– Всегда пожалуйста, – ответил я. – А что там со старым садовым шлангом?

Катя плакала.

– А потом у тебя может быть еще девочка? Другая, – не замечая ее слез, допытывалась я.

– Да! У меня все готово! – И она просунула в щель кончик старого шланга из черной резины, а Сэм вставила его во фляжку. Жидкость бойко забулькала по шлангу в металлическую емкость. Мы через столько всего прошли, чтобы заполучить этот мед Квасира. Вот уж никак не думал, что победный звук окажется бульканьем, от которого подмывает все бросить и срочно искать туалет.

– Не знаю. Надеюсь.

– Ну вот и готово. – С этими словами Гуннлёд убрала шланг. – Удачи вам в предотвращении Рагнарока. Надеюсь, вам доведется славно пображничать. От слова «браг».

– А у тебя был большой живот или еще маленький?

– Спасибо! – поблагодарил я. – А мы точно не можем вас освободить? Один наш друг очень даже лихо управляется с чарами.

– Средний.

– О, у вас все равно уже нет времени, – отозвалась Гуннлёд. – Бауги и Суттунг будут здесь с минуты на минуту.

– Значит, не считается, – уверенно заявила я. Катя рассмеялась. – Она же не умела улыбаться, сосать соску, плакать... Значит, у тебя точно будет другая девочка.

– Что? – придушенно пискнула Сэм.

– Значит, будет...

– А я разве не сказала про беззвучную сигнализацию? – удивилась Гуннлёд. – Она срабатывает, едва кто-то начинает бедокурить с дверью. Через две или, возможно, три минуты мои отец с дядей рухнут вам на голову. Поэтому поспешите. Приятно было познакомиться!

– А какая она будет?

Мэллори вытянула ножи из двери. Створки с лязгом захлопнулись.

– Красивая, как ты.

– Вот почему, – пропыхтела Мэллори, вытирая пот со лба, – я не доверяю симпатичным людям.

– А как ты ее назовешь?

– Пока не знаю. А ты как хочешь?

– Ой, ребята, смотрите. – Я показал на север, на вершины гор. Там, сияя в лучах норвежского солнца, парили два исполинских орла. И с каждой секундой они становились все больше.

– Машей.

– Ну, Маша – это ты. Надо другое имя.

– Катя?

Глава XXXV

– Нет, Катя – это я. И вообще мне это имя не очень нравится.

Команда ждет команды

– Тогда Олей. Как мою маму.



– Не надо Олей, – сказала моя мама. Оказывается, она стояла в дверях купе и все слышала, – у всех Оль тяжелая женская доля. Не очень-то они счастливы.

– А ты уже решила, где девочка будет жить? Колыбельку купила? – не отставала я.

– Ы-ы-ы, – протянул я. Обычно так я и начинаю конструктивные диалоги о спасении от неминуемой гибели. – Что делать будем?

– Нет...

– Может, выпьешь мед? – предложила Мэллори.

– Тогда сначала подготовься хорошенько, а потом девочку жди. А куда же она рождаться будет? Вот она и не рождается, потому что у нее даже кровати своей нет.

Сэм поболтала жидкость во фляжке.

Я лежала на верхней полке, якобы спала и подслушивала разговор Кати и мамы.

– Судя по звуку, тут на один глоток. А вдруг сработает не сразу? Или, наоборот, выдохнется до перебранки…

Мне в живот словно вонзил штыки целый полк крошечных Ти Джеев. Теперь, когда мед у нас в руках, поединок с Локи уже не казался такой отдаленной перспективой. Напротив, он замаячил в обозримом будущем. Но я геройски загнал эти страхи подальше. Сейчас на повестке дня более насущные проблемы.

– Я ведь ничего не чувствовала. Никакого предчувствия беды, – рассказывала Катя, – знаешь, я ведь иногда думаю, а вдруг они ошиблись? Я ведь должна была почувствовать, что что-то не так. И это ведь я виновата, что так получилось. Я тогда таблеток наглоталась. Еще стояла и думала, как их пить. Сразу все или по нескольку. А когда воду допила, испугалась. Мне ведь чего было нужно? Чтобы муж меня просто пожалел. А он молчал и на работе задерживался. Я совсем одна была. Если бы он мне сказал, что я не виновата, что все будет нормально... Мне ж больше ничего не надо было. Короче, испугалась я. Побежала в ванную, потом назад в комнату – хотела «скорую» вызвать, потом опять в ванную. Нашла марганцовку, выхлебала целый ковш, два пальца в рот и... промывание желудка. Хорошо, что «скорую» не вызвала, а то бы меня в психушку забрали. Лежала я на полу в ванной, не помню сколько времени. Потом выползла. Тут и муж вернулся. Представляешь, он даже не заметил, что я зеленого цвета и еле двигаюсь. Сел телевизор смотреть. А я утром на развод подала. Он не стал возражать и даже не удивился.

– Поэзия нас вряд ли спасет, – ответил я. – Джек, ты как насчет битвы?

Они некоторое время молчали.

Джек задумался:

– Ну что, спать будем? – сказала мама.

– Бауги и Суттунг. М-да. Я про них наслышан. Сильные. Дело дрянь. Одного я, предположим, уложу, но двух разом точно нет. Они быстрее раскатают тебя в блин.

– Ложись, я не могу. У меня давно бессонница. Она ведь – доченька моя нерожденная – каждую ночь мне снилась. Один и тот же сон. Маленькая девочка, лет трех. В красивом сарафане. Стояла и смотрела на меня, не отводя взгляда. У нее кудрявые волосы до плеч, губки такие бантиком. Девочка не улыбалась, а смотрела строго и внимательно.

– А сбежать мы не можем? Улететь? Позвать с корабля подкрепление?

Она приходила каждую ночь и стояла не двигаясь. Давала себя рассмотреть. Я видела, что она скрестила пальчики на одной ручке. Видела, что босоножки уже стоптаны и один гольф спущен чуть ниже другого. Однажды девочка поправила волосы – привычным уверенным жестом заколола заколку-бабочку. А в следующую ночь подтянула гольф. А потом плакала и вытирала кулачками глаза. Самое страшное – я не могла подойти к ней. Не могла взять ее за руку. Потрогать. Только приближусь, а она отходит. А потом она сама ко мне подошла и взяла за руку. Я проснулась утром вся в слезах.

Но я откуда-то уже знал ответ. Орлы приближались. За последнюю минуту они уже стали хорошо различимы. Быстрые они, эти великаны.

Теперь вот бессонница. Не могу ее видеть. Боюсь, что сердце во сне остановится. Каждый вечер, часов в одиннадцать, спать хочу, умираю. На диване задремываю. Еле заставляю себя встать, переодеться, лечь нормально. И сон тут же уходит. Лежу, кручусь с боку на бок. Задремываю, а расслабиться и уснуть глубоко все равно не получается. Лежу и прислушиваюсь – кран капает, соседи выключателями щелкают. Потом совершенно неожиданно проваливаюсь в бездну – нездоровую, без сновидений. А в четыре утра просыпаюсь и больше уснуть не могу. В полседьмого, когда уже надо вставать, я засыпаю. И так сладко! В семь – звонит будильник. Всех хочется убить.

Сэм перекинула ремень фляжки через плечо:



– Улететь могу я. И добраться до корабля. Но двоих мне не унести. Даже один меня сильно замедлит.

– Алле! Ольга? Это Александр Маркович! Скажи мне одну вещь! У тебя есть совесть?

– Ну, значит, разделяйся и властвуй, – объявила Мэллори. – Сэм, забирай мед. Лети на корабль. Может, один из великанов увяжется за тобой. Если нет, тогда мы с Магнусом что-нибудь тут придумаем. Главное, доставь мед на корабль.

– Господи, Александр Маркович, здравствуйте! Как вы? – ахнула моя мама.

И где-то слева у меня над головой раздалось карканье:

– А рыжая-то толковая. Мы ведь поможем.

– И ты еще имеешь наглость спрашивать, как я? Ты знаешь, сколько мне лет? Почему я, старый больной еврей, должен тебя разыскивать?

На ближайшем дереве расселась стая воронов.

– Простите, Александр Маркович, Бога ради. Я просто замоталась.

– Слушайте, ребята, – обратился я к друзьям, – эти вороны говорят, будто бы могут помочь.

– Ага, на много лет. Короче, ты мне нужна. Приедешь завтра. И не говори мне, что ты не можешь. Я никогда ни о чем тебя не просил.

– Будто бы? – возмущенно каркнул другой ворон. – Не доверяешь, значит? Пусть твои друзья с медом отправляются на корабль. А мы тебя тут подстрахуем. Взамен дашь нам что-нибудь блестящее. Все, что угодно.

На следующий день мы поехали к Александру Марковичу. Меня девать было некуда.

Он открыл дверь и остался стоять на пороге. Смотрел на меня.

– Девочка, ты очень похожа на свою бабушку, – сказал наконец Александр Маркович. – Ольгуша, тебе нужно рожать девочек!

Я изложил это все девушкам.

– Здравствуйте, Александр Маркович, я ужасно рада вас видеть, – сказала мама.

Мэллори подняла взгляд к горизонту. Орлы-великаны были уже совсем близко.

– Прекрати. Не надо рассказывать мне, как ты рада. Заходите, заходите...

– Но если Сэм возьмет меня, мы же будем лететь медленно, – нерешительно произнесла она.

Мама снимала пальто, раздевала меня и смотрела на старого друга бабушки. Он очень постарел – она действительно пропала на много лет.

– Орех! – осенило Сэм. – Ты заберешься внутрь и…

– Ну что? Что ты на меня уставилась? Да, я старый и страшный, – прикрикнул он, – как там Мария?

– Ну уж нет.

– Замуж вышла, – ответила мама.

– Мы время теряем! – крикнула Сэм.

Александр Маркович сел на стульчик в прихожей.

– Бе-е! – брезгливо проблеяла Мэллори, доставая орех и раскрывая половинки. – И как я туда…

– Судя по твоему тону, не за Георгия, – совсем по-бабьи ахнул он.

Представьте, как пылесос затягивает шелковый платок – и платок исчезает в его жерле с таким вот жалостливым всхлипом. С Мэллори примерно это и случилось. Орех захлопнулся и упал на землю. Из-под скорлупы неслись приглушенные гаэльские ругательства.

– Не за него, – кивнула мама.

Сэм сжала орех в кулаке:

– Ты знаешь, а я ее понимаю, – вздохнул старик.

– А я нет, – огрызнулась мама.

– Магнус, ты точно справишься?

Они сидели на кухне и пили чай. Меня отправили гулять по квартире.

– Ясное дело. Джек же победитель великанов.

– Ольгуша, я хотел тебя попросить... мне недолго осталось...

– Победитель великанов! – пропел Джек.

– Ой, да перестаньте вы!

И Сэм взвилась в небо. А я остался стоять с мечом и стаей пташек.

– Не перебивай. Я знаю, что говорю. Из ума еще не выжил. Я скоро умру... я тебя прошу, девочка, присмотри за Гошей. Он у меня такой... неприспособленный к жизни.



– Кстати, а где он? – спросила мама.

Я обернулся к воронам:

– Я его отправил в магазин и в аптеку. Хотел с тобой спокойно поговорить. У него же никого, кроме меня, нет. Я думал, он к матери поедет, а Гошенька... отказался. У него же даже девушки нет... Ольгуша, умоляю, смотри, чтобы он не наделал глупостей.

– Ну что, ребята, какой у нас план?

Александр Маркович сказал это так, как говорят мамы о своих малышах, – как будто он боялся, что Гоша потянет в рот какую-нибудь гадость.

– План? – клекотнул ближайший ворон. – Мы сказали, что поможем. Плана у нас нет per se[63].

– Да, и вот еще. Это тебе. – Старик протянул коробочку.

И зачем мозги мне пудрили, тупицы? Даром что на латыни изъясняются!

Вот честно, так и перебил бы горе-помощничков. Жаль, не успею. Придется прибегнуть к запасным вариантам.

– Что это? – спросила мама.

– Ладно. Давайте так: по моей команде вы кидаетесь прямо в лицо великанам и, как умеете, их отвлекаете.

– Подарок. Для Машеньки.

– Непременно, – каркнул еще один ворон. – А что за команда?

Мама открыла коробочку – в ней лежали ложечка и вилочка.

Но придумать команду я не успел. Потому что прямо передо мной совершил посадку великанский орел.

– Это еще мои, – сказал Александр Маркович, – хранил для внука или внучки, но теперь уже не дождусь.

– Лучше бы вы мне квартиру завещали, – буркнула мама, – у Машки уже давно все зубы вылезли.

Хорошие новости заключались в том, что орел был один. Второй все же умчался следом за Сэм. Мы разделили противника. Теперь осталось как-то организовать, чтобы мы властвовали.

– Не будь злюкой. Не верю, – улыбнулся Александр Маркович.

Я втайне надеялся, что мой орел преобразится в низкорослого хиленького великанчика, вооруженного поролоновым мечом. Вместо этого передо мной воздвигся тридцатифутовый блондинистый громила с физиономией как обтесанный обсидиан. Волосы и бледно-голубые глаза у него были точь-в-точь как у Гуннлёд – в сочетании с темно-вулканической кожей смотрелось, надо сказать, странновато. С заснеженных усов свисали сосульки, будто великан только что окунул лицо в бочонок со снежной мороженкой. Одежда была сшита из разных шкур, среди которых попадались шкуры охраняемых животных: например, зебр, слонов или эйнхериев. А в руке у великана поблескивал двулезвийный топор из оникса.

– А вы не говорите ерунды. Вам еще жить да жить, – рассердилась мама.

– КТО ДЕРЗНУЛ ОБОКРАСТЬ МОГУЧЕГО СУТТУНГА?! – прогрохотал великан. – Я ПРИЛЕТЕЛ ИЗ САМОГО НИФЛЬХЕЙМА И ПРИТОМИЛСЯ!

Александр Маркович улыбнулся.

Меня так и подмывало сказануть ему что-нибудь геройское, но я боялся, что заверещу с перепугу писклявым голоском.

– Все, в следующие выходные я приезжаю и навожу тут у вас порядок. Заодно и окна помою.

Сказануть вместо меня вызвался Джек. Он подлетел к великану поближе и произнес:

– Ольгуша, может, не надо? – сказал он. – Вдруг я увижу, что там, на улице, и расстроюсь? Я ведь почти ничего не вижу. Вот твой номер только с четвертого раза набрал.

– Да, знаешь, дядя, тут какой-то тип выдул твой мед и улетел во-о-он туда. – И Джек показал куда-то в направлении Йорка. – Кажется, звали его Хрунгнир.

– Тогда нужен врач. Вы когда были у врача?

По-моему, весьма ловкий ход. Но Суттунг только нахмурился в ответ.

– Если только патологоанатом... – улыбался он.

– Так я тебе и поверил, – прорычал он. – Да чтоб Хрунгнир со мной тягался?! Ха! Это вы воры. И вы оторвали меня от важной работы. Мы вот-вот отправимся в плавание на великом Нагльфаре! Мне что прикажете, каждый раз по тревоге туда-сюда мотаться?

– Давайте съездим к окулисту. Наверняка можно что-то сделать.

– Так Нагльфар близко, да? – уточнил я.

– Я бы на твоем месте беспокоился о гробовщике и нотариусе...

– Да ну, какое там, – отмахнулся Суттунг. – Сначала долго пилишь через Йотунхейм вдоль берега до самой границы с Нифльхеймом, потом… – Он мрачно свел брови. – Ты мне зубы-то не заговаривай! Вы воры, а стало быть, смерть вам! – И он взметнул топор.

– Я вас умоляю...

– Погоди! – крикнул я.

– Ольгуша, ты же и сама прекрасно знаешь – меня не возьмется никто оперировать. Мне много лет. И слабое сердце.

– Чего еще? – недовольно спросил великан.

– Вы не врач. Когда мне это скажет врач, тогда я от вас отстану.

– Да, чего еще? – поддакнул Джек.

На следующие выходные мама приехала наводить порядок. Так, как она любила, – выбросить весь хлам, все отмыть с хлоркой и перестирать с синькой. Александр Маркович смотрел на нее и улыбался, как улыбаются маленькие дети, когда им хорошо – всем лицом сразу. И видно, что им хорошо.

Гоша пришел к вечеру.

Уж хоть меч-то помолчал бы. Ему что, он рвется в бой. Но я-то еще от битвы с Хрунгниром толком не отошел. Тот горный великан оказался не прост. И к тому же взорвался после смерти. Поэтому против Суттунга для меня все средства хороши. Включая команду ожидающих команды.

– Гошенька, посмотри, кто у нас! Ольгуша с Машенькой. Я тебе о них рассказывал. Ольгуша тебя совсем маленьким помнит.

– Ты обвиняешь нас в воровстве, – сказал я. – А сам-то ты не вор? Как ты добыл этот мед?

– Здравствуйте, – поздоровался Гоша.

Суттунг замер с занесенным над головой топором, представив на наше обозрение черные обсидиановые подмышки, заросшие золотистыми волосами.

Мама вытерла руки и посмотрела на него сверху вниз. Он оказался совсем не таким, каким она себе представляла. Самый обычный молодой человек.

– Я не вор! – возмутился он. – Моих родителей убили двое плюгавых коротышек, Фьялар и Гьялар.

Вечером мама вышла покурить на лестницу. Гоша вышел с ней.

– Вот же гады! – посочувствовал я.

– Ну а вообще как у тебя дела? – спросила мама.

– И не говори! – согласился Суттунг. – Мне полагалось убить их в отместку, но они предложили мне выкуп – мед Квасира. Так что мед – это не что-нибудь, а вергельд!

– Теть Оль, я не могу больше. Понимаете? Совсем не могу. – Гоша бросил сигарету. Он говорил, как будто хотел побыстрее выговориться. – Мне тяжело с ним. Знаете, что самое ужасное? Он ночью ходит в туалет. Встает, ищет тапочки, бурчит под нос, шаркает, когда идет по коридору, и не закрывает дверь в туалет. Я не могу слышать, как он справляет нужду. Не могу, и все. Я его просил закрывать дверь, а он все равно не закрывает. Я просил его не шаркать, а он шаркает. Я не могу потом уснуть. А в шесть утра он встает и начинает греметь на кухне посудой. Мне кажется, я сойду с ума. Что мне делать? Это ужасно? Он ведь мой отец...

– Ага. – Мои стройные доводы рушились на глазах. – Но все равно мед-то сделали из крови Квасира, а он был богом. Так что мед принадлежит богам!

– Что ты хочешь, чтобы я тебе сказала?

– Так ты у нас за справедливость, значит, – заключил великан. – Ишь, правдолюбец выискался. Думал, сопрешь мед, и все по-честному станет? Да еще и трэлей моего братца угробил!

Мама привезла Александра Марковича в больницу. Когда врач, кандидат наук, говорил о возрасте, риске хирургического вмешательства и целесообразности проводить операцию, Александр Маркович улыбался и кивал. Мама сидела злая.

Про изъяны в великанской логике я готов говорить бесконечно.

– Вы можете попробовать уколы, – сказал врач, – может быть некоторое улучшение.

– Ну и что? – подбоченясь, сказал я. И тут во внезапном приступе гениальности я сочинил наконец команду для моей команды. – ЖРИ ВОРОНЬЕ!

– Да, – сказала мама.

К несчастью, пернатые союзники не оценили моей выдающейся тактики.

– Нет, – сказал Александр Маркович.

Суттунг взревел:

Александра Марковича хоронили втроем – Гоша, моя мама и Первая Скрипка, которого мама с Гошей вели с двух сторон под руки.

– СМЕРТЬ!

– Старики уходят, – говорил он, – один за другим. Наше поколение. Я на кладбище хожу, как на работу. Провожаю, провожаю...

Нет, Александра Марковича провожали четверо. Мама взяла меня на кладбище, потому что опять некуда было деть.

Джек честно попытался помешать топору. Но на стороне топора были земное тяготение, инерция и великанья мощь. А у Джека всего этого не было. Я вовремя кинулся в сторону, и топор разрубил то место, где я только что стоял.

– Вы не присмотрите за девочкой? – спросила мама у продавщицы кладбищенского магазинчика, в котором продавали цветы. Мама протянула ей три рубля. – Я ненадолго. Не хочу ее туда вести.

Тем временем вороны наслаждались неторопливой беседой.

– Оставляйте, – разрешила продавщица.

– А почему он сказал «жри воронье»? – поинтересовался один.

Она выдала мне букет искусственных цветов и ушла к покупателям. Я пошла сажать цветы на могилы. Ведь не на всех могилах были цветы. Я решила, что это некрасиво. Ходила и втыкала пластмассовые розы в землю.

– Идиоматическое выражение, – пояснил второй. – Означает: «Признай, что ты был неправ».

Мама вернулась. Продавщица уже успела про меня забыть.

– Но к чему он это сказал? – недоумевал третий.

– Маша! Маша! Маргарита! – кричала мама на все кладбище, бегая между могилами.

– АРРРРР! – Суттунг с рычанием выдернул топор из земли.

Навстречу ей шла похоронная процессия.

Джек влетел мне в руку:

– Я дочь потеряла! – кинулась к ним мама. – Здесь!

– Мы сразим его вдвоем, сеньор!

«Бедная, бедная женщина», – думали люди.

Хорошо бы это не были последние слова, что я услышу.

– Все мы теряем близких, – сказала маме женщина в черном платке.

– Вороны, – вдруг встрепенулся еще один ворон, – подождите-ка минутку! Ведь воронье – это мы. Бьюсь об заклад, это была команда!

– Тьфу, я ее по-настоящему потеряла! – заплакала моя мама.

– Да! – рявкнул я. – К бою!

«Бедная, бедная женщина. Дочь потеряла», – думали люди.

– Ура! – счастливо откликнулся Джек. – Всегда готов!

Мама нашла меня у старых захоронений. Я сажала на могиле настоящие цветы. Рядом на кованой лавочке сидела бабушка и вытирала платком лицо. Потом тем же платком вытерла портрет мужчины на могильном камне. Я с увлечением рыла лопаткой ямки и поливала рассаду из большой лейки.

Суттунг опять вскинул топор над головой. Джек потащил меня к великану, а стая ворон снялась с дерева и накинулась на великанье лицо, немилосердно клюя глаза, нос и бороду, измазанную в снежной мороженке.

– Манечка! – охнула мама. – Что ж ты делаешь?

Ослепленный, великан с ревом затопал ножищами.

– За могилкой ухаживаю, – ответила я.

– Ха-ха! – резвился Джек. – Получи!

– Пойдем скорее, – позвала мама.

И Меч Лета рванул меня вперед. И мы вонзили Джека в Суттунгову левую стопу.

– До свидания, – сказала я бабушке.

Суттунг истошно заорал. Топор выскользнул из его пальцев. Тяжелое лезвие вошло прямехонько в череп великана. Запомните, дети: никогда не играйте с боевым топором без шлема.

– До свидания, девочка, – отозвалась бабушка. – Лешенька, я уже тоже пойду, хорошо? А то пока автобус, пока дойду... – обратилась она к портрету и начала собирать утварь.

Великан свалился как подкошенный с громоподобным БУХ! Прямо на мертвых косарей.



А вороны расселись на траве возле меня.

– Теть Оль, можно я к вам приеду, – позвонил Гоша моей маме.

– Не очень рыцарственно вышло, – заметил один. – Но коль скоро ты викинг, в этом смысле спрос с тебя невелик.

– Зачем? – Мама, как всегда, была завалена работой.

– Совершенно верно, Годфри! – согласился его товарищ. – Рыцарство – это позднесредневековый дискурс.

– Я это... хочу вам... девушку... в общем... показать... как она... вам... я... у меня же... папа...

– Но вы забываете о норманнах! – вмешался третий ворон.

Гоша привел Наташу.

Мама без особой радости накрыла на стол. Она держала слово, данное Александру Марковичу, – «присмотреть» за Гошей.

– Билл, уймись, пожалуйста, – вздохнул Годфри. – Все уже наизусть выучили твою диссертацию.

Все расселись.

– А блестящее? – напомнил второй ворон. – Нам дадут что-то блестящее?

– А Наташа ремонт начала делать, – сообщил Гоша, – обои вот решили поменять... И пол тоже...

И вся стая уставилась на меня жадными глазками-бусинами.

Мама сидела, сдвинув брови. Гоша нервничал, не зная, как реагировать.

– Ну-у-у… – Из блестящего у меня имелся только Джек. В данный момент он отплясывал победный танец вокруг тела поверженного врага и распевал:

– Слушайте, – вдруг очнулась мама, – а поживите здесь неделю? А то мне Машку не с кем оставить. А у меня командировка.

– Кто убил? Я убил! Кто убил? Я убил! Победитель великанов, йоу!



Искушение оставить его воронам было велико. Но я решил, что мой меч мне еще пригодится. Мало ли, вдруг доведется протыкать ноги еще паре-тройке великанов.

С кем меня только не оставляли... У мамы были дежурства или командировки. А садик вечно был закрыт на карантин.

И взгляд мой упал на гору мертвых великаньих тел.

Чаще всего со мной сидела мамина знакомая – горбатая лилипутка Ирочка. Она была ненамного выше меня, и я любила кататься у нее на горбу. Она лихо забрасывала меня на спину, кричала «иго-го» и скакала по комнате. Только просила: «Отпусти горб, держись за шею». Кстати, я ее считала красивейшей из женщин и очень хотела быть на нее похожей.

– А вон, смотрите! – сказал я воронам. – Девять неслыханно блестящих кос! Годится?

Однажды я потеряла любимую игрушку – маленькую собачку. Искала везде. Плакала горько и безутешно.

– Хмм, – задумался Билл. – А куда мы их положим?

– Не плачь, – сказала Ирочка, – сейчас найдем.

– Можно арендовать складское помещение, – предложил Годфри.

Она села в углу комнаты и прошептала:

– Превосходно! – одобрил Билл. – Ну что ж, смертный юноша. Приятно было иметь с тобой дело.

– Поиграй, поиграй и отдай.

– Вы только осторожнее, – предупредил я. – Они острые, эти косы.

– А ты кому говоришь? – спросила я.

– О, за нас не волнуйся, – каркнул Годфри. – Самая опасная стезя лежит сейчас перед тобою. Лишь одна тихая гавань встретится тебе на пути к кораблю мертвецов. Если, конечно, твердыню Скади можно назвать тихой гаванью.

– Домовому, – ответила Ирочка.

Я вздрогнул, вспомнив рассказы Ньёрда о бывшей супруге.

Вечером я нашла свою собачку на своей кровати за подушкой, хотя днем переворошила все – ее там не было. После этого случая я специально прятала вещи, чтобы Ирочка опять позвала домового. Я думала, что увижу его.

– Это гиблое место, – подхватил Билл. – Холод, холод и еще раз холод. А теперь прости нас, нам пора заняться разгребанием всей этой плоти, чтобы добыть наши блестящие косы.

– Люблю это дело! – каркнул Годфри.

А однажды мама отдала меня «напрокат» своему другу дяде Леше, а сама уехала. Дядя Леша делил имущество бабки-покойницы, на которое претендовали еще трое родственников. Дядя Леша хотел обойтись мировым соглашением и играл роль отца-одиночки, а меня демонстрировал в качестве «дочки». Я была симпатичной девочкой, с косичками, бантиками, большими влажными глазами, как у подбитой лани (выражение дяди Леши). Дядя Леша рассказывал родственницам о том, как умерла его (мифическая) жена и он остался один с дочкой на руках и как ему тяжело и как он меня любит и больше никогда не женится. У меня слезные каналы расположены близко, а воображение хорошее, и в этот момент я начинала вполне натурально рыдать, представляя себе умершую маму и дядю Лешу в роли папы. Родственницы кинулись меня успокаивать и отдали спорное имущество дяде Леше. Даже свое предлагали, но он благородно отказался.

– Слушай, Ольга, давай этот способ возьмем на вооружение, – кричал маме дядя Леша, – ты не представляешь! Пять минут, и все рыдают, все счастливы. Я до этого четыре месяца с ними бодягу разводил. Надо Машку использовать. Гениальная актриса. Комиссаржевская! Как она рыдала натурально!

– И мы! – хором откликнулись его товарищи.

* * *

Они слетелись на груду тел и принялись за работу, за которой я предпочел не наблюдать.

Гошина Наташа была тоже удивительной девушкой. Маленького роста, всего метр пятьдесят. Коренастая, с перевязочками на руках и пухлыми щечками, как откормленный младенец. Ей можно было дать и восемнадцать, и тридцать. Было двадцать пять. Наташа все время улыбалась. Даже тогда, когда говорила. На самом деле это была не улыбка, а гримаса – особенность строения челюсти, когда уголки губ все время вздернуты вверх.

Я поспешил уйти, пока вороны не поубивались об острые косы и не обвинили меня во всех своих бедах. Мы с Джеком начали свой долгий путь к «Большому банану».

При своем росте Наташа не носила каблуки, что меня потрясло. Я привыкла, что у мамы даже домашние тапочки были на каблуках. Наташа же ходила по дому в разношенных туфлях, перекатываясь с ноги на ногу, как уточка. Стояла, уперев пухлые ручки в крутые бока, заломив кисть.

Она приходила с работы и переодевалась в мужские тренировочные штаны – ядрено-синие, синтетические, со штрипками и дутыми коленками. Она натягивала их на живот под грудь. Грудь уютно лежала на животе, отчего я тоже открыла рот – Наташа терпеть не могла носить бюстгальтер и при малейшей возможности избавлялась от белья.

Глава XXXVI

– Сейчас сиськи распущу, – говорила она и вытягивала лифчик через рукав. Грудь перекатывалась с одной стороны на другую. Тяжело и внушительно.

Баллада о Хафборне, герое из хибары

Со мной, девочкой, она с радостью делилась «женскими проблемами».



– У меня же гипергидроз...

На «Большом банане» второму великану оказали радушный прием.

– Что? – не понимала я.

Во всяком случае, так я решил, увидев израненное и обезглавленное тело, распростершееся на берегу неподалеку от нашего причала. Рыбаки обходили его, зажав нос. Они, наверное, думали, что это лежит мертвый кит.

– Вот, – поднимала руку Наташа и показывала подмышки в потных разводах, – повышенная потливость.

Самира ухмылялась мне с причала:

Каждое утро и каждый вечер Наташа обильно посыпала себя детской присыпкой. Присыпка осыпалась на паркет. Пол в квартире все время был припорошен.

– Добро пожаловать, Магнус! А мы уж заждались!

– Надо выщипать бороду, а то уже завивается, – сообщала Наташа, – и живот побрить, а то уже меховой стал.

Я рассказал ей про воронов и Суттунга.

– Что? – опять не понимала я.

Назад я добирался пешком – отличная вышла прогулка. Только мы с Джеком, больше никого, и вокруг все эти живописные норвежские луга и проселочные дороги. Правда, по пути птицы и козы постоянно высказывались насчет моей личной гигиены. Но их тоже можно понять: видок у меня был такой, словно я пешком прошел одну половину страны и прокатился кубарем вторую.

– Ну, у меня этот, гипертрихоз, повышенная волосатость, – разъясняла Наташа и показывала бритый живот, на котором начинали расти волосы – «подлесок», как она выражалась. – Я что? Уродка? Нет. Есть и пострашнее. И ничего – живут себе, – уверенно заявляла она, – как говорится, пусть плачут те, кому мы не достались, пусть сдохнут те, кто нас не захотел!

– Сынок! – Блитцен сбегал мне навстречу по сходням. За ним по пятам следовал Хэртстоун. – Я так рад, что ты цел. Ой, фу! – Блитцен поспешно отступил. – Несет от тебя, как от мусорки на Парк-стрит!

Гошу привлекла в ней, конечно, не внешность. Наташу отличала детская подвижность души, что умиляло, восхищало и не переставало его удивлять. Она не могла, не умела пройти мимо. Подходила к пьяным, валяющимся около метро, – просила встать, сказать адрес, останавливала прохожих, чтобы помогли довести. Кидалась на помощь женщинам с колясками.