И Арина с утра вела себя странно. Финну тоже хотелось выяснить, что я видела, словно в этом был смысл. Они все что-то затевают, но я не понимаю, что. Я как игрушка! Чёрт! Мне нужно будет поговорить с мадам Беттарид сразу же после того, как вернусь! Я должна знать!
Интерполовец равнодушно пожал плечами. Хоть бы каплю сочувствия! И в отместку я продолжила расспрос:
— И что у вас вытатуировано? Пламя?
Лембит выговорил с омерзением:
— Китайский огненный дракон.
— Мужскую силу увеличиваете? — зло хмыкнула я, чтобы скрыть свою растерянность.
— Рисунок выбирал выигравший.
— И на что же вы спорили?
— На то, что новый владелец не отдаст добровольно картину Караваджо, купленную на официальном аукционе, но тремя годами ранее похищенную из частной коллекции.
— Неожиданно… — пробормотала я.
Судя по выражению лица, за необходимость признаться в татуировке Лембит ненавидел меня с той же силой, с коей я ненавидела его за знание языков. Хоть в чём-то равновесие. Он добавил:
— Во избежание дальнейших расспросов: я работаю в специальном подразделении полиции по охране культурного наследия при Европейском суде. Подразделение для Евросоюза достаточно новое. В нём работают сотрудники из разных стран. Разыскиваем похищенные предметы искусства и исторические ценности.
Он показал мне ещё одну корочку. Печати были на месте, фото «инквизитора» и «китайская грамота» на французском, которую мне всё равно не понять. Я закусила губу.
— И при чём здесь Каирский музей?
— В момент беспорядков из французской миссии в Египте были похищены артефакты восемнадцатой династии. О них был заключён договор с Лувром. Так что можно считать, что ограбили нас. Сотрудничаем с египтянами.
— А при чём здесь Интерпол? Снова соврали?
Он терпеливо вытащил из кармана другую корочку — ту, которую я уже видела.
— Интерпол разыскивает людей, — буркнул Лембит. — В том числе, похитителей предметов искусства. Официально я откомандирован из таллинского представительства Интерпола для работы в новом европейском спецподразделении. — На мой недоверчивый взгляд бесстрастно сообщил: — Знаю пять языков. Два высших, первый диплом по истории искусства.
Мда, на любителя искусства этот мрачный тевтонец походил меньше всего.
— Любите Босха? — спросила я, ибо ужастики, которые изображал нидерландский мастер Северного Возрождения, только и соответствовали пытливому взгляду инквизитора.
— Предпочитаю итальянцев. Вы?
— До недавнего времени восхищалась Древним Египтом, но похоже, меня уже от него тошнит. И это не образное сравнение, — сказала я, морщась и прикрывая рот ладонью.
Лембит мельком глянул на дверь в кабинет, где мне делали анализы, затем сказал:
— Принесу ещё кофе. На мазок со лба уйдёт больше времени. Не будем его терять.
⁂
Специальное подразделение Евросоюза по охране культурного наследия располагалось в Латинском квартале. Мы проехали мимо помпезно украшенного золотом Дворца Правосудия, свернули налево и остановились у средневекового здания с ужасными горгульями под крышей. Для инквизиции самое то! Я шагнула к допотопным дверям.
— Не сюда, — буркнул Лембит. — Это древнейшая церковь Парижа Сен-Жюльен-Лё-Повр, строительство завершено в 1240 году, а там дальше сквер Рене Вивиани. Наша парковка занята. Направо.
Здание полиции было лишено монстров на фасаде, но выглядело внушительным и солидным, поменьше Сорбонны, хоть стенами под стать. Я из вредности остановилась перед табличкой административного здания и перевела написанное с помощью загруженного в телефон приложения.
— Надо же, на этот раз не обманули! — скептически заметила я.
— Вас ещё ни разу, — ответил он и дверь не придержал.
Навстречу вышел представительный мсьё в штатском с обликом дипломата. Я вспомнила о своём виде и стало стыдно, но я сама требовала бюро. Ничего не оставалось, как пригладить волосы и надеяться, что приличные люди меня не заметят.
Интерьер отделения, укрытого от города прохладой старинных стен, напоминал музей: львы вырезанные из мрамора, сидели в пыльном молчании вдоль коридора, бирки на лапах их явно унижали; толпились антикварные садовые вазы с купидонами, статуя мальчика с луком на колонне; а дальше уходила вглубь помещения анфилада стеклянных витрин с античными амфорами, статуэтками, украшениями.
— Конфискат, — бросил на ходу Лембит и провёл меня в кабинет за высокой резной дверью.
Здесь пахло бюрократией — бумаги, ручки, копировальные машины, папки, всё это создавало знакомый флёр канцелярской работы, от которого мне вдруг стало приятно и вспомнилась тихая, несложная жизнь секретаря в ростовском офисе. Но здесь стены слева были завешаны картинами, а справа — изображениями множества предметов египетского искусства.
— Список похищенного растёт, — буркнул Лембит и указал мне на стул.
Сам с хозяйским видом уселся за свободный стол в «египетском» углу. Я робко поздоровалась с двумя сотрудниками: строгой барышней с затянутыми в хвост светлыми волосами и арабского вида пожилым подтянутым господином в пиджаке и галстуке, несмотря на жаркие августовские дни.
— Итак, — Лембит сложил руки на груди. — Мы в бюро. Я не фальшивка. Теперь вам слово.
Я достала телефон, открыла галерею с фото массивных браслетов и колец.
Лембит забрал у меня телефон и уставился на экран, как коршун на добычу. Открыл на громадном, тонком мониторе каталог. Я затаила дыхание. Он молчал слишком долго. Поразительная концентрация!
— Браслеты могут быть похищенными? — не выдержала я.
— Совпадение девяносто процентов.
— То есть они настоящие? Из гробницы Тутанхамона?
— Я должен их увидеть.
— Но они у мадам Беттарид.
— Зачем она давала их вам?
— Для съёмок. Сегодня утром их забрала Арина Лавуазье, её помощница. Она, кстати, тоже из России. Предана до мозга костей.
— И вам оставили артефакты на ночь, несмотря на то, что вы набрались?
— Я выпила всего один бокал! — возмутилась я.
— У некоторых людей отсутствует фермент для усвоения алкоголя.
— Это не первое шампанское в мое й жизни.
— Главное, что не последнее, — заявил Лембит. — Я бы посоветовал вам ничего не есть из чужих рук. И подыщите себе другое жильё.
Я посмотрела на пятно света, оставленное солнечным лучом на старом паркете.
— Уверена, что мне будут препятствовать.
— Наплюйте. Кто вам может указывать?
Я подняла глаза и наткнулась на сверлящий взгляд Лембита. Пришлось рассказать про хитроумный договор и про то, что официально лишена права выбора.
— Вас читать не учили? — спросил он вместо того, чтобы проявить сочувствие.
— Я не понимаю французский, а они торопили меня! — сказала я, краснея и чувствуя себя ещё большей идиоткой, хотя, казалось бы, куда уж хуже… — Мадам Беттарид торопила, а я…
— Угу. Большие деньги. Прославиться захотелось.
— Нет! Я не хотела прославиться! — возмутилась я. — Я просто хотела сделать свою жизнь интересней!
— Ну и как, интересно?
Будто подножка налету.
— Что мне делать? — спросила я. — Вы можете мне помочь? Вы обещали, что будете помогать, если я начну сотрудничать с вами!
Лембит бросил беглый взгляд в сторону пожилого коллеги.
— Не перевирайте мои слова. Но договор сбросьте, ознакомлюсь.
— Спасибо, — тихо пробормотала я.
— Рассказывайте обо всех, кто был на презентации и вообще обо всём, что видели.
— Это будет долго.
— Я не тороплюсь.
И я рассказала подробно обо всём, что происходило за последние дни. Даже упомянула о столе с магическими символами в Сансе, конечно, не признаваясь, что мы с Финном там делали. Лембит мрачнел с каждым словом, хотя, казалось, это было невозможно. Когда у меня пересохли губы, он молча встал. Принёс мне воду и кофе, чем снова удивил.
Уже в машине по дороге к особняку Бель Руж, он сказал:
— Говорите, где остановить. Магазин есть тут и ещё один через квартал, побольше.
— Зачем мне магазин?
Лембит посмотрел на меня, как на амёбу:
— Вода, еда и предметы гигиены должны быть у вас только свои.
— Но если токсинов нет в крови…
— А побочка есть.
И только сейчас я поняла, что после третьего стакана кофе меня перестало тошнить и странный делирий больше не происходил — мир перестал шататься и вновь стал основательным, как руки Лембита, уверенно сжимающие руль.
— Найдите комнату, гостиницу. Я не шучу, — сказал он напоследок. — Будьте внимательны. И не говорите никому о нашей встрече.
— Это понятно.
— Хорошо. На связи.
⁂
Купить продукты было удачной идеей и надёжным алиби. По возвращению в особняк, я наткнулась во дворе на мадам Беттарид и её водителя. Я напряглась, однако мадам взглянула на меня, на мои пакеты и расцвела в заботливой улыбке:
— Как я рада, что вам лучше, Дамира! Больше не тошнит? Голова не кружится?
— Нет, — ответила я сквозь зубы на ангельскую улыбку.
— Нам надо поговорить, Дамира. — Мадам отметила взглядом торчащий из пакета французский багет, не догадываясь, что мне отчаянно хотелось влепить им ей по физиономии. — Отдайте покупки шофёру, он отнесёт их в вашу комнату.
Поджав губы, я вцепилась в ручки пакетов и мотнула головой.
— Нет. Мне надо принять душ. Очень жарко. И слабость.
— Тем более, пусть несёт Пьер.
— Я сама, — почти прорычала я и, опомнившись, добавила мрачно: — В какой комнате вас искать?
— Адель проводит вас, я её пришлю, — мадам повернулась к темнокожему водителю и воскликнула на французском: — Пьер, помоги мадемуазель!
Пакеты пришлось отдать, хорошо, что крупный мужчина в форменном костюме нёс их под моим присмотром. Водитель поставил аккуратно купленное у двери и пожелал хорошего дня, и я вошла к себе. Заперлась.
Озираясь, ступила под душ. Мне нужен был тайм-аут, чтобы подумать. Меня обманули, мной манипулируют — это вызывает возмущение и ярость. И шампанское было не просто шампанским — это пугает. Как вести себя дальше? Глупых и скоропалительных поступков я уже наделала с лихвой. Идти на открытую конфронтацию? А что мне это даст? Изображать дурочку поздно. Арина наверняка поделилась впечатлениями с хозяйкой. Что она хочет мне сказать? По спине пробежали мурашки — я не жду ничего хорошего…
Лембит сказал быть внимательной. А что если наплевать на всё, сесть в самолёт и затеряться в России? А Финн? Я тогда больше не увижу его — сердце скрутило. Нужен компромисс!
Но я не стану плясать под чужую дудку, они должны это знать! Припугнуть их артефактами? А вдруг после этого запрут меня в подвале? Боже, я совсем не знаю, что делать!
Я вздрогнула, услышав шорох. Выскочила мокрыми пятками на кафель, выглянула: никого, лишь сквозняк играет форточкой и шторами.
Да, Лембит прав — я должна найти другое жильё, здесь я не чувствую себя в безопасности. А позволят?
Я медленно переоделась, понимая, что каждой лишней минутой злю мадам Монстр, и эта мысль играла на моих нервах, как сумасшедший скрипач на усах Цербера, сидящего у входа в преисподнюю. Тем не менее, когда я вошла в сопровождении Адель в гостиную на первом этаже, мадам встретила меня ласковым восклицанием:
— Дамира, как вы бледны! Присаживайтесь, пожалуйста!
Подчиняться ей даже в такой малости не хотелось. От возмущения и сдерживаемых слов у меня, кажется, поднялась температура. Золочёный подсвечник в виде обнажённой купальщицы на изысканном столике так и просился в лоб элегантной манипуляторше. Мелькнула мысль, что за это меня в цивилизованной Европе посадят. А здесь отравят… Возможно, в тюрьме безопаснее?
— Я должна объясниться с вами и извиниться. И Финн беспокоился о вас, Дамира, — мягко сказала мадам Беттарид и одним упоминанием о нём охладила мой гнев.
Финн… О, да, наши отношения в самом начале и могут так же быстро закончиться, как и начались.
Я почувствовала себя в тисках. Каким-то чудом скрутила эмоции в узду и всё-таки села на кресло напротив мадам, с прямой спиной и гордо поднятым подбородком. Достоинство — то чего терять нельзя, — говорил папа. — Даже если от него остались последние крохи.
— Слушаю вас, — ответила я, чувствуя напряжение в губах. — За что вы хотели извиниться?
— Кажется, я поторопилась выполнить твою просьбу. А ты не готова…
— Какую просьбу? Готова к чему?
— Вчера ты спросила, как увидеть прошлые жизни. Потребовала у меня, помнишь?
Я не купилась на это.
— Я думала, вы начнёте извинения с французской версии договора.
Мадам Беттарид изобразила удивление.
— А что в нём?
— Вы знаете! Передаю право принятия решения, да? Добровольно соглашаюсь стать марионеткой? Хотите связать меня по рукам и ногам? И считаете, что после этого мы можем говорить с вами спокойно?
— О, боже, Дамира, — отмахнулась, как от пустяка, мадам Беттарид. — Как вы пришли к такому ошибочному выводу? Во-первых, мы действительно будем говорить с вами спокойно, как цивилизованные люди. Во-вторых, я не занимаюсь юридическими вопросами. А в-третьих, такие договоры — обычная практика. Да, не очень приятная, но если вы успокоитесь и позволите себе выдохнуть, вы узнаете, что я никого не дёргаю за ниточки и мои артисты даже не знают о второй стороне договора. Зачем? Они благополучно выполняют свою работу, получают хорошие деньги и разъезжаются по домам. Но, заметьте, все просят их оставить. Каждый хочет интересную жизнь и работу, которая приносит финансовую свободу. Вы ведь тоже хотите?
Я почувствовала растерянность, но почему-то вспомнила о Лембите, его невозмутимости и тут же собралась.
— Но ведь это обман! Разве так поступают цивилизованные люди?
Мадам Беттарид благосклонно, как своей, улыбнулась.
— Вы умная девушка и осознаёте, что творческие люди существа взбалмошные. Ведь и вы порывались всё бросить?
— Я не считаю себя взбалмошной. И я не планировала нарушить обязательства, но атмосфера обмана…
— Как хорошо, что вы сами сказали об обязательствах, Дамира! Значит, вы меня способны понять. Вы попали в мир, в котором никогда не работали. В нём свои законы. Небольшие поправки в контракте — это неизбежное зло, увы. В египетский проект я вкладываю огромные деньги, привлекаю инвесторов, которым обещаю прибыль, беру на себя обязательства гораздо бóльшие, чем вы. Вы ведь понимаете это, Дамира? Я выгляжу хозяйкой ситуации, но я должна отчитываться перед инвесторами, перед Финном, перед всей командой. Я должна платить им зарплату, проценты, роялти, я не могу их подвести. Для меня это огромная ответственность. В конце концов, мы обязаны перед людьми, обычными зрителями — мы должны создать по-настоящему хороший продукт! Фильм, клип, который будут смотреть не только сегодня, но и десятки лет спустя!
— Я бы не порывалась уехать, если бы всё было по-человечески, — пробормотала я, смутившись.
— Разве? А мне кажется, во главу угла вы ставите ваши отношения с Финном. Как считаете, справедливо было бы «кинуть» всех, кого я перечислила, просто если у вас с моим артистом не заладилось?
— Нет, но…
Она сверкнула глазами удовлетворённо.
— Именно! Это бизнес. И я не добавлю «ничего личного», личное тоже есть. Я уже сказала, что испытываю радость, когда раскрываю таланты. Вы сложная личность, Дамира, но талант у вас есть.
— Это всё звучит прекрасно, но я не передавала право принимать решения за себя…
— Это касается только профессиональной сферы. Разве я ставлю вам ограничения?
— Я могу выходить, куда хочу?
— Боже мой, конечно да! Если вы не заняты на съёмках или других мероприятиях, сколько угодно!
— И я могу снять себе комнату и переехать? — спросила я.
— Естественно, — несколько задетым тоном проговорила мадам Беттарид. — С моей стороны это гостеприимство, ничего более. Насколько вы помните, пригласил вас сюда Финн. Для него это было важно, но если вам не хочется быть рядом… учитывая его и без того перегруженный график…
Повисла пауза. Чувство вины, как паутина, оплело меня по рукам и ногам липкими, ватными сетями. Финн действительно занят, у него концерты, интервью, работа в студии, и будучи рядом я смогла бы урвать эти минуты вместе. И что ему сказать: извини, любимый, ты мне не важен?
К горлу вновь подкатила муть, и я опомнилась:
— Допустим, но скажите, что было в моём шампанском?
Мадам Беттарид плавно поменяла позу, положила руку на широкий подлокотник дивана и взглянула на меня иначе.
— Напомню про твою просьбу. Ты очень требовательно её произнесла. Наверняка ты помнишь. В твоём бокале шампанского было мало, в основном — особый отвар, с помощью которого шаманы Амазонки открывают третий глаз.
— Почему вы не предупредили меня? — нахмурилась я.
— Потому что некоторые вещи так не работают, — в её голосе пропала слащавость, он стал жёстким и безапелляционным. — Как говорят индейцы, на тропу магии человеку неподготовленному можно вступить резко и спонтанно. Или не вступить вообще. То, что ты испытала ночью, было неприятно. Но не смертельно и даже не опасно, я в этом уверена. Хотя в некотором смысле произошёл взлом подсознания. Тем не менее, иными способами можно потратить десятки лет и не получить результата. Разве ты собиралась ждать?
— Нет, но…
— Именно. Тебя интересовал Финн, ваша связь. И ты увидела что-то. О Египте, — она изогнула вопросительно бровь.
— Почему вы были уверены, что я увижу его?
— Потому что я вижу твоё прошлое, — заявила мадам Беттарид. — У меня это наследственное. Моя мать обладала таким даром, и бабка. Мне достаточно коснуться твоего запястья, чтобы увидеть, кем ты была в прошлой жизни. У тебя такого таланта нет, поэтому пошли в ход шаманские мази и отвары, а также предметы, способные притянуть тебя к конкретному времени. Ведь ты рождалась не раз.
— Браслеты настоящие? — догадалась я.
Она кивнула.
— И эти артефакты ты носила не один час, произошёл обмен энергией. Они приняли тебя и стали проводниками.
— Но как это возможно?
Мадам Беттарид переплела пальцы.
— Любые вещи обладают памятью. В местах массовых убийств всем становится нехорошо. Попробуй почувствовать себя счастливой на Гревской площади
[16]. Или в Консьержери
[17], где веками пытали пленников, — ничего не получится. Там сами камни хранят память страданий. С сильными эмоциями высвобождается огромное количество энергии, она просто впечатывается во всё вокруг, как ядерный взрыв.
У меня побежали мурашки по рукам. Папа говорил о памяти камней в Питере, говорил, что там, где погибло множество, люди чувствуют жизнь по-другому и даже говорят иначе. Я обхватила себя руками, чувствуя озноб и растерянность.
— Прости меня, ты испугалась, — заговорила с сожалением мадам Беттарид. — Это было жестоко. Но ведь ты увидела то, что хотела увидеть?
И внезапно я ей поверила.
Да, я видела Египет, я видела Финна в другом теле, очень похожего на фараона-еретика, разве что без расширенных неестественно бёдер, как на статуях, и без удлинённого черепа. Верно говорили некоторые эксперты, что это делалось скульпторами намеренно, ведь Эхнатон провозглашал себя Богом, отцом и матерью всем египтянам. Поэтому и статуи делали андрогинными. В моём видении фараон был высок и строен, не так красив, как сейчас, однако в видении мужества и крепости его фигуре было не занимать. Но повторять «встречу» не хотелось, как и сойти с ума…
— Видела. Но вы хотите сказать, что теперь эта способность останется насовсем? Как у вас? — похолодев, спросила я.
— Нет. Сильная эмоция, шаманские травы и вещи-проводники — это одноразовый аттракцион. Но замки взломаны. Если ты будешь развивать способности, возможно, что-то и получится… — загадочно улыбнулась мадам Беттарид. — Потенциал у тебя есть.
— Но зачем вам это было нужно?
— Затем, что ни один человек не попадает ко мне случайно, и если просит о чём-то, я делюсь. Такова моя роль и мой дар — я продюсер и меценат. От природы.
«Кажется, мне надо почаще держать язык за зубами», — подумала я, вспомнив разговор с Лембитом и испытывая прилив вины перед ней.
— Лучше бы вы сказали мне заранее об этом, я бы не надумала о вас столько дурного, — краснея, призналась я.
— Это я переживу, — рассмеялась мадам Бетарид. — Сильно испугалась?
Я только сейчас заметила, что она перешла на «ты», но возразить было неловко.
— Сильно.
— Мне жаль. Теперь тебе легче?
Было бы, если бы я не встречалась с Лембитом, рассказав ему, как выяснилось, совсем не то, что можно было говорить.
— В любой момент, когда захочешь, можешь задать мне любой вопрос и поделиться переживаниями. Но теперь тебе лучше отдохнуть. Тебя что-то ещё беспокоит? — ласково спросила мадам Беттарид.
— Ну, раз уж мы говорим откровенно, то я хотела бы знать: вы против моих отношений с Финном?
— А ты уверена, что они есть?
— Уверена.
— Тогда это прекрасно. Я не против ваших отношений до той меры, пока они не будут мешать процессу.
— Я поняла… Спасибо за откровенность, — проговорила я.
— Ты её заслужила. Ты умная девушка и многого добьёшься. Мы расставили с тобой все точки над i? — улыбнулась мадам Беттарид.
— Да, хотя мой контракт…
— Не делай глупостей, выполняй качественно свои обязанности и ты не вспомнишь о пунктах, которые тебе не понравились. Это просто страховка, договорились? Я даже рада, что ты всё выяснила сама.
Она смотрела на меня дружелюбно и абсолютно расслабленно, и я кивнула, доверившись ей.
— Хорошо.
Она встала, протянула мне руку для дружеского пожатия.
— Теперь можешь называть меня просто Катрин.
Кажется, меня только что приняли на новый уровень доверия. Вот только я его заранее предала.
Протягивая в ответ ладонь, я на всякий случай подумала о том, как мадам прекрасна, и о том, что верю ей и восхищалась. Мало ли что.
Глава 18
Что такое предательство? То, что я ненавижу больше всего! Как и обман. Наверное, это издержки моего воспитания, потому что ложь в моей семье отсутствовала, как данность. Не было человека более смиренного, бесконфликтного и любящего, чем мой папа. А я была другой, порывистой и эмоциональной, привыкшей быть любимой просто так, не понимая, в какой красоте живу. И в этом был огромный минус — родители не научили меня, как быть с теми, кто лжёт.
В моём папе жила настоящая, тихая мудрость, ибо мудрость громкой не бывает. Он рассказывал стихи и сказки негромким голосом, но не настаивал на своих суфийских убеждениях, да я и не интересовалась. Лишь вскользь запомнила, что после смерти наступает зима души, и не будет ни рая, ни ада, и в этой зиме окажется столько красоты, сколько душа позволила создать себе при жизни. Папа говорил, что душа вечна, и это тоже казалось мне одной из его светлых сказок, похожих на сны, рассказанные утром.
Умер папа, а зима души наступила для меня. Не к кому больше было прийти и просто посидеть рядом, наслаждаясь улыбчивой тишиной. Мир оказался полным других людей, укрытых саванами приспособленческих оболочек, многослойными масками и совсем не тёплыми улыбками. Я была не готова ни к наглой настырности дяди, приехавшего захватывать и повелевать; ни к школьным дрязгам; ни к интригам мадам Беттарид и необходимости приспосабливаться.
Мне так нравится людям верить! Но вдруг я обнаруживаю себя скрывающей и говорящей полуправду. И от этого мне плохо. Может, я отравилась неправдой? Собственной уродливостью души? Ибо что есть сомнения в любимом человеке? Постоянное чувство витающего рядом обмана? Может, это я лгу себе и всем, выискиваю, подозреваю, придираюсь? И я далеко не так хороша, как привыкла думать?
Имела ли я право говорить Лембиту об артефактах в доме мадам Беттарид, если она настолько мне доверилась? Предательство ли это? С другой стороны, разве правильно пользоваться похищенными украшениями? А если Катрин не знала? Где эта мера правильного и неправильного? И откуда это ощущение, что мной воспользовались, необъяснимое и неуклюжее?
Перо Богини Истины Маат существует только в мифах, но я сама, как страж весов Анубис в царстве мёртвых, сейчас взвешивала своё сердце.
Финн мне писал периодически ласковые слова я посылала ему смайлики или ответные «Люблю», изнывая от вины и чувства измены. Попытка защитить себя показалась проявленным эгоизмом. И как я могу требовать от кого-то преданности, если не проявляю её сама?
Он позвонил мне по видеосвязи перед концертом и обеспокоился, что я сама не своя.
Да, я предательница… Но сказалась просто больной.
Окончательно утонуть в дискомфорте, компенсированном шоколадными батончиками и пепси-колой, мне не дала примерка. Арина отвезла меня в Дом Моды любимого Катрин кутюрье. И в фешенебельной примерочной с огромными зеркалами, постаментом и бесконечными вешалками сам мсьё Ральф, высветленный, манерный, нелепый и гениальный, кружил вокруг меня, как кот вокруг сосиски. Набрасывал мне на плечи бесподобные ткани, драпировал меня, как статую, и бесконечно восхищался.
— Oui, monsieur. Merci, monsieur, — всё, на что я была способна в ответ, но ему было достаточно.
Мсьё Ральф был упоён самим собой и своими идеями. Пару раз он вызывал на видеосвязь мадам Беттарид и говорил с ней по-свойски, как заправский дружбан нетрадиционного поведения. И только когда он принёс неизвестно откуда нежнейший шарфик из лёгкой и тонкой ткани, с голубыми лотосами, вытканными объёмно на белоснежной поверхности, я коснулась рукой мягкого материала, провела пальцем по лотосу и вдруг расплакалась. Все вокруг засуетились, кто-то совал в руки воду, кто-то произносил утешительные фразы, судя по тону, но мне виделась могила, высеченная в скале Долины Царей, маленькое отверстие, жара, пески и безысходность.
Мсьё Ральф, удивляясь, забрал шарфик, а я шмурыгая носом, забормотала:
— Excusez-moi, s\'il vous plaît
[18].
Что это было? Возможно, отголоски ночных иллюзий. И усталость.
В тот вечер я уснула рано, без снов и видений.
⁂
Я проснулась от неясного шелеста, распахнула глаза и увидела счастливого Финна. Кровать и всё вокруг было усыпано коралловыми розами. Оставшиеся в руках цветы Финн бросил охапкой к моим ногам, стянул футболку, обнажив бронзовый торс, и кинулся ко мне. Глаза тенистой зелени рядом, лучезарная улыбка и тепло.
— Привет, малышка! Я соскучился!
Финн отбросил простыню, оседлал и навис, опираясь на сильные руки. Я уставилась на торс, как на призрак. Перевела взгляд на лицо любимого мужчины и сглотнула.
— Ты в порядке? — спросил он.
— Т…так… — выдавила из себя я.
Признаться, что мне казалось, будто у него вот-вот появится другая голова, как прошлой ночью? Пожалуй, было бы слишком. Но каким же натуральным было то видение!
Финн подмигнул и промурчал:
— Кажется, я знаю, как тебе помочь!
Одарив лаской горячих губ, Финн начал водить руками по моему телу, проникая под пижаму. А я вдруг остро и болезненно ощутила одиночество. Финн шепнул, касаясь губами уха:
— Ну, признавайся, шалунишка, кто лучше в постели: я или Эхнатон?
Я с силой оттолкнула его и рывком села, задыхаясь. Финн упал с кровати и обалдело уставился с пола.
— Ты чего?!
— Ты… Ты… Как ты вообще можешь такое спрашивать?! — Та ночь снова взвилась в памяти и то же дикое, режущее одиночество, несмотря на мужчину в моей постели, кем бы он ни был, чёрт его побери! И следом в памяти всплыли слова мадам Беттарид: «Разрядка на время съёмок», «А ты уверена, что у вас есть отношения?»
— А что тут такого? Зачем пихаться? — возмутился Финн, но тут же хитро сощурил глаза. — Или ты хочешь поиграть сегодня по-жесткому? Хочешь наказать меня?
У меня вытянулось лицо.
— Ты с ума сошёл?
— Блин, опять не угадал? — стукнул ладонью по ладони Финн, продолжая сидеть на полу.
— Нет! — воскликнула я, удивляясь, что с того всё, как с гуся вода.
— Жаль. Посмотрел бы на тебя в роли домины… — хмыкнул Финн.
— Кого?! — Я от возмущения потеряла дар речи и просто кинула в него подушкой.
Гад поймал её, смеясь. Я кинула в него второй. Отбросил, как мяч. Та улетела в стену, едва не разбив громадную вазу. Я скомкала простыни и швырнула в наглую смеющуюся морду. Жёванный гигантский снежок из дорогого постельного белья развалился налету и оставил след от кровати до этого верзилы, словно растаявшее от света привидение.
— Ещё! — сказал Финн и приглашающе расставил руки.
Я спрыгнула с кровати и подхватила валяющиеся на полу декоративные подушки в каждую руку. Замахнулась. Он подскочил и поймал меня в кольцо своих рук.
— Отпусти! — зарычала я.
— Неа, — смеялся Финн.
— Тебе плевать на меня! Ты даже не спросил, как я себя чувствую!
— Неа. — Он чмокнул меня в нос.
— Отстань! — попыталась вырваться я и одновременно шлепнуть его подушкой по попе.
— Обойдёшься, — тише произнес Финн и практически придавил меня к себе. Посмотрел сверху вниз.
— Я вообще не твоя поклонница! — рыкнула я.
— Повторяешься, — хмыкнул он.
Мы смотрели глаза в глаза: он сверху, я снизу, вот так всегда.
— И если я ещё раз услышу от тебя хоть слово об Эхнатоне…
— Он что, был так плох в сексе?! — притворно ужаснулся Финн и покачал головой. — Ну хоть в чём-то я усовершенствовался!
— Тебя хоть что-то кроме секса интересует? — вздохнула я.
— Ты, — тепло улыбнулся Финн. — И секс с тобой.
Я пихнула его, но почувствовала себя как в железных тисках — не вырваться.
— Всё! Никакого секса не будет, — заявила я.
— А бульончик? — примирительно спросил Финн.
— Какой бульончик?
Он мотнул головой в сторону комода.
— Вон, стоит в розовой фарфоровой кружке с серебряной ложечкой. И сухарики. Для тех, кто отравился.
— Это ты принёс? — ахнула я.
— Я. Зачем спрашивать? Лучше что-то сделать: или секс, или бульончик принести.
Я потупилась и всё же улыбнулась, не сумев больше на него сердиться. Он ослабил объятия, вздохнул и распустил их совсем, провёл рукой по моему плечу, коснулся волос.
— Ты такая красивая.
— Как зомби из апокалипсиса…
— Безупречно красивый лохматый зомби. Вместо бульончика будешь есть мой мозг?
— А есть такая опция?
— Угу, давай, выбирай.
Бульончик из рук любимого оказался предпочтительнее. Правда, я хотела есть сама, а он пытался кормить меня с ложки:
— Давай, болящая, за маму, за папу, за меня, за повышение моих рейтингов и за моё будущее Грэмми в трёх номинациях.
— Я сейчас подавлюсь, — сказала я, запихивая в себя какой-то совершенно русский сухарик из ржаного хлеба. Я даже покрутила его с удивлением: — Будто Бородинский.
— Из «Русского магазина», — кивнул Финн. — Пьер завёз по дороге.
Я вздохнула.
— Эх… Хотела я пошататься по магазинам Парижа. Ну, ничего, не в магазинах счастье!
Финн хитро посмотрел и сказал:
— Нет, ну так не честно — мысли читать!
— А что? — заинтересовалась я. — У нас отменились съёмки, и ты пойдёшь со мной?
— Нет, это ты пойдёшь со мной. И ничего не отменилось, просто, — он поднял многозначительно палец вверх, — надо уметь ловить прекрасные минуты и в рабочем графике. Заметь, сейчас я не про секс!
— Ура! — подскочила я в восторге: — Хоть шарфик куплю!
— Не только шарфик, — довольно заметил Финн. — Один шарфик — это скучно.
⁂
Если вы, как и я, не имели понятие о том, что такое Галери ЛяФайетт в Париже, я обязана раскрыть вам глаза: Галери ЛяФайетт — это царица универмагов, храм фэшн и позолоты, королевская опера шоппинга, где под огромным витражным куполом в партере расположилась Шанель, в бельэтаже — драгоценности, а на галерке — Майкл Корс с сумочками каждая в две мои зарплаты. Повсюду огни, блеск, ажурная ковка, мрамор и орнаменты, местами похожие на кремлевские. Прозрачный мостик предлагает очереди желающих прогуляться над святая продажных святых — над торговым залом!
Захватывать дух и давить на психику показным богатством — основная миссия этого французского магазина магазинов, в котором кошельки достаются сами, лишь бы что-то купить. С собой хочется унести хотя бы кусочек роскоши — на худой случай, саше с пробником духов. Галери ЛяФайетт требует ваших денег, выставляя себя напоказ во всей красе, как куртизанка перед лордами, шейхами и нефтяными магнатами: «Купи меня, попробуй, соблазнись!»
Одно то, что ты сюда попал, внезапно уравнивает тебя с миллионерами, китайскими нуворишами и женами шейхов в шёлковых платках. И, пожалуй, только они не ходят здесь в шортах. Для остальных же в такую жару шорты были частью неотъемлемого французского стиля. Лишь охранники в шикарных костюмах и с лицами президентской рати посматривали на шорты неодобрительно.
Туристов видно было сразу, их тут оказалось большинство — то тут, тот там мелькала рука со смартфоном, чтобы запечатлеть вычурный балкон или себя на фоне дорогих духов. Ещё бы: Диор здесь точно Диор, а не парфюмированная водица чалтырьского разлива.
Я рассказала о своих впечатлениях Финну, он рассмеялся и широко провёл рукой:
— Покупай что хочешь! Ты что предпочитаешь: Шанель, Кавалли, Гуччи, или всего понемногу?
— «Дьявол носит Прада», — украдкой напомнила я.
— Тогда ищем Прада! — Финн весело схватил меня за руку. — Тут есть даже коллекции не только прет-а-порте.
— Не уверена, что готова настолько истощить мой кошелёк, — хмыкнула я, — но померить — святое!
— При чём тут твой кошелёк? — возмутился он. — Я угощаю! У нас целых полтора часа! Бежим!
И мы пустились в загул. Где-то между третьим платьем и вторым костюмом тренькнул мой телефон. Я открыла Вотс Ап и увидела сообщение от Роберта Лембита:
«Виды ритуальной символики. Пронумерованы. Увидите похожие варианты, пишите номер».
Три дюжины изображений посыпались в мой телефон с соответствующим треньканьем, как монеты из-под копытца золотой антилопы. Финн сунул голову за шторку примерочной.