Из двух комнат жилой выглядела одна: с широкой кроватью, шифоньером, трюмо и выходом на балкон. Во второй хозяева делали ремонт — она пустовала, стены начали обклеивать старыми газетами, на полу валялись инструменты, гнутые гвозди. В углу стояла помятая кастрюлька с клейстером и двумя кистями.
Франц удовлетворенно потирал руки — в необжитой квартире долго искать не придется. Вещей мало, мебели и того меньше.
Начал с кухни: быстро прошелся по шкафчикам, открыл дверки и заглянул внутрь рабочего стола. Слитков там не было. В углу темнел узел из старой скатерти. Приподняв его, Франц определил: внутри кастрюли, сковородки.
Следующими объектами стали туалет и ванная комната. На них ушло не более двух минут.
В жилой комнате он перерыл шифоньер, наполовину заполненный женскими платьями, мужскими костюмами и военной формой. В двух нижних ящиках хранилась обувь, в третьем — разная мелочовка: ремни, подтяжки, чулки, носки…
Под кроватью валялись мужские тапочки, пустая бутылка из-под вина, не первой свежести носовой платок.
Фишер подошел к трюмо, сработанному хорошим мастером в начале века. Оно выглядело как солидный письменный стол с двумя массивными тумбами, узкой столешницей, выдвижными ящиками. Разве что сверху посередке размещалось большое стационарное зеркало, а по бокам — два узких поворотных. Проверка трюмо тоже много времени не отняла. Но одарила надеждой: в левом ящике сыскался черный бархатный мешочек с золотыми монетами, кольцами и всякими побрякушками, среди которых попадались и по-настоящему дорогие, с вкраплениями брильянтов.
«А ты не так прост, как казался, — заулыбался Франц. — Кажется, я на верном пути»…
Проверка вещей, громоздившихся вдоль стен коридора и прихожей, также ничего не дала. В чемоданах была утрамбована обувь: женские туфли, босоножки, пара новых хромовых сапог, ботинки большого размера. Имелись и всевозможные предметы, необходимые в быту: замотанные в платки и салфетки столовые приборы, чайный сервиз, солонки, вазочки, статуэтки… Оставшиеся пустоты заполняли перевязанные бечевкой пачки писем и фотографий. В узлах он обнаружил женское пальто, скатерти, покрывало, гобелен ручной работы и большое количество постельного белья.
Золотых слитков нигде не было.
«Verdammtes Arschloch! Wo hast du mein Gold versteckt?!»
[20] — тихо выругался немец.
Он поднялся с колен, отряхнул брюки и еще раз прошелся по квартире. В ее пределах он проверил и осмотрел все.
«Балкон!»
Постукивая палкой, немец проковылял к распахнутой двери. Балкон выходил в небольшой двор, где стояло две лавочки и росло единственное дерево. Прежде чем выйти на огороженное каменным парапетом пространство, он осторожно зыркнул по окнам соседних домов — свидетели обыска ему были ни к чему.
На балконе Фишер нашел лишь слой голубиного помета и пустой проржавевший бак, в котором бывшие хозяева квартиры когда-то кипятили белое постельное белье.
«Du gehst mir auf die Eier!»
[21] — зло процедил немец и вернулся в квартиру.
Далеко он не ушел. Присев на подоконник, достал папиросы; задумавшись, закурил, выгоняя дым на улицу, чтоб в квартире не оставалось запаха…
Насладившись дымком, он бросил окурок за парапет. Потом дошел до кухни, взял стул, поставил его напротив прихожей, сел.
Прислонив к стене свою палку, достал «парабеллум», снова обмотал его вещмешком. И принялся терпеливо ждать возвращения хозяина квартиры. Другого варианта отыскать золотые слитки у Франца не было.
Распрямив ногу с протезом, он устроил ее поудобнее, откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. Путешествие в один из центральных районов Москвы утомило его, и сейчас он отдыхал. Лишь один слух оставался настороже, вылавливая каждый звук, доносившийся со двора…
* * *
Франц Фишер родился и вырос в небольшом городке Екатериненштадт, раскидавшем свои ровные кварталы на левом берегу Волги между Самарой и Саратовом. Словно издеваясь над жителями, власти постоянно меняли название города: Баронск, Екатериноград, Марксштадт… Жители ворчали, не успевая запоминать и предупреждать далеких родственников об изменениях почтового адреса.
Франц рос, учился в мужской гимназии, дружил с такими же мальчишками из немецких семей, даже едва не умер от голода в 1920‑м. По выходным дням ходил в евангелическо-лютеранскую церковь, покуда в 1929 году большевики ее не прикрыли и не устроили в ней Дом культуры завода «Коммунист». В Дом культуры он тоже захаживал, но в голове уже зрело недовольство, замешанное на непонимании происходящего.
В середине 30‑х годов отношения СССР и Германии стали сложными, это моментально отразилось на поволжских немцах. Начались аресты, репрессии и повальная депортация из автономии. Тысячи семей принудительно переселялись сотрудниками НКВД в Сибирь, Казахстан, Среднюю Азию.
Отец Франца занимал должность главного инженера в единственной МТС Марксштадта. Станция имела полторы сотни тракторов, около трехсот водителей и механиков и обслуживала более десятка близлежащих колхозов. Юный Франц постоянно крутился возле техники и прекрасно ее изучил. Когда подошел срок, поступил на работу в МТС младшим механиком, позже выучился на водителя грузовика.
Отец никогда не интересовался политикой, отдавая всего себя работе. Но даже он почувствовал сгущавшиеся над собой тучи. Не дожидаясь ареста или принудительной высылки, он выхлопотал командировку на Харьковский тракторный завод, забрал сына и уехал.
В Харькове отца все-таки арестовали. Однако до ареста (он будто нутром чувствовал) старший Фишер успел снабдить Франца небольшой суммой денег и посадить на поезд, идущий в недавно присоединенную Западную Украину. Там лиц германского происхождения пока не трогали…
Путешествие до Галичины вышло трудным и долгим. Однажды юношей заинтересовалась милиция, и его ссадили с поезда. Франц сумел выкрутиться, сбежав из отделения через окно. Еще труднее пришлось в Галичине, когда он искал нужных людей, готовых практически бесплатно переправить его в Польшу. Такие люди, слава Всевышнему, нашлись, и вскоре он оказался в польском Жешуве.
В этой стране тоже было неспокойно. На присоединенных к Германии польских землях полыхала «расовая политика» с принудительным переселением. И здесь судьба одарила молодого Франца приветливым взглядом: лица немецкой национальности считались привилегированной социальной группой. Их не трогали, им помогали, трудоустраивали, некоторым в качестве поощрения разрешалось выехать в Германию.
Францу здорово повезло. Его отправили в Краков — столицу генерал-губернаторства, где требовались надежные работники, желательно немцы. Там он прошел двухнедельную проверку и месячные курсы ускоренной армейской подготовки.
Он с детства знал, что такое дисциплина, работать умел, автомобиль водил уверенно, а благодаря отцу прекрасно разбирался в моторах. Начальство оценило багаж его знаний и старание, и к концу 1940 года он отправился на службу в Германию, где сменил грузовик на легковой автомобиль, а серо-зеленые погоны вермахта на черные погоны СС.
* * *
Фишер очнулся от воспоминаний. Культя немного затекла и начала беспокоить. Задрав брючину, он ослабил застегнутые на голени ремни, удерживавшие не только протез, но и длинный эсэсовский кинжал. Расправив брюки, прислушался…
Во дворе и за входной дверью было тихо.
Хотелось курить. Поднявшись, он опять подошел к двери балкона, снова пробежал взглядом по окнам дома напротив, достал пачку «Беломора», спички… Прикуривая, вдруг усмехнулся и посмотрел на стоявшую у стены палочку.
Да, он все чаще забывал о проклятых приспособлениях для инвалидов.
«Еще бы вернуть пропавшее золотишко, — выпустил он тонкую струйку дыма. — Вернуть… Этого будет мало. Надо еще сбежать из этой сумасшедшей и злобной страны. Ничего… однажды получилось. Получится и во второй раз…»
Не договорив, он замер. Внизу во дворе хлопнула дверь подъезда. Кто-то, громко разговаривая, поднимался по лестнице.
Затянувшись в последний раз, Франц выбросил папиросу и быстро вернулся к стулу, на котором лежали пистолет и вещмешок. Через три секунды он уже стоял за углом прихожей.
Прошло пять секунд, десять, пятнадцать…
Нет, тревога была напрасной. Теперь уже в подъезде — этажом или двумя ниже — хлопнула входная дверь, голоса стихли.
— Ф-фух, — выдохнул Фишер и упал на стул.
Предстояло запастись терпением и ждать дальше…
* * *
Сознание он потерял в лесу. Память не зафиксировала, как «Хорьх» подпрыгнул на корневище, подмял кусты и врезался в огромное дерево. Дальше был сплошной сумбур: удивленный мужской голос, боль в спине и ноге, стоны, лай собак, размеренный шорох листвы…
Вспышки света и проблески сознания появились в незнакомом сарае, обустроенном под столярную мастерскую. Зрение фиксировало черноту прокопченного потолка, падающий сбоку свет на плоские стеллажи и боксы со столярным инструментом. Зрение плохо фокусировалось: через несколько секунд картинка отдалялась, растворяясь в вязком тумане.
В моменты прояснения Франц замечал рядом с собой незнакомого старика. Сначала он был в теплой накидке и войлочной шляпе с завернутыми кверху полями, позже он появился в другой одежде. Старик назвался Иштваном и объяснил, что нашел Франца в машине, во время охоты.
Трижды, вырываясь из липкого сна, водитель генерала СС видел над собой только низкий потолок из потемневших от времени и печного дыма досок. Затем очнулся, лежа на животе. Он был полностью раздет, в спине — там, куда ударила пуля, — ковырялся упрямый старик. По запахам, по инструментам, по ловким движениям он догадался, что старик Иштван имеет отношение к медицине.
Францу хотелось спросить, что с «Хорьхом». Но не было ни сил, ни возможности — жуткая боль под правой лопаткой, отдающая до правой ноги, выдавливала из него лишь хрипы да протяжные стоны.
Закончив со спиной, Иштван накрыл его теплым пледом и переключился на простреленную ногу: снял наложенный в лесу жгут, обмыл от запекшейся крови, продезинфицировал. Затем тщательно ощупал кости и суставы, вызывая порой неимоверную боль. Ворча что-то по-венгерски, он принялся скоблить рану скальпелем…
Вероятно, пытки, которые применялись к врагам рейха, были сродни этой. Перед тем как снова потерять сознание, Франц чувствовал, как крошатся от скрежета его зубы. Это было очень больно, но венгр постоянно приговаривал:
— Не дергайся! Хочешь остаться с ногой — терпи…
Пытка закончилась. Доктор наложил на вычищенную рану зловонную мазь и плотно забинтовал ногу. Через полчаса он заставил Франца поесть и надолго пропал…
Немец проспал почти двое суток.
Изредка сон отпускал его, в такие моменты он чувствовал, как старик колдует над его ногой: снимает повязки, ощупывает, ковыряет рану металлическими инструментами; снова накладывает холодную мазь и плотно бинтует…
Балансировать между забытьем и явью пришлось довольно долго. Когда он выспался и окончательно пришел в себя, Иштван с беспощадной уверенностью сказал:
— Рана на твоей спине меня больше не беспокоит, скоро ты о ней забудешь. А с раздробленной ступней придется расстаться…
Фишер был категорически против ампутации и не соглашался даже тогда, когда доктор, сомкнув над переносицей кустистые брови, стращал летальным исходом. Впрочем, сопротивление длилось ровно до того момента, пока плоть не начала чернеть. Вспыхнувший жар снова лишил Франца сознания, и старик Иштван, не теряя ни минуты, приступил к операции…
— Was hast du getan Arschloch?!
[22] — простонал немец, придя в сознание на следующий день.
— Не следует ругаться, — ответил старик, поставив перед пациентом завтрак. — Ты лишился ступни, но жизни твоей отныне ничего не угрожает.
Франц был взбешен и раздавлен. Он ничего не ответил доктору. Молчал и отказывался от пищи ровно сутки. Потом, когда Иштван появился в сарае, схватил его за руку:
— Где мой «Хорьх»?
— Не знаю, — качнул тот седой головой. — Уволок его кто-то из леса. Вчера прогулялся с ружьишком до того места. Все вокруг истоптано, видны следы тяжелого грузовика.
Это известие окончательно добило Франца.
— Что ж мне теперь делать? — тихо спросил он. Слезы душили его. — Без ноги… Без машины… Без будущего…
Правая ладонь его рывками двинулась по верстаку. Иштван догадался, что он ищет свой пистолет. И поспешил успокоить:
— Раз уж я вытащил тебя с того света, то помогу устроиться и на этом. Только поговорим на эту тему позже, когда ты наберешься сил и будешь готов покинуть мой дом…
Ждать пришлось довольно долго. Боль уходила из ноги нехотя, раны подживали медленно. Иштван дважды в день менял повязки, придирчиво осматривал швы, смазывал их чем-то. Над имением Геры все чаще пролетали самолеты; с востока, с юга, а иной раз и с севера доносились отголоски канонады.
В ночь на 6 марта немецкие войска начали наступление — об этом торжественно твердили все венгерские радиостанции. Несколько дней рядом с лесом и в небе над ним шли бои. Однако, понеся огромные потери, немцы прекратили наступление, и тут же 15 марта советские бомбардировщики осуществили массированный налет на промышленный район Веспрема и расположенный к юго-востоку от города военный аэродром. По завершении налета советские войска перешли в наступление. 23 марта город Веспрем был взят, и вокруг все стихло. Ни взрывов, ни стрельбы, ни самолетов.
Удивительнее всего стало то, что за восемнадцать дней жуткой мясорубки у северных берегов Балатона, возле имения Иштвана не появилось ни одного солдата — ни русского, ни немецкого, ни венгерского.
— Сегодня слушал новости, — шепотом сообщил Иштван, словно кто-то мог подслушать их разговор. — Несколько русских армий, 1‑я Болгарская и 3‑я Югославская армии стремительно продвигаются на северо-запад Венгрии. Немецкие и венгерские войска отступают.
Франц заметил в глазах доктора страх. Он был растерян и не знал, чего ждать от новой власти. Пока его имение и маленький городок Фельшоорш находились в нейтральной зоне — между подразделениями болгарской армии и немецкими пехотными частями, охранявшими военный аэродром, ему было спокойнее. Большой и довольно густой лес предпочитали обходить стороной и те, и другие. Теперь огромным районом, охватывающим озеро Балатон, завладели войска неприятеля. И кто знал, что за интерес приведет их в глухую чашу. Ведь рано или поздно этот интерес появится.
— Иштван, ты боишься, что тебя расстреляют за то, что приютил и выходил немца? — напрямую спросил Фишер.
— Полагаю, нас расстреляют обоих, — ответил тот и тут же сам озадачил пациента вопросом:
— Послушай, в забытьи ты говорил не только на немецком, но и на каком-то славянском языке.
Франц улыбнулся:
— Я родился и вырос в России.
— Вот как?! — вскинул брови старик. — Значит, ты в совершенстве владеешь русским языком?
— В моем родном Екатериненштадте мы свободно разговаривали на двух языках.
— Это меняет дело! Это совершенно меняет дело!. — подхватился венгр и на несколько минут исчез из мастерской.
Вернулся он с небольшим узлом из суконной шинели. Положив его рядом с Францем, он развернул шинель и показал выстиранную, выглаженную и идеально сложенную гимнастерку с погонами капитана Красной Армии. Ниже находились пилотка, галифе и начищенные хромовые сапоги.
— Откуда это у тебя? — подивился немец.
Иштван снова присел рядом.
— Как-то в середине декабря прошлого года, утром, услышал я страшную стрельбу в лесу. Тогда фронт далековато был, а стреляли метрах в пятистах к юго-западу от моего дома. Через час-полтора страх поутих, а любопытство взяло свое. Взял я собак и ружьишко, пошел прогуляться в ту сторону. Нашел небольшую поляну, усеянную трупами русских солдат. Десять их было. Вокруг поляны тоже все в крови, но тех убитых и раненых унесли. А русских попросту добили и бросили, забрав все, что при них имелось. Один лежал с погонами. Простреленная голова, пулей разбита кость ноги повыше щиколотки. Форма новенькая, чистенькая, словно вчера получил. Решил я их похоронить — не дело это, когда мертвых оставляют на растерзание диким животным. Сходил за лопатой. До вечера копал на краю поляны общую могилу; всех перенес, уложил рядком, плечом к плечу. А этот последний… жалко мне стало его форму. Снял шинель, гимнастерку. Стал стягивать сапоги, а в голенище пачка бумаг припрятана. Удостоверение личности, расчетная книжка, наградные документы, старые письма, какой-то документ по продовольствию, медицинская справка…
Старик достал из кармана тонкую пачку документов и писем, передал Фишеру.
— Посмотри. Тот офицер даже внешне похож на тебя. И роста был такого же, и сложения.
Немец к середине рассказа понял идею доктора, приободрился и изучил бумаги с явным интересом. Особенно долго и пристально он разглядывал фотографию капитана на первой странице небольшой книжицы с надписью «Удостоверение личности начальствующего состава РККА». В других документах фотографий владельца он не нашел.
— Да, сходство есть, — кивнул он. — Правда, он постарше на пару лет.
— Забери эти документы и хорошенько их изучи. Они теперь твои.
— Благодарю, Иштван. Я остался без документов, потому что побывал в русском плену. Теперь другое дело. Ты оказал мне огромную услугу.
— Поблагодаришь, когда будем прощаться.
— Когда это произойдет?
— Скоро, — ответил доктор. — Во второй половине апреля. К тому времени позабудем о морозце, о ночных холодах. Воздух будет свежий, но станет теплее. Вот тогда и тронешься в путь…
* * *
— Воздух будет свежий, но станет теплее, — повторил Фишер и вдруг приободрился. — Вентиляция! Verdammte scheisse!
[23] Как же я забыл про вентиляцию?!
Он так резко вскочил со стула, что задел стоявшую у стены палку. Она упала и с грохотом покатилась по деревянному полу.
Немец подхватил ее, замер, прислушался… Нет, реакции на шум не последовало, вокруг было тихо.
Пройдя на кухню, он подвинул стул под вентиляцию. Выдернув замазанную алебастром решетку, пошарил ладонью в образовавшемся отверстии. Ничего. Только смешанная с жиром многолетняя пыль.
Чертыхнувшись, он отправился в туалет, затем в ванную…
В ванной комнате пальцы уперлись во что-то твердое. Сердце едва не выпрыгнуло из груди. Неужели нашел?! Но… нет. Это был кирпич, всего лишь выступающий из кладки в вентиляционное пространство кирпич.
Сплюнув, Фишер поплелся к стоящему в коридоре стулу…
* * *
Прошло несколько недель. Раны на спине и нижней конечности Фишера затянулись. Доктор сдержал слово, и 20 апреля они попрощались. Посидели за столом в хозяйском доме, выпили по рюмке крепкой палинки, перекусили.
Иштван Гера намеревался проводить новоявленного Федора Хлынова до дороги, ведущей через Фельшоорш в Веспрем, именно там он посоветовал ему искать пропавший «Хорьх». Ну а где же еще? Только в Веспреме сновали по хорошим мощеным дорогам легковые и грузовые автомобили, имелись автомастерские и магазины, где продавались запасные части для разнообразной техники.
Франц собрался первым и ждал Иштвана в просторной прихожей. Он был одет в форму капитана Красной Армии, которая пришлась ему впору. На одной ноге сиял начищенный хромовый сапог, на другой нижняя часть галифе была подвязана. Он стоял, опираясь на костыли, в руке покачивался почти пустой вещмешок. В кармане шинели лежал «парабеллум» с запасным магазином и россыпь патронов.
— Я иду, Франц! — крикнул со второго этажа старик. — Решил надеть под сюр шерстяной свитер. Прохладно сегодня…
Он спустился по деревянной лестнице и направился к выходу.
Едва он завернул к прихожей, как раздался глухой выстрел: старик охнул, осел, неловко повалился на бок. С ближайшего дерева вспорхнула птица, в небольшом вольере у дома разом залаяли две собаки.
Фишер развернул вещмешок, в котором дымилась маленькая дырка от пули, сунул пистолет в карман. Пройдясь до столовой, он вынул из буфета бутылку палинки и заковылял обратно к двери. На костылях он начал ходить недавно, быстро и уверенно перемещаться пока не получалось.
По дороге Франц не пошел, опасаясь встретить кого-нибудь из жителей Фельшоорша. С этой минуты ни один человек в мире не знал о перевоплощении Франца Фишера в Федора Хлынова. «Но лучше не рисковать и не встречаться с пациентами доктора, — решил бывший эсэсовец. — Все должно быть чисто. Абсолютно чисто».
Покинув имение, он сразу свернул в лес и кружными путями двинулся в Веспрем…
* * *
…Со двора донеслись детские голоса: спорили два мальчугана; хлопнула подъездная дверь. Звуки вернули Фишера из воспоминаний в реальность.
Он прислушался. Мальчишки продолжали кричать, заглушая происходящее в подъезде. Пришлось встать, прикрыть балконную дверь и подойти поближе к прихожей.
Все верно: по лестнице кто-то поднимался. Шаги были размеренные, неторопливые.
Фишер прижался к стене, чтобы оказаться за дверью, когда кто-то войдет в квартиру.
Шаги приближались. Человек миновал четвертый этаж, стал подниматься на пятый. Франц перехватил поудобнее обмотанный вещмешком пистолет и приготовился к встрече.
Впрочем, на площадке каждого этажа располагалось по три квартиры — поднимавшийся мог запросто войти в соседнюю. Тогда придется опять устраиваться на стуле и ждать…
Человек поднялся до площадки, на пару секунд задержался у ступенек, роясь в кармане в поисках ключей.
Звякнула связка. Неизвестный подошел к двери тринадцатой квартиры и вставил ключ в замочную скважину.
«Наконец-то!» — затаив дыхание, обрадовался бывший генеральский водитель.
Глава шестнадцатая
Москва Июль 1945 года
Информация, добытая Бойко и Баранцом, отняла у сыщиков всего четверть часа. После чего Иван Харитонович взгромоздился на любимый подоконник и повторил версию событий вокруг московских товарных станций, услышанную от Александра.
В свете последних событий версия больших возражений не вызвала. И даже понравилась.
Один вопрос, уперев руки в боки, задал умница Егоров:
— Все шелково, гладенько. Но объясни, Саня, почему Фишер сосредоточился на складских работниках железной дороги?
— Полагаю, он рассуждал примерно так, — ответил бывший разведчик, — золото мог найти любой из любопытных трудяг — обходчик, мастер, стрелочник, диспетчер… Но ради сохранения ценной находки он наверняка обратился бы за помощью к знакомому кладовщику.
— С какого рожна?
— Дома или где-то в лесу прятать золото опасно — могут найти. Если найдут домашние — начнутся расспросы, что да как. За пределами дома — боязно. А на складе — в самый раз. Все склады охраняются (ключи только у заведующего), на ночь запираются, опечатываются. Чем не надежное хранилище?
Позабыв прикурить папиросу, Василий размышлял, жуя край бумажного мундштука. В конце концов, с логикой майора согласился. Зато Бойко как всегда пошел в наступление.
— Ну‑у, не знаю… — протянул он. — Там помимо работников «железки» вокруг поступающих с запада эшелонов трутся десятки охранников. И они запросто могли сковырнуть тайник. Что ж он их трясти не начал?
— Теоретически — да, тайник могла оприходовать и охрана, — ответил за друга Старцев. — Только практически не совсем понятно, как и куда они вынесут с охраняемой территории тридцать семь килограммов золота. Это непросто сделать, даже по одному слитку. Двенадцать килограммов! Куда ты его спрячешь? Трусы такой слиток не выдержат, в голенище он не влезет.
— К тому же трудно было бы скрыть от других известие о такой находке, — резонно заметил Горшеня.
— Точно, — поддержал Баранец. — Через неделю об этом знало бы пол-Москвы.
— Нет, железнодорожников я сразу исключаю, — отрезал Егоров. — На «железке» за время войны наладили такой пропускной режим и такую охрану, что мама не горюй.
— А по дороге? — не унимался Олесь. — Почему вы решили, что золото приехало в Москву под днищем «Хорьха»? Чертов эшелон пропыхтел по «железке» из далекой Венгрии! Это две тысячи километров пути! И неизвестно, где и сколько он простоял, заправляя котлы водой и загружая тендеры углем! Да за это время ваш «Хорьх» могли обчистить сто раз!.
Не удержавшись, в жаркий спор вмешался самый младший сыщик — Костя Ким:
— Все воинские эшелоны на стоянках подлежат усиленной охране. Я лично читал в газете приказ Верховного.
И тут Васильков, не принимавший участия в споре, внезапно встал на сторону Бойко:
— Олесь прав. До Москвы на этом эшелоне золото, вероятнее всего, не доехало.
Оперативники разом уставились на майора.
— Поглядите, мужики, какое дело, — взялся спокойно объяснять тот. — Как мы поняли, Фишер вовсе не дурак и тщательно выбирал из работников товарных станций тех, кто мог либо сам обнаружить тайник, либо припрятать золотишко на складе или дома. И что же в итоге? А в итоге золота он у них не нашел. Мы ведь с вами побывали в домах всех его жертв и хорошо видели, как они жили.
Тут возмутился всецело доверявший мнению друга Иван:
— Эк, хватил! Что ж они, по-твоему, найдя слитки, сразу побежали в ближайший ломбард?
— Нет, конечно, — усмехнулся Александр. — Но и глубоко закапывать их они не стали бы. Тут важно понимать психологию простых людей, уставших от войны, от лишений, от жизни впроголодь. И внезапно получивших от судьбы царский подарок. Если допустить, что кто-то из жертв Фишера нашел золото «Хорьха» и утаил его от государства, то, согласитесь, мы заметили бы это. По обстановке в доме, по одежде, по продуктам, по скарбу, по общему достатку.
— Полагаешь, они отпиливали бы от слитка по крохе и шныряли к скупщику или прямиком на базар? — прищурился Старцев.
— Так или примерно так. Но обязательно воспользовались бы свалившимся богатством.
— Не соглашусь, — мотнул головой Иван. — Люди разные, и психология у них тоже разная. У меня давеча соседка по подъезду отдала Богу душу. Высохшая, тощая, как жердина — непонятно, в чем жизнь теплилась. Мы, помнится, и копеечки ей собирали в помощь, и продуктами делились. Так у нее опосля смерти зашитыми в подушку двенадцать с половиной тысяч целковых обнаружили. Вот так. Ни родственников, ни друзей — все для себя собирала. Фантик к фантику. Нет, чтоб пожить последние годы по-человечески, а излишки снести сиротам в ближайший детдом. А ты — психология.
— Сколько было соседке? — терпеливо отреагировал Васильков.
— А черт ее знает… Лет семьдесят пять, а то и больше.
— В таком возрасте, Ваня, в голове не психология, а Альцгеймер. Она могла попросту забыть о накоплениях, потому что исчезла цель в жизни. Мы же говорим о сравнительно молодых людях. Всем убитым железнодорожникам от двадцати восьми до сорока с небольшим. В таком возрасте люди еще радуются жизни, чего-то хотят, строят планы…
Иван никогда не забивал свою буйную голову сложными вещами, к которым относил и психологию. Будучи по природе человеком прямолинейным, он недолюбливал бесконечную палитру серых оттенков, находящуюся между абсолютно черным и абсолютно белым. Население Земли он делил на пять примерно равных категорий. «Вот мы, вот наши союзники, — говаривал он. — Посередине нейтралы, на которых никакой надежды. Дальше союзники наших врагов и в конце списка самая последняя сволочь».
— Ладно, убедил, — махнул рукой Старцев. — И ну их к черту, эти заумные рассуждения. Признаюсь, меня больше заинтересовала твоя мысль о не доехавшем до Москвы золоте. Давай лучше об этом. Где же оно, по-твоему, затерялось?
— Объясняю. Смотрите внимательно. — Александр плеснул в кружку остывшего чая и поставил ее в начало ближайшего стола. — Представьте, что это «Хорьх» на товарном дворе станции города Веспрем. Фишер обнаружил его там и, осматривая, убедился в сохранности тайника. Верно?
— Ну да. Иначе за каким чертом он полез бы с уговорами к коменданту, — ответил за всех Егоров.
— А потом, судя по признанию самого Фишера, комендант снабдил его бумагой и отправил в мэрию к представителю советской военной администрации. Припоминаешь, Иван?
— Да-да, было дело.
— То есть он не мог знать, что в это время происходило с «Хорьхом». Согласны?
Стоявшие вокруг дружно закивали.
Александр демонстративно выпил чай из кружки, вернул ее на стол и накрыл картонной папкой.
— Поход в мэрию к представителю советской администрации занял несколько часов, а, вернувшись на вокзал, Фишер едва успел сесть в теплушку, — продолжил он.
Иван снова подтвердил:
— Точно, и про это он говорил.
— Значит, Фишер не имел возможности повторно убедиться в сохранности тайника, и поэтому, — Васильков протащил накрытую кружку через весь стол, — не исключен вариант, что «Хорьх» ехал из Венгрии в Москву уже пустым, без золота в тайнике.
Сбросив со стоящей в конце стола кружки папку, он закончил показательный урок:
— О пропаже Фишер узнал уже здесь, получив свою машину с большим опозданием. Это опоздание и сыграло роковую роль: он всерьез полагал, что тайник обнаружили железнодорожники, пока платформу с «Хорьхом» гоняли из Лихоборов во Владыкино и обратно. Исходя из этого он стал выслеживать ни в чем не повинных людей, допрашивать их и убивать.
— Так кто же очистил тайник? — не выдержал Бойко.
— А кто, по-твоему, выпал из нашего расследования на этапе Веспрем — Москва?
Старцев, Егоров и Бойко переглянулись.
— Комендант, что ли? — первым догадался Иван.
— Именно, — кивнул Васильков. — Мы настолько проигнорировали его, что даже не выяснили звание, фамилию и где он проходит в настоящее время службу…
Василий закусил губу, обдумывая свежую, весьма неожиданную версию.
Не вышел за привычные рамки и Олесь, тут же вставив любимое словечко:
— Сомнительно. Но проверить стоит…
* * *
На выяснение личности человека, занимавшего должность коменданта железнодорожной станции венгерского городка Веспрем весной 1945 года, ушло не более часа. Хотя поначалу задача казалась непростой и в решении довольно долгой.
В разные ведомства из Управления на Петровке были отправлены Горшеня, Баранец и Ким.
— Хватит отсиживаться за нашими спинами! — с наигранной строгостью стукнул по столу тростью Старцев. — Вперед! И без сведений о коменданте не возвращаться!
Минут через сорок пять зазвонил телефон.
— Майор Павел Иванович Судаков, — отрапортовал посланный в Управление комендантской службы Горшеня. — Служил на станции города Веспрем с момента его взятия войсками 3‑го Украинского фронта по 8 мая 1945 года.
— Молоток, — улыбнулся Иван Харитонович, записывая данные. — Диктуй дальше.
— Приказом за номером 62–20 от 8 мая 1945 года переведен в Москву на должность дежурного помощника коменданта Московского гарнизона. Приступил к исполнению обязанностей 12 мая. Далее — адрес проживания. Это надо?
— Ты обалдел, что ли, Ефим?! Это самое главное!
— Записывайте: Москва…
В трубке послышался треск, забивающий голос Ефима.
— Алло! Алло, Горшеня! Ты меня слышишь?
— …Москва. Иван Харитонович! Москва…
— Да понял я, что Москва! Улицу давай!
— Улица Машкова…
— Так-так! Записал: улица Машкова! Что дальше?
Внезапно треск стих, и старлей гаркнул в ухо майора:
— Дом 14, квартира 13!
Отодвинув подальше трубку, Старцев быстро записал данные в блокнот и приказал:
— Свяжись с Баранцом, Кимом и поезжайте по этому адресу. Встретимся на месте…
Свободных служебных машин в гараже, как назло, не оказалось. Прыгнули в старый разбитый автобус, служивший на фронте санитарным. Поторопили молодого водителя:
— Давай, братишка, гони!
— А чего там, пожар, что ли? — Парень неистово закрутил баранку.
— Хуже! При пожаре есть шанс выжить. — Александр пытался перекричать надрывный гул мотора. — А тут вся надежа только на нас…
Прокатившись по запруженному автомобилями Садовому кольцу, автобус доехал до улицы Машкова и свернул направо.
— Тормози и жди здесь, — приказал Старцев. — Оружие есть?
— Да, наган имеется.
— Если заметишь быстро идущего прихрамывающего мужика лет тридцати пяти, задерживай.
— Понял.
Муровцы по очереди спрыгнули на асфальт, огляделись и скорым шагом направились в сторону Чистых прудов. Дом под номером 14 находился где-то в середине квартала…
Глава семнадцатая
Москва Июль 1945 года
Кто-то пошерудил ключом в замке, толкнул дверь и переступил порог. По тяжести шагов стало понятно: мужчина. Этого мужчину, одетого в летнюю офицерскую форму, Фишер увидел, когда тот закрывал за собой дверь.
Стоя спиной, он тяжело дышал от долгого подъема по лестнице. Затем снял фуражку, вытер рукавом лоб…
И тут Франц после двух или трех секунд сомнений узнал его. Это был комендант железнодорожной станции городка Веспрем майор Судаков. Только на плечах вместо майорских погон поблескивали новенькие подполковничьи.
Шагнув вперед, немец ткнул стволом пистолета ему в бок.
От неожиданности подполковник шарахнулся к противоположной стене.
— Кто здесь?! — испуганно выкрикнул он.
— Не ори, — прижал его к стене Фишер.
— Ты кто?! Что тебе нужно?.
— Не узнал?
— Н-нет.
— Сейчас напомню…
Франц дернул его свободной рукой за китель, развернул лицом к стене и с силой долбанул ладонью по затылку. Ударившись лбом о стену, бывший комендант замычал.
— У меня к тебе единственный вопрос, Судаков, — прошептал ему на ухо Франц. — Где мое золото?
— Какое еще золото?
— То, которое ты забрал из тайника под днищем «Хорьха».
— Я ничего не брал.
— Врешь!
— Не брал я никакого золота!.
Фишер пришел в ярость. Если этот тип действительно ничего не знал о золоте, то следовало забыть и о мечте когда-либо его разыскать. Он просто не понимал, где искать дальше. Прежде чем перерезать глотки железнодорожникам товарных станций, он допрашивал их с таким пристрастием, что любой из них рассказал бы все, если бы слышал о золоте хотя бы краем уха. Но они не слышали, потому что тайник под днищем «Хорьха» кто-то вскрыл раньше, до прибытия эшелона в Москву.
Поначалу Франц был чертовски расстроен из-за того, что не успел допросить последнего подозреваемого — Чиковани. Однако, завладев ключами и побывав у него дома, понял: этот субъект тоже не при делах. Уж слишком бедно он жил в своем крохотном деревянном доме. Оставалась надежда на склад № 9, которым заведовал убитый грузин. Но склад оказался небольшим помещением, предназначенным для хранения оконного стекла. В нем не было ничего, кроме нескольких специальных наклонных стеллажей. Там и тайник-то устроить невозможно.
— Говори, сука! — прорычал Фишер и со всего маха ударил подполковника рукояткой пистолета по голове.
Застонав, тот повалился на пол, но остался в сознании.
Отбросив в сторону пистолет, немец достал из-под ремней протеза кинжал и приставил коменданту к горлу.
— Говори, Судаков. Даю последний шанс. Или скажешь, куда спрятал мое золото, или умрешь. Прямо сейчас!
Закатив глаза и хватая ртом воздух, тот прохрипел:
— Ты меня все равно убьешь.
— Всяко может случиться. Я ведь и добрым иногда бываю. А если не скажешь, кишки тебе стану выпускать по сантиметру. Ты маму свою проклинать будешь за то, что родила. Понял?
Для пущей убедительности он надавил клинком на горло так, что немного рассек кожу. Из разреза показалась кровь.
Бывший комендант едва дышал, глаза его испуганно вращались.
— Под полом… — выдавил он из себя остатки воздуха.
— Где? Под каким полом?
— В комнате… где ремонт… Под первой половицей от окна…
Франц на секунду потерял дар речи. Неужели это правда?! Неужели он его нашел?!
Судаков ему больше был не нужен. Зажав подполковнику рот ладонью, немец вогнал в его грудь кинжал по самую рукоятку. Несколько секунд пришлось подождать, навалившись всем телом, пока Судаков мычал, хрипел, дергался и возил ногами по полу. Потом он затих. Грудь не вздымалась, мышцы расслабились, конечности навсегда распрямились.
Выдернув кинжал, Фишер привычным движением вытер его об одежду жертвы. И направился в комнату, где хозяева намеревались клеить обои…
* * *
С проклятой половицей пришлось повозиться. При помощи кинжала и найденных среди инструментов клещей Фишер зачищал пространство вокруг шляпок и поочередно выдергивал гвозди из ближайшей к окну половой доски. Работа шла медленно. От того, что он нервничал, кончик кинжала то и дело норовил сорваться, а клещи не желали подцеплять проклятые шляпки. Доска была толстой — согнуть ее, несмотря на усилия Фишера, было невозможно.
Наконец гвоздь, со скрежетом изгибаясь, вылез из сухой древесины. Доска поддалась, издавая жуткие звуки, пошла вверх, обнажая неглубокое пространство между полом и деревянным межэтажным перекрытием.
На окне не было занавесок, и в косом луче солнца закружили пылевые вихри, пахнуло влажной плесенью.
В образовавшемся проеме, прямо под окном, Франц заметил три газетных свертка. Бросив инструменты, он упал перед ними на колени, с трепетом прикоснулся к ближайшему. Слиток! Даже через несколько слоев газеты он угадал заветные грани!
Ощущая приятную тяжесть, Фишер поднял двумя руками один из них. Торопливо развернул. Благородный металл заблестел, заиграл в солнечных лучах.
— Они! Будь я проклят, если это не они! — восторженно пробормотал он.
Это был длинный брусок со стандартной формой прямоугольной усеченной пирамиды. В верхней части красовался оттиск герба Третьего рейха — орел со свастикой. В средней части значилось: «DEUTSCHE REICHSBANK». Чуть ниже — 12 441g FEINGOLD 999,9. И в самом низу был выбит серийный номер слитка. С 16 октября 1944 по 8 мая 1945 года Венгрия находилась под прямым управлением Германии; большая часть золота Венгерского национального банка была переплавлена с целью нанесения новой немецкой маркировки.
Фишер бросился в прихожую. Подняв пистолет, сунул его в карман. Пустой вещмешок он нашел в дальнем темном углу. Вернувшись в комнату, принялся паковать свою добычу. Чтобы слитки не бились друг о друга при ходьбе, он использовал старые газеты, стопки которых лежали здесь же, в комнате…
* * *
Закончив подготовку к транспортировке золота, Фишер поднялся с колен, отряхнул брюки. С трудом оторвал от пола нагруженный золотом вещмешок.
— Miststьck
[24], — простонал он, пытаясь закинуть мешок на спину.
И вздрогнул — в прихожей, будто в ответ на ругательство, раздался короткий звонок.
Проглотив вставший в горле ком, он зашарил правой рукой по одежде в поисках пистолета. Больше всего испугало то, что звонку не предшествовали никакие звуки из подъезда: ни шаги тех, кто поднимался на пятый этаж, ни разговоры, ни хлопки подъездной двери. Вообще ничего! И вдруг оказалось, что за входной дверью кто-то стоит.
«Соседи снизу? — нащупал немец спасительную мысль. — А что? Это запросто! Услышали, как я канителюсь с половицей, и пришли. Не понравился шум…»
В любом случае дверь он решил не открывать. Плевать! Пусть думают, что хозяин куда-то ушел. Занялся ремонтом, потом бросил и отлучился по неотложным делам.
Но не тут-то было. Звонки становились все настойчивее. А спустя несколько секунд и вовсе в дверь стали барабанить кулаком.
Придерживая лямки висящего на плече вещмешка, Фишер осторожно приблизился к двери. В эту минуту он просто желал понять, кто же так надрывается? Если ненормальная бабка или сосед-забулдыга, то проще открыть, перерезать глотку и побыстрее смыться, пока на шум не сбежалось полдома.
Но в следующую секунду произошло то, от чего он чуть не выронил драгоценную добычу.
— Фишер, немедленно открывай! — скомандовал решительный мужской голос. — Открывай! Мы знаем, что ты в квартире!
Попятившись назад, он уперся вещмешком в стену. Губы сами собой принялись шептать почти забытую молитву из тех давних времен, когда он ходил на службы в евангелическо-лютеранскую церковь.
Взяв себя в руки, Франц постоял, нервно оглядывая квартиру: комнаты, кухню, коридор, ванную с туалетом… Нужно было что-то предпринять. Ведь должен же отыскаться выход!
Бить в дверь стали реже, но сильнее.
— Пытаются выставить, — прошептал немец и вынул из кармана «парабеллум».
Дверь и внутренний замок казались довольно хлипкими: десяток ударов плечом — и путь свободен. Хотелось выиграть немного времени. Если затаиться, то через минуту последний бастион падет. За минуту он ничего не успеет придумать.
Трижды выстрелив во входную дверь, он быстро прошел к балкону. Гулкие удары в дверное полотно стихли. Покуда они не возобновились, он пробежал взглядом по окнам и балконам соседнего дома. Никого. И ничего подозрительного.
Наступив на слой голубиного помета, Фишер осторожно выглянул за каменный парапет балкона. Взгляд его тотчас выцепил мужскую фигуру, прячущуюся за стволом единственного дерева. Второй мужик с пистолетом в руке дежурил под аркой, ведущей на улицу Машкова.
«Не достану, — скривился в отчаянии Франц. — Только патроны зря потрачу. И переполошатся так, что через пять минут во дворе будет рота автоматчиков…»