на стол. Не знаю, сколько прошло времени, но дверь вдруг скрипнула, и по моим волосам пробежал ветер. Было очень тихо. Только вода продолжала мерно капать со стола. Я обернулся и увидел в дверях Шашу. Ее лицо было наполовину в тени, словно скрытое за железной маской. Мне сразу вспомнилась та собака. Как она тянула голову из канавы. Маска стала медленно приближаться. Клянусь, эту сцену я никогда не забуду, что бы ни случилось дальше. Маска надвигалась на меня сквозь облако густого черного света, неумолимо увеличивалась, черный свет накрывал меня колпаком, не давая пошевелиться. Наконец она подошла ко мне, остановилась, и мое сердце остановилось вместе с ней. Но я по-прежнему слышал тиканье капель – бомба заканчивала обратный отсчет. Я ждал, когда бомба взорвется. И вдруг густой черный свет резко рассеялся. Маска исчезла. Потолочные лампы выхватили ее лицо. Она улыбалась. Не спи так, простудишься. Взмахнула пакетом: принесла тебе вчерашний шифоновый кекс.

Она отодвинула стул, села, достала из пакета шифоновый кекс и отрезала кусочек пластиковым ножом. Протянула мне, а крошки собрала и бросила в рот. Ну как? Шифоновый кекс так трудно готовить! Я сунул в рот кусок целиком, горло склеила мягкая сладость. Шаша спросила: ты починил машину? Нет. Она кивнула и сказала: завтра начинаются курсы, как ты думаешь, я там не усну? Я бездумно покачал головой. Она распахнула глаза: правда? Я очень волнуюсь, так долго ничему не училась. Вздохнув, опустила плечи и спросила: не хочешь запить? Налью тебе воды. Попыталась встать, но я схватил ее за руку и усадил на место. Она замерла на секунду и сразу улыбнулась. Стараясь не смотреть ей в глаза, я пододвинул к себе остатки кекса. Не думала, что тебе так понравится, сказала Шаша. Тогда я испеку еще, шифоновый кекс надо есть сразу, иначе он засохнет. Я судорожно заталкивал в себя сладкое тесто. Она собрала пальцем еще несколько крошек у моего рукава и сказала: пройдет несколько лет, я открою свою кондитерскую, отнесу туда все противни из дома, куплю духовку побольше. Как думаешь, я справлюсь? Справлюсь? Из уголка глаза у меня выкатилась слеза, я потер веки, пытаясь загнать ее обратно. И ответил: справишься. Она широко улыбнулась: ты всегда сможешь зайти и угоститься свежим кексом. А еще там будут печенья, я куплю много формочек, напеку пандочек из теста, это несложно. А глазки будут из какао. Это как снеговички из нашего детства, помнишь? Такие, с колпачками. Я втянул в себя воздух и сказал: иди домой. Она растерянно на меня уставилась: что? Я сказал: очень спать хочется, пойду домой и прилягу. Да, завтра суббота, как раз выспишься, согласилась Шаша. Но сначала не забудь поужинать.

Когда я вышел из офиса, было уже темно, но фонари не горели. Ветер острым клювом впивался в уголки глаз, где еще сохранилась влага. Поднятый ветром снег летал между небом и землей, словно хотел еще раз выпасть и укрыть все собой. Кто-то позади окликнул меня. Я остановился – Шаша подбежала и протянула мне пальто. Удивилась: неужели тебе не холодно? И, как обычно, встала в сторонке, провожая меня взглядом. Машина тронулась, она шагнула следом и помахала мне рукой. Случившееся накануне казалось всего лишь одним из моих кошмаров. Стоит мне в это поверить, и кошмар исчезнет, будто и не было. Но смогу ли я в это поверить?

Я взял отпуск, повалялся несколько дней под пальмами. Белый песок был похож на сахар, распушившийся на солнце, приятно пах сладостями. Я зарывался в него, как под толстое ватное одеяло, которым меня накрывали при простуде. Выступал пот, и одеяло рассыпалось. Я заслонял раскаленное лицо рукой, солнце лилось сквозь пальцы, и под его лучами рука казалась совсем белой, а по краям прозрачной. Официантка из летнего кафе улыбнулась мне и сказала, что играет ее любимая песня. У автомата с напитками незнакомая женщина одолжила мне монетку. Вечером на пляже меня догнал мальчуган: эй, ты сломал мою крепость. Но ничего, я построю новую, поможешь? Я чувствовал, что этот мир как будто стал немного другим. И, кажется, он был ко мне очень добр.

Жизнь изменчива, но какие-то вещи остаются постоянными. Я должен верить в них и вставать на их защиту. Эта убежденность оказалась сильнее всего остального, сильнее даже моего честолюбия и упрямой жажды успеха. Всю ночь просидев на открытой веранде того иностранного отеля, я многое успел обдумать. Решил уволиться из “Фармацевтики Уфу”, закончить двойную игру и прекратить обманывать Большого Биня. А накануне отъезда он позвонил. Сказал: я все знаю. Сердце у меня упало: что знаешь? У Ду Хань действительно роман с директором их телецентра, я застал их вместе. И что будешь делать? – спросил я. Принеси еще выпить, бросил он официанту и снова заговорил в телефон: знаешь, наверное, на свете есть много девушек, похожих на Ли Пэйсюань, но это все равно не она. Ли Пэйсюань неповторима. Поперхнулся, закашлялся и продолжал: это я виноват, не сдержал своего обещания. Какого обещания? – спросил я. Уезжая из Штатов, я пообещал себе, что налажу собственное дело, а потом снова приеду к Ли Пэйсюань. Я знаю, ей нравятся люди, которые смогли чего-то добиться. А я слабак, не устоял перед соблазном… Но у меня есть ты, есть наша компания. С завтрашнего дня я начну усердно работать, мы с тобой возьмемся за дело и завоюем рынок. Теперь я все понял, ведь еще не поздно? Я ответил: нет… Что ты решил с Ду Хань? Он ответил: разведусь.

Большой Бинь не развелся с Ду Хань, наоборот, потратил уйму сил, чтобы спасти брак. Снова отвез ее в Париж на медовый месяц, скупил для нее весь ассортимент магазина “Шанель”, а на мосту Искусств они оставили замочек со своими именами. Вернувшись, он закатил настоящий пир в честь ее дня рождения. Но вскоре обнаружил, что жена продолжает встречаться с директором телецентра. Он снова выслушал ее объяснения, но с тех пор стал очень подозрительным, каждый день разыскивал новые доказательства ее неверности. Это отнимало почти все его силы, какое-то время Большой Бинь держал обещание и каждый день приходил в офис, но скоро снова пропал. Сначала я просто не мог сказать ему об увольнении, ведь он твердил, что у него осталась только работа, что сейчас мы как следует возьмемся за дело. Потом Большой Бинь стал при каждой встрече изливать мне душу, перечислять новые и новые доказательства неверности Ду Хань, в те дни он был на грани нервного срыва. Я решил сказать все, когда черная полоса в его жизни закончится. С другой стороны на меня наседал Цзян Фэй: впереди маячило несколько больших контрактов, разумеется, он не соглашался выйти из дела, при любых разногласиях начинал угрожать, что донесет на меня, что если я от него избавлюсь, всей фирме придет конец. Так прошел почти год.

За этот год я успел перебраться обратно в Наньюань. Здоровье тети ослабло, она каждую ночь мучилась бессонницей и уже не могла обойтись без меня, но ни в какую не соглашалась уезжать из старой квартиры. Пришлось мне вернуться обратно. Шаша каждый день ждала меня после работы, и когда все сотрудники расходились по домам, она садилась ко мне в машину, и мы ехали в Наньюань. Раз в неделю я бывал у нее в гостях. В такие дни она пропускала уроки на вечерних курсах. Радовалась, словно это какой-то праздник, называла меня своим спасителем. На курсы она проходила год с перерывами, но не сдала ни одного экзамена и решила взять еще год. Я купил письменный стол, чтобы она могла учиться дома. Когда стол привезли, мы занялись на нем любовью. Перед этим у нас долго не было близости. Я чувствовал к ней глубокое уважение и понимал, что не должен вести себя так, как раньше. От стола шел острый запах лака, Шаша раскинула руки и схватилась за края столешницы. Свет от настольной лампы падал ей на лицо, поблескивал пот. Что-то изменилось. Свирепое наслаждение исчезло, меня наполняла нежность, мягкая, как песок, оставшийся на берегу после отлива. На том столе я впервые ее поцеловал. Сначала она растерялась, а потом скользнула языком мне в рот. Я закрыл глаза, Шаша была единственным безопасным пятачком посреди минного поля моей жизни.

В конце концов Большой Бинь развелся со своей ведущей. Она сама подала на развод, устав от ежедневных допросов и постоянного контроля. В первые две недели после развода он каждый день напивался пьяным, страшно похудел. И тогда же ему открылась моя двойная игра. Один из уволенных Цзян Фэем сотрудников решил отомстить и пошел в “Фармацевтику Уфу”, добился встречи с отцом Большого Биня и сообщил ему, что наша компания крадет рецептуру препаратов “Уфу” и берет откаты у их поставщиков. Отец велел Большому Биню провести тщательное расследование и вычислить тех, кто за этим стоит. Спустя несколько дней тот получил материалы расследования, все улики указывали на меня.

На прошлой неделе он позвал меня встретиться в горах к югу от города. Я слышал, месяц назад там нашли изуродованный труп, от подножия гор веяло запахом смерти. Стоял страшный холод, вокруг не было ни души. Я поднимался на вершину вслед за Большим Бинем, по дороге мы оба молчали. Наконец, взмокнув и запыхавшись, забрались наверх и сели в беседку. Голая скала за беседкой отвесной стеной падала вниз.

Он заговорил: помнишь, в начальной школе нас возили сюда на весеннюю прогулку? Вы с Ли Цзяци куда-то убежали и отбились от группы, мы тогда облазили все горы, чтобы вас найти. Я молча достал сигареты, зажигалку. Он продолжал: ты с детства был странным, и Ли Цзяци тоже. Вы оба были немного странные, отличались от остальных детей, в вас чувствовался какой-то таинственный яд. И хотя вам нравилось казаться плохими, на самом деле вы были очень добрые. Я понимал, что вы умнее, и никогда не мог за вами угнаться, но все равно не боялся с вами играть, я был уверен, что вы не сделаете мне ничего плохого. Он глубоко вдохнул и спрятал лицо в ладонях. Посидел так немного, потом поднял голову и продолжал: помнишь нашу банду двоечников? Мы собирались после уроков и играли в разные сумасшедшие игры, которые вы придумали вместе с Ли Цзяци. Счастливое было время. Но скоро Цзяци перевели в другую школу, потом Цзыфэн ушел в армию, остались только мы втроем. Наверное, Шаша для тебя пустое место, но я с самого начала считал ее одной из нас, потому и решил оставить в компании. Мне всегда казалось, что друзья – это на всю жизнь. Наверное, я слишком наивен и сентиментален, много треплю языком. Но я действительно считал тебя своим лучшим другом… Он заплакал: почему ты так со мной поступил? Я хмыкнул, не сводя глаз с торчавшего из расщелины пучка сухой травы. Почему ты молчишь? Я хочу выслушать твои оправдания, скажи, что всему виной обстоятельства, о которых ты не мог рассказать. Я покачал головой: не было никаких обстоятельств, просто я видел, что рано или поздно “Фармацевтике Уфу” придет конец и никакими стараниями ее не спасти. Он спросил: а как же я? Получается, меня ты ни во что не ставишь, я для тебя только средство, инструмент? Захотел – взял, захотел – выбросил? Я щелкнул зажигалкой, пламя выскочило и сразу погасло, попробовал еще раз – снова погасло. Я сказал: наверное, я слишком много о себе возомнил, но мне всегда казалось, что я рожден для больших свершений, и ради своей цели я готов был забыть обо всем, в итоге свернул не туда. Ты можешь не верить, но весь последний год мне очень хотелось вернуться обратно. Я взглянул на него: но какой прок об этом говорить? Что ты думаешь со мной делать? Помолчав, он сказал: уезжай. Я на несколько дней придержу у себя материалы расследования. За это время тебе нужно найти надежное место и уехать. Я сказал: спасибо. Запрокинув голову, он смотрел на небо: но мы больше не друзья, считай, что я тебя не знаю. Катая в пальцах так и не зажженную сигарету, я кивнул: может быть, потом, то есть когда-нибудь, не скоро, я вернусь сюда и позову тебя выпить, мы сможем заново познакомиться. Помнишь, ты сам говорил, что никто не запрещает людям знакомиться во второй раз. Когда я замолчал, небо вдруг резко потемнело. Мы посидели немного в тишине и вышли из беседки.

Вообще-то я хотел сказать тете, что уезжаю. Но вечером она первым делом объявила, что ездила в северный пригород на поиски Ван Лухань и действительно видела там очень похожую женщину. Женщина была в маске, но глаза точь-в-точь как у Ван Лухань. К сожалению, она ехала на велосипеде – промчалась мимо, только ее и видели. Но тетя решила завтра же снова отправиться на поиски в этот район. Замечательно, ответил я, поезжай. Тетино лицо светилось ликованием, в ее жизни снова появилась цель, и меня это очень утешало. Как знать, вдруг та женщина действительно Ван Лухань. Вдруг при встрече они смогут забыть старую вражду и мирно поговорить о прошлом. Всей душой надеюсь, что однажды так и случится, иначе тетя никогда не поверит, что эта история окончена.

А что до Шаши – я долго думал, но в конце концов решил сказать ей об отъезде, иначе она стала бы повсюду меня разыскивать. Я сказал: мне нужно будет на какое-то время уехать. Не пропускай курсы и постарайся сдать экзамены в следующем году. Она спросила: это надолго? Сможешь приехать к следующей весне? Весной у меня экзамены. Я сказал: наверное. Она кивнула и спросила, когда я уезжаю, сказала, что приготовит мне в дорогу печенье. Сегодня днем после твоего ухода я собрал чемодан и вышел в аптеку за лекарствами для тети. На обратной дороге решил заглянуть к Шаше. Она пекла печенье, все банки были уже заполнены. Говорит: мне показалось, ты совсем скоро уедешь, вот я и решила напечь побольше, будет запас. Я открыл пиво, сел. Она спросила: ты в последнее время не появлялся на работе, что-то случилось? Нет. Ты ведь сегодня уезжаешь? Я промолчал. Она снова заговорила: я подумала, курсы можно и отложить, экзамены проходят каждый год. Давай я поеду с тобой? В дороге вдвоем веселее. Я покачал головой, но Шаша не отставала: со мной не будет никаких проблем, обещаю. Одно твое слово, и я сразу уеду. Договорились? Она сняла фартук, отряхнула муку и объявила: пойду собирать вещи. Я не стал спорить, не хотелось ее расстраивать. Конечно, она все равно расстроится, но мне нравилось видеть ее счастливой. За все эти годы я принес ей так мало счастья, пусть хоть немного порадуется. Я открыл пузырек с тетиным снотворным и бросил несколько зернышек ей в стакан. С огромной дорожной сумкой на плече Шаша выбежала из спальни: ну что, едем? Я ответил: не спеши, давай посидим немного. Она сказала: тогда я помою противни, а то тараканы заведутся. Я сказал: сядь сюда, посиди со мной немного. Она охнула и опустилась на стул. Говорю: давай с тобой чокнемся, я пивом, а ты водой. У тебя астма, никогда больше не пей спиртного. Запрокинув голову, она выпила и сказала: забыла тебя спросить, мы едем на юг или на север? Я ответил: на юг. Она захлопала в ладоши: так я и знала, смотри, я и теплую одежду не стала укладывать. Взглянула на меня и добавила: хотя можно и на север, в крайнем случае, одежду купим на месте. Я спросил: ты не устала? От чего? Столько лет печь мне печенье. Шаша воскликнула: ой, печенье! Забыла собрать печенье! Убежала на кухню, вернулась вся в поту, спросила: который час? Почему так спать хочется? Я предложил: давай поспим, а там уж поедем. Ты тоже поспишь? Да, я тоже. Мы зашли в комнату, легли на кровать. Она повернулась, взяла меня за руку: я чутко сплю, просто потряси меня, как будет пора выходить. Хорошо, спи, сказал я. Шаша смотрела на меня, продолжая улыбаться, ее веки то опускались, то снова поднимались, наконец она закрыла глаза. Я выключил свет, посидел немного в темноте, встал и вышел из комнаты.

Наверное, она еще спит. Пусть поспит подольше, а проснувшись, забудет все, словно сон. Я очень надеюсь, что она сможет начать новую жизнь, желаю ей этого даже больше, чем себе. И если у меня в самом деле начнется новая жизнь, это будет только ее заслуга. Шаша уберегла меня от полного краха и опустошения. Возможно, время уже ушло, но я хочу попробовать, на этот раз я заживу мирной и спокойной жизнью, постепенно избавляясь от той мерзости, что сидит у меня в груди.

Куда бы меня ни забросило, я всегда буду беззвучно молиться за Шашу. Мне бы очень хотелось подарить ей свое везение, как знать, вдруг это хоть немного приблизит ее к счастью.

Часть V

Рассвело, ветер стих, окно неподвижно застыло. Комнату окутало мутно-белым светом. На столе две пустые бутылки и два бокала. Ли Цзяци подошла к окну и выглянула на улицу:

– Снег почти перестал.

– Мне пора, – ответил Чэн Гун, но не двинулся с места.

Ли Цзяци вгляделась вдаль:

– Кажется, я вижу Башню мертвецов.

– Пару лет назад там случился большой пожар, все сгорело дотла.

– Кругом ни одного дерева, как она могла загореться?

– Не знаю, кажется, дети запускали там фейерверки.

Чэн Гун подошел к окну.

– Детям там всегда нравилось, – отозвалась Ли Цзяци.

– От скелетов остался один пепел. Скорее всего, этого они и хотели. Я про мертвых – они бы предпочли уйти, не оставляя следов.

– Да.

Они смотрели в окно. Снег укрыл насыпные горы в Центральном парке, укрыл обрывистую тропинку в горах, терпеливо скругляя все острые углы.

Ли Цзяци повернулась к Чэн Гуну:

– Где теперь твое “Устройство для связи с душой”?

– Не помню, наверное, в каком-нибудь сундуке на балконе. А что?

– Хочу на него взглянуть. Вдруг еще пригодится.

Чэн Гун пожал плечами:

– Оно пока ни разу не пригодилось.

– Помню, когда мы играли в дочки-матери, твой дедушка моргал, стоило мне запеть. Вот бы спеть ему через это устройство…

Человек на кровати пошевелился. Ли Цзяци и Чэн Гун подошли к нему. Человек открыл глаза и пробормотал:

– Вот все и в сборе…

Ли Цзяци взглянула на Чэн Гуна:

– Может, нужно позвать того священника из церкви.

– Он два года как умер. – Чэн Гун отвернулся к окну и нахмурился, словно пытаясь что-то разглядеть, потом опустил плечи и сунул руку в карман: – Выйду покурить.

Ли Цзяци проводила его глазами до двери и снова повернулась к Ли Цзишэну.

– Гвоздь, ты помнишь тот гвоздь? – спросила она.

Человек на кровати смотрел на нее так, будто некая сила тянет его обратно в загробный мир. Двери этого мира вот-вот закроются. Закроются навсегда. Она мягко погладила его по лбу:

– Ты чувствуешь за собой вину?

Взгляд Ли Цзишэна проходил сквозь нее, растворяясь где-то в нездешней дали.

– Выключи свет, слишком ярко, – попросил он.

Ли Цзяци подошла к стене, коснулась выключателя, но нажимать не стала. Свет и так не горел. В темноте она услышала, как человек на кровати вздохнул. Хотела вернуться к нему, но на полпути остановилась и замерла. Она слушала. Так тихо – и в доме, и за окном. Стены исчезли, комната казалась необъятной. Ли Цзяци опустилась на корточки перед кроватью и уронила голову на постель. Лбом сквозь одеяло она почувствовала очертания его руки. Выпирающие кости, в которых еще таится нерастраченная сила.

Ли Цзяци встала. На экране телевизора появилась грязная деревенская дорога, рисовое поле, на краю поля стоит собака.



Титр внизу экрана:

ЛИ ЦЗИШЭН РОДИЛСЯ В ОДНОЙ ИЗ КРЕСТЬЯНСКИХ СЕМЕЙ ЭТОЙ ДЕРЕВНИ В 1921 ГОДУ. КОГДА ОН ПОЯВИЛСЯ НА СВЕТ, ЕГО МАТЬ УЖЕ ТРИ МЕСЯЦА БЫЛА ВДОВОЙ, МЕСТНЫЕ ПОМНЯТ, ЧТО ОНА НОСИЛА ФАМИЛИЮ ЛЯН.



Собака взглянула в объектив и потрусила дальше. Казалось, дряхлые дома на черно-белой пленке так и застыли в 1921 году. Ли Цзяци подумала, что за кадром сейчас наверняка звучит крик новорожденного. В могильной тишине комнаты она снова услышала вздох, но это всего лишь ветер прошуршал занавесками на окне.

Она вышла в коридор и увидела там Чэн Гуна, в правой руке он держал незажженную сигарету.

– Все кончено, – сказала Ли Цзяци.

Чэн Гун молча закурил.

– Надо будет позвонить Пэйсюань. Ей все-таки следует приехать, – сказала Ли Цзяци.

– Да. Похороны будут достойные. – Чэн Гун не сводил глаз с сигаретного огонька.

– Пойду закрою окно, – сказала Ли Цзяци.

Вернулась в коридор, прикрыла дверь. Они спустились на первый этаж. Чэн Гун остановился и оглядел пустой зал:

– Здесь они и устраивали бальные танцы?

– Ага.

– Учительница музыки любила сидеть у восточного окна, под боковым светом софита она казалась сошедшей с картины Рембрандта. Скорее всего, она и сама это знала, иначе бы не садилась всегда на одно и то же место.

– Мальчики находили ее очень красивой.

– А девочки?

– Обычной.

– Потом она заболела раком пищевода. В конце я хотел ее навестить, но она никого к себе не пускала.

– Не хотела так прощаться.

– Нет, я думаю, прощанием был каждый вечер, когда мы любовались ею при свете софита в танцевальном зале.

– Все кончено, – сказала Ли Цзяци. – Я ведь уже говорила?

– Да.

Они подошли к входной двери, Ли Цзяци взяла зонтик.

– Тебе вовсе не обязательно меня провожать, – сказал Чэн Гун.

– Хочу немного проветриться, засиделась дома.

За ночь нанесло сугробы, ноги проваливались по щиколотку. Впереди раскинулась безбрежная белая гладь.

– Я подумала, ты можешь какое-то время прятаться в белом особнячке. Никто не догадается, что ты здесь, – сказала Ли Цзяци.

– А ты, какие у тебя планы? Здесь и поселишься?

– Не знаю. Вероятно, уеду, когда все закончится.

– Куда поедешь?

– На юг. – Она улыбнулась: – Туда, где жарко. Ведь ты говорил, там можно ни о чем не думать?

– Точно.

– Ну вот.

Они дошли до перекрестка.

– Хочешь, бросим монетку? – Ли Цзяци достала из кармана монету в пять цзяо и протянула ее Чэн Гуну: – Цифра – едешь на вокзал, цветок[88] – остаешься в белом особнячке, я буду носить тебе еду. Я умею готовить жареный рис с яйцом.

– А что насчет лапши?

– С лапшой не получится. Я ее не люблю.

– Посмотри рецепт с фаршем и сладким соусом, очень просто.

– Согласен? Тогда бросай.

Чэн Гун повертел монетку в руке и подбросил в воздух. Она беззвучно упала в снег. Ли Цзяци и Чэн Гун переглянулись. Издалека к ним бежала красная фигурка. Ближе и ближе – это была Шаша. Подбежала к Чэн Гуну, остановилась.

– Ты меня будил? Я спала слишком крепко? – И перескочила взглядом на Ли Цзяци, как будто только что ее заметила. – Ли Цзяци? Ты – Ли Цзяци? – Она растерянно оглядела ее, а потом улыбнулась. – Я так и знала, что ты вернешься.

Шаша вытащила из сумки две банки с печеньем и сунула их Чэн Гуну, отряхнула снег с его пальто, застегнула молнию на сумке, забросила ее на плечо и пошла обратно.

Чэн Гун окликнул ее, вытащил из кармана рецепт:

– Говорят, помогает от астмы, попробуй.

– По-моему, я уже излечилась. – Шаша улыбнулась, махнула им и зашагала дальше.

Чэн Гун повернулся к монетке, но ее было уже не разглядеть, засыпало свежим снегом. Они с Ли Цзяци стояли на месте, прислушиваясь к звукам вдалеке. Звуки начинающегося утра: шум двигателя, собачий лай, веселый детский смех. Чэн Гун уловил в воздухе аромат жареного фарша – густой сладкий соус булькает в котелке, подожди немного, и еще немного, а теперь можно снять лапшу с огня, смешать с огуречной соломкой и выложить в белую, почти прозрачную пиалу.

Послесловие

В 1977 году, простившись с автопарком продовольственного управления, где он тогда работал, паренек впервые переступил порог университета. В тот день мастер, научивший его водить, настоял, что сам отвезет паренька подавать документы. Надел белые перчатки, спецовку и выкатил из автопарка самый новый в бригаде грузовик “Цзефан”. Дорóгой мастер молчал, только курил одну сигарету за другой. А уже на подъезде к университету не выдержал и спросил: и чему вас там научат, на этом факультете китайской словесности? Паренек ответил: не знаю, я хочу научиться писать рассказы. И какой прок в твоих рассказах? – спросил мастер. Паренек ответил: просто хочется. От такой хорошей работы отказываешься, вздохнул мастер. Как бы локти не пришлось кусать.

Следующей осенью паренек написал свой первый рассказ и отправил его в один из шанхайских литературных журналов. Рассказ назывался “Гвоздь”, в основе сюжета лежал реальный случай, свидетелем которого он стал в детстве. Тогда семья паренька жила в больничном микрорайоне, и одного доктора из соседнего подъезда увели на митинг борьбы, где кто-то вогнал в его череп гвоздь. Скоро тот доктор не мог уже ни слова сказать, ни пошевелиться, впал в вегетативное состояние и всю оставшуюся жизнь пролежал на больничной койке. Время было неспокойное, вокруг творились разные зверства, но почему-то именно история с гвоздем оставила неизгладимый след в памяти паренька. Через месяц из редакции журнала пришло подтверждение, рассказ обещали опубликовать. Он очень обрадовался, отметил это событие со своей девушкой. Но спустя еще месяц получил письмо от редактора: руководство журнала решило, что рассказ написан в слишком мрачных тонах, так что публикация отменяется. Радость была напрасной. Паренек бросил рукопись в ящик стола и больше о ней не вспоминал. Следующие несколько его рассказов тоже были написаны в мрачных тонах, и ни один журнал ему не ответил. После выпуска паренек остался преподавать в университете, женился на той девушке. Они поселились в тесном преподавательском общежитии коридорного типа, в проходах между комнатами валялись стопки книг и груды капусты, по вечерам все выходили готовить в коридор, и по общежитию расплывались запахи лука и чеснока. Когда родился ребенок, письменный стол унесли, на его место поставили детскую кроватку. С тех пор рассказов он больше не писал. Человека заел быт – вот самое резонное объяснение, которое приходит на ум, если кто-то бросает писать. Но изредка в памяти паренька вдруг всплывали слова мастера: и какой прок в твоих рассказах? Хоть он и бросил писать, со временем решение поступить в университет стало казаться ему все более разумным, и в душе паренек всегда хвалил себя за этот поступок. Так уж устроен этот мир: пока идешь по дороге, забываешь, зачем на нее ступил, сбиваешься с намеченного курса, а потом оглядываешься по сторонам – не так все и плохо, и продолжаешь идти вперед.

А тот рассказ потерялся во время очередного переезда, и сам паренек постепенно забыл, что когда-то его написал. В некотором смысле можно считать, что его вовсе не существовало. И только много лет спустя паренек упомянул в разговоре, что однажды написал рассказ о гвозде, а заодно вспомнил и сам случай. Пролежав на дне его памяти, история давно вылиняла и иссохла, от нее почти ничего не осталось. Даже самому рассказчику она показалась неинтересной, все подробности уложились в пару предложений. Спустя еще несколько лет за ужином его дочь обмолвилась, что собирается написать роман о том случае с гвоздем. Он даже не сразу сообразил, что она имеет в виду под “случаем с гвоздем”, а вспомнив, улыбнулся: да о чем там писать? Дочь пропустила его слова мимо ушей и принялась выспрашивать подробности. Он с трудом что-то вспомнил, но большая часть вопросов осталась без ответа. Дочь была явно разочарована и больше о гвозде не заговаривала. Позже он узнал, что она наводила справки в больнице, собирала информацию о вегетативных пациентах. Но тем все и кончилось. Характер у нее всегда был переменчивый, сегодня подавай одно, завтра другое – он давно к этому привык. Дочь не была бунтаркой, но и покладистым ребенком ее назвать язык не поворачивался. В общем, он явно мечтал о другом. Прошло еще несколько лет. Он вышел на пенсию, иногда приезжал погостить к дочери в Пекин. Однажды увидел у нее дома стопку книг в белых обложках. Это были экземпляры романа, который она недавно закончила, дочь сделала несколько копий, чтобы разослать друзьям перед официальным изданием. Составила список адресов и попросила отца отправить посылки, а сама ушла. Он разложил книги по пакетам, отдал курьеру. Но один экземпляр остался – в списке не был указан телефонный номер получателя. Он вернулся в гостиную и положил книгу на журнальный столик. Поужинав, сел за компьютер, поиграл немного в облавные шашки. Противник попался слабый – понял, что проигрывает, струсил и вышел из сети. Он еще немного посидел у экрана, надеясь, что тот вернется, а потом закрыл ноутбук. В гостиной было тихо, за окном шелестел теплый весенний ветер. Он налил себе чаю, вернулся на диван, посидел немного без дела, и тут его взгляд упал на белую книгу. Он подсел к журнальному столику и раскрыл книгу на первой странице.



После возвращения в Наньюань я две недели выходила только в ближайший супермаркет. Нет, еще в аптеку – купила таблетки от бессонницы. А так все время сидела подле умирающего – в этом громадном доме. Но утром он впал в забытье и не просыпался, как я ни звала. Небо затянуло тучами, давление в комнате упало. Я стояла у кровати и чувствовала, как тени смерти кружат под потолком, словно стая летучих мышей с черными крыльями. Наконец этот день настал. Я вышла из комнаты.

Достала из чемодана толстую вязаную кофту. Отопление здесь всегда работало плохо, а может, просто дом слишком большой. Я долго пыталась ужиться с холодом, сочившимся из-под штукатурки, но сегодня терпеть стало невозможно. Не включая свет, зашла в сумрачную ванную. От холодного синеватого света люминесцентной лампы-трубки стало бы еще зябче. Я умылась над раковиной, размышляя о том, что случится завтра. Завтра, когда он умрет, я заменю все лампы в этом доме. Труба под раковиной протекала, и вода лилась на пол, в темноте она омывала мои ноги, теплая, словно кровь. Я все стояла у раковины и не могла найти в себе силы, чтобы закрыть кран.



Я написала эти строчки в начале 2011 года. Тогда роман был еще безымянным, и у него несколько раз менялось начало. В одной из версий главная героиня сидела на стене, в другой – ехала на поезде. В самом странном варианте первой главы откуда ни возьмись появилась лисица с красным хвостом. Сейчас я уже не помню, зачем мне понадобилась эта лисица, но тогда казалось, что без нее история не сложится. Лисица была чем-то вроде всезнающего персонажа, вот только ее предсказания всегда служили плохую службу. Помню, как она предупреждала главную героиню: тебе лучше признать, что я существую. Появившись однажды, я уже никогда не исчезну. Но и пары недель не прошло, как все следы этой грозной лисицы были стерты из моего вордовского файла. Лишившись такой помощницы, главная героиня поникла и растерялась, словно ее бросили без навигации в открытом океане и она не знает, куда ей плыть. Я тщетно пробовала ее направить, но в конце концов оставила эти попытки и взялась за другие черновики. Тогда наша дружба была еще не такой крепкой, и я не слишком беспокоилась за ее судьбу.

Перед Новым годом я отправилась в Цзинань навестить родителей. Недавно они переехали и теперь снова жили в университетском микрорайоне, где прошло мое детство. Я не была там много лет. Наш старый дом давно снесли, на его месте построили высотку. Поначалу перемены казались разительными. Но в канун Нового года я решила пройтись по кварталу и скоро стала замечать повсюду следы старой жизни. Дерево, барак, мусорная станция. Торговец газетами так и сидит у ворот, девушка, помогавшая отцу во фруктовой лавке, тоже на месте, но успела превратиться в женщину средних лет с тусклыми глазами. Эти картины не показались мне родными, они вызывали скорее ужас. Я уехала, а люди остались жить на старом месте – вот и все, ничего особенного. Но встреча с ними напугала меня, словно я ненароком раскрыла чью-то тайну. А следом пришла тревога: мне казалось, что я бросила их здесь, а сама сбежала. Я стояла и разглядывала кадр, составленный из знакомых людей и предметов. И как будто чего-то ждала. Ждала, что в следующую секунду в этом кадре появится другая я. Трудно сказать, чем именно мы будем отличаться, но это будет та версия меня, которая никогда отсюда не уезжала, здесь выросла и здесь же состарится, которая живет своими радостями и печалями. Иными словами, детство, оставшееся у нас за спиной, – мир не герметичный и застывший, а беззвучно движущийся параллельно нашему. Тем вечером я долго прождала у ворот, но, разумеется, другая я так и не появилась. Зато облик главного героя, до этого расплывчатый и невнятный, стал постепенно проступать перед глазами. Он должен был стать “вторым я” главной героини, оставшимся жить в параллельном мире ее детства.

Около полуночи фейерверки взлетели в небо, осветив черные окна. Я сидела за столом и записывала нынешний вариант начала первой главы. Позже я поняла, что он не просто задает точку зрения, с которой ведется повествование, но и определяет всю структуру романа. Раньше я безуспешно пыталась придумать, как рассказать эту историю, давно ожидавшую своего часа. Собрала данные, опросила очевидцев, пробуя с разных сторон подступиться к сюжету, но между нами все равно оставался какой-то барьер. А вернувшись в старые места, я с изумлением поняла, что тропинка к сюжету лежит в моем собственном детстве.

История с гвоздем случилась, когда ребенком был мой папа, но я смогла войти в нее через собственное детство; возможно, это говорит о том, что наши с папой детские годы всегда были как-то связаны. Эта история оставила глубокий отпечаток в его памяти, а значит, ее следы непременно должны были проявиться в моем детстве. Сюжеты из прошлого приходят в нашу судьбу вовсе не в тот момент, когда мы замечаем их и признаем их существование. Они всегда где-то рядом.

В те новогодние каникулы я будто снова вернулась в детство, но с папой мы едва ли перебросились и парой слов. Мы всегда были довольно закрыты друг от друга, а теперь разговоры между нами и вовсе сошли на нет. Я старательно их избегала, словно только изоляция поможет окончательно присвоить его сюжет. Но когда половина романа была уже готова, я все равно обнаружила в нем папу. Наверное, мне так и не удалось провести грань между ним и его историей, они оказались неотделимы друг от друга. Папа не превратился в одного из персонажей моей книги, но задавал ей тон. Разочарование, отречение, потеря всякой веры. В нем давно проросли эти черты, они, возможно, и отделяли нас друг от друга. А девочке, переполненной радостью жизни, принять их было особенно трудно. Но только теперь я осознала, что эти качества появились в нем не с рождения, – на папин характер во многом повлияла история его времени. Начиная писать первые рассказы, я сформулировала свою нужду в любви и вместе с тем поняла, что совсем не умею любить, а может быть, частично утратила эту способность. Я невольно поселила папу в своих следующих рассказах и тогда же начала понимать, что многие неудачи в любви связаны с поколением наших родителей. И только эта книга помогла мне по-настоящему осознать, что корень проблемы кроется в опыте, который им пришлось пережить, в историческом фоне, сформировавшем их характеры.

Когда я родилась, пострадавший от гвоздя доктор был еще жив. Он лежал в том же стационарном корпусе, где я появилась на свет. Слышал ли он детский крик, раздавшийся осенним днем в палате по соседству, знал ли, что много лет спустя эта девочка вернется в больницу, чтобы собрать по крупицам все оставшиеся о нем сведения и записать его историю? Пожалуй, ему до этого совсем не было дела. Когда человек стоит за порогом нашего мира, ему уже все равно, в какую форму облечется история его жизни – рассеется в воздухе или будет записана на бумаге. И для папы этот сюжет тоже ничего не значит. Моя писанина не всколыхнет его память, не вызовет того потрясения, которое он испытал ребенком. Может быть, он откроет книгу от нечего делать, но едва ли дочитает ее до конца. Конечно, дело еще и в том, что пишу я довольно скучно, но самое главное – он больше не верит в магию вымысла.

Эта история не нужна никому, кроме меня. Семь лет назад я тронулась в путь, еще не представляя, что за книга получится у меня в конце. Шаг за шагом я продвигалась вперед, туман постепенно рассеивался, за ним начали проступать контуры будущего романа, они медленно облекались в плоть. С этой книгой мы встретили множество рассветов и закатов, она сопровождала меня на последнем отрезке моей молодости. Я слукавлю, если скажу, что совсем не интересуюсь конечным результатом, но все-таки поиски и открытия на этом пути оказались намного важнее. Ведь, в сущности, смысл литературы в том и состоит, чтобы помочь нам добраться до глубинных слоев жизни и получить опыт, которого у нас никогда прежде не было.

Я часто представляю улыбку того человека из соседней палаты. Едва заметную улыбку, медленно проступившую на его лице осенним днем, когда он услышал плач новорожденного. Пусть мы ни разу не встречались, но я видела его улыбку. И верю, что пока писала эту книгу, кто-то невидимый освещал мой путь.