– По мнению коронера, наиболее вероятное объяснение таково: находясь в доме, он избил ее до бесчувствия, усадил в машину и отвез к мосту, – сказал Бовуар. – Ее кровь, обнаруженная на рукоятке и рулевом колесе, могла попасть туда с его рук.

– Но это не объясняет его следы под машиной, – возразил прокурор. – Как они оказались под машиной, если он привез Вивьен туда?

– Наверное, он оставил их, когда проводил разведку местности, – сказал Бовуар. – На самом деле мы не знаем подробностей. И скорее всего, не узнаем никогда. Другое возможное объяснение состоит в том, что часть сказанного Трейси – правда. Вивьен договорилась с любовником о встрече на мосту. Трейси подслушал их и приехал туда первым.

– Хорошо, – сказала Лакост. – Но тогда что случилось с любовником? И когда она ему звонила? Из дома в тот день сделано пять звонков. Четыре – те, что мы считаем ошибочными, один – ее отцу.

– Ты говорила, что поверила Бертрану, когда он сказал, что не знает Вивьен, – вступил в разговор Гамаш. – Ты не могла ошибиться?

Лакост задумалась:

– Ошибки всегда возможны.

Гамаш кивнул, хотя и понимал, что стоит за этими словами. Отчаяние. Но иногда из этого выходило что-то полезное.

И к тому же у них почти ничего не осталось, кроме отчаяния.

– Хорошо, давайте пройдемся еще раз, – предложил прокурор. – Вивьен испугана. Она звонит отцу, говорит, что уходит от мужа, но ей нужно выбрать подходящее время. Тем вечером Трейси избивает ее до бесчувствия, а потом, сочтя ее мертвой либо пытаясь набраться смелости, чтобы закончить дело, он уходит в свою мастерскую и напивается.

– Тут Вивьен приходит в себя и звонит своему любовнику Бертрану, – подхватил Бовуар. – Умоляет о помощи. Просит его встретиться с ней на мосту. Но этот парень, Бертран, не приходит на место свидания. Вивьен для него ничего не значит – перепихнулся несколько раз, и точка. Он не хочет связываться с беременной женщиной, которая убегает от опасного мужа.

– Вивьен садится в машину и едет туда, – сказал прокурор. – Бертран не приходит, зато появляется Трейси. Он ждет ее. Он сбрасывает ее с моста, а потом кидает туда же сумку. Ту, которую уже собрал, согласно переписке.

– Есть еще одна вероятность, – заговорил Гамаш. Все повернулись к нему, и он подался вперед. – Если Бертран все же приехал к мосту.

– Продолжайте, – сказал Залмановиц.

– Предположим, сумку собирал не Трейси, а сама Вивьен. Предположим, она позвонила Бертрану и попросила его о встрече на мосту.

– Почему именно там? – спросил прокурор.

– Возможно, они всегда там встречались, – ответил Гамаш. – Она приезжает, ждет его там.

Пока он говорил, перед их мысленным взором возник холодный, темный апрельский вечер. На мосту стоит Вивьен Годен, с синяками от недавних и последних побоев. На пустынной грунтовой дороге, почти тропе, появляется свет фар.

Бертран выходит из машины, и Вивьен сообщает ему, что беременна. Может быть, говорит, что это его ребенок. Может быть, она и сама в это верит.

Говорит ему, что оставляет насильника-мужа и ей нужна его помощь.

И тут Бертран срывается. Он видит, что его вольготная жизнь полностью меняется. В панике он отталкивает Вивьен к перилам. Перила ломаются, и она, к его ужасу, падает.

Бовуар, Лакост, Залмановиц сидели молча, снова представляя лицо Вивьен, повисшей в воздухе между мостом и водой. А потом исчезнувшей.

– Чтобы замести следы, он бросает вслед за ней сумку, – сказал Бовуар.

– А может, сумка была у нее в руке или на плече, – возразила Лакост. – И упала вместе с ней.

– Но что с отпечатками обуви Трейси под машиной Вивьен? – спросил Залмановиц.

– Может быть, их оставил не Трейси, – сказал Гамаш. – Такие сапоги часто встречаются. Даже месье Беливо продает их у себя в магазине в Трех Соснах. И размер для мужчины стандартный. Десятый.

– Вы всерьез предполагаете, что Карл Трейси не убивал жену? – спросил Залмановиц. – Что ее убил этот Жеральд Бертран?

– Non, – признался Гамаш. – Я просто обозначаю вероятности. Версии, которые будут вбрасываться любой защитой. У меня нет сомнений в том, что Трейси – убийца, но вопросы остаются.

Залмановиц помолчал, погрузившись в свои мысли, потом снова посмотрел на Гамаша:

– Он был испуган?

– Кто?

– Трейси. Когда вы впервые пришли к нему расспросить про исчезнувшую жену. Вы сказали, он вел себя агрессивно. Вам не показалось, что он нервничал? Боялся?

Гамаш задумался, потом отрицательно покачал головой:

– Нет. И похоже, он не беспокоился из-за пропажи жены, как беспокоился бы любой нормальный муж.

– Или любой муж, достаточно умный, чтобы притвориться обеспокоенным, – вставила Лакост.

– Мы топчемся на месте, – сказал Залмановиц. – Перебираем крошки, чтобы собрать закуску на банкет. Единственное, что мы знаем наверняка, кроме убийства Вивьен, – это то, что она в то утро позвонила отцу, потом четыре раза звонила по номеру, который мы пока можем считать как ошибочным, так и правильным. Черт.

Он швырнул авторучку на стол.

– Всего этого можно было бы избежать, если бы она попросила отца приехать за ней. Он явно из тех людей, что умеют постоять за себя в драке, и он бы горы свернул, чтобы ее спасти. И уж точно не постеснялся бы набить морду этому негодяю-мужу. Мы видели это сегодня.

Продолжая говорить, Залмановиц не сводил глаз с Гамаша:

– Он мне немного напоминает вас, Арман. У вас дочь приблизительно одного возраста с Вивьен.

– Да, Анни.

– Что бы вы сделали, узнав, что муж бьет ее?

Арман, вскинув брови, посмотрел на Жана Ги. Барри Залмановиц явно забыл – или вообще не знал, – что Бовуар женат на Анни.

– Пожалуй, мне лучше не отвечать на этот вопрос. – Потом он посерьезнел. – Могу вам сказать, что Омер Годен несколько раз пытался разобраться с Трейси, но, когда доходило до дела, Вивьен неизменно вмешивалась и отрицала, что подвергается насилию. Неясно, кого она пыталась защитить – отца или мужа. А скорее всего, просто боялась нового избиения. В конечном счете Трейси изолировал ее, как это часто делают насильники, отказывался впускать Омера в дом. Не позволял Вивьен ездить к отцу.

– Трейси в своих показаниях говорит, что Вивьен сама не хотела видеть отца, – заметил Залмановиц.

– Явная ложь, – выпалил Бовуар.

– Явная-то явная, но, кроме Омера, опровергнуть ее некому, – сказал Залмановиц. – И к несчастью, все его показания будут окрашены ненавистью.

– Есть еще Лизетт Клутье, – напомнила Лакост.

– Кто? – спросил Залмановиц. – Знакомое имя.

– Еще бы. Она и есть тот агент полиции, что выдавала себя за NouveauGalerie, – пояснила Лакост. – Она старый друг семьи Годен. Из-за нее мы и взялись за поиски Вивьен. Омер попросил ее о помощи.

– Они друзья? – спросил Залмановиц.

– Она была лучшей подругой покойной жены Омера, – сообщила Лакост. – Они поддерживали связь.

– И она крестная Вивьен, – сказал Гамаш. – Похоже, между агентом Клутье и месье Годеном есть взаимные чувства. Или только со стороны Клутье. Что чувствует Омер, неясно.

– Мм, – пробормотал Залмановиц. – Наверное, стоит проверить, может ли она что-нибудь добавить.

– Если бы могла, то давно бы уже сказала, – заметила Лакост. – Но я спрошу.

И опять они посмотрели правде в лицо. Все их попытки построить обвинение были продиктованы отчаянием.

– Есть известия из больницы о состоянии Годена? – спросил Залмановиц.

– Сотрясения нет, – ответил Гамаш. – Скоро его выпустят.

– Хорошо, что сотрясения нет, но что дальше? Вы ведь знаете, он попытается…

– Да, знаем, – сказал Бовуар со вздохом. Похоже, это было единственное, что они знали. – Я приставил к Трейси агента. Чтобы защитить его.

При этих словах он почувствовал жжение в желудке. Но он помнил также, что сказал Трейси в комнате для допросов, глядя прямо в глаза Гамашу.

– Насколько я понимаю, на Годена наложен судебный запрет, верно? – спросил Бовуар. – Он не должен приближаться к Трейси.

– Да, – подтвердил Залмановиц. – Запрет был выписан после тарарама, который он устроил в зале судебных заседаний.

– Я бы хотел наложить запрет и на Карла Трейси, – сказал Бовуар. – На приближение к Годену и к Трем Соснам.

– К Трем Соснам? Это ваша деревня, Арман? – Залмановиц сделал запись у себя в блокноте и поднял глаза на Гамаша.

– Oui, – ответил тот. – Вряд ли он говорил серьезно, но он угрожал моей жене.

– Правда? Господи, до чего ж он глуп. Этого достаточно для ареста?

– Non. Угрозы были завуалированные.

– Он сказал, что не стал бы убивать свою жену, но вот чью-нибудь чужую… – произнес Бовуар с той же интонацией, что и Трейси. – И, говоря это, он смотрел на месье Гамаша.

– Понятно. Я подам заявление на ограничительное постановление для Трейси. – Залмановиц сделал запись в блокноте. – Но мы все знаем, что, если кто-то вознамерился нанести другому человеку вред, никакая бумажка его не остановит.

«Зато бейсбольная бита может…» – подумал Гамаш.

– Насколько я понимаю, Годен возвращается к себе домой? – спросил Залмановиц.

– Я попросил агентов привезти его в Три Сосны, – ответил Гамаш. – Он может остаться у нас.

– А если он не захочет? Силком его не заставишь, Арман, – сказал Залмановиц.

– С каких это пор закон запрещает помещать под стражу другого человека? – спросил Арман. – Не спешите. У меня в голове еще осталось кое-что от учебы.

Лакост рассмеялась, и Залмановиц улыбнулся:

– Ладно, я понял. Вы знаете, что делаете. Но вы не сможете держать его там вечно, даже при его согласии. В конечном счете он захочет уйти. И я сомневаюсь, что время притупит его желание разделаться с человеком, который убил его дочь.

– Я тоже сомневаюсь, – сказал Гамаш. Он глубоко вздохнул. – Я не хотел бы арестовывать его за это.

– А я бы не хотел предъявлять ему обвинение, – подхватил Залмановиц.

– А что он получил бы? – спросил Бовуар. – Чисто из интереса.

Прокурор обдумал вопрос:

– Ему будет предъявлено обвинение в убийстве. Его защита, вероятно, будет настаивать на том, что он не должен нести уголовную ответственность. Неполная дееспособность по причине тяжелого горя. Если будут действовать по-умному, защита потребует суда с присяжными. Вероятно, он будет осужден за убийство, но срок получит небольшой. Год, а то и меньше. Может быть, условно.

– Не так уж и страшно, – сказал Бовуар.

Гамаш пристально посмотрел на него. Уж не собирается ли Жан Ги отозвать охрану, приставленную к Трейси? Расчищая Годену дорогу для убийства.

Нет, Жан Ги не захочет, чтобы его последнее действие в качестве главы отдела было пособничеством в убийстве.

Нужно будет с ним поговорить.

Старший инспектор Бовуар посмотрел на Лакост, потом на Гамаша. И наконец на прокурора:

– Чтобы посадить Трейси, у нас недостаточно улик, не испорченных ядовитым деревом или фиаско в социальных сетях. Так?

– Так, – согласился Залмановиц. – Если вы не найдете чего-нибудь еще, мы проиграли.

– И убийство сойдет Карлу Трейси с рук, – подытожила Лакост.

Бовуар встал, остальные тоже поднялись.

– Merci. Мне очень жаль.

– Мне тоже. Я подаю апелляцию. Сама судья Пеллетье меня просила. Ей сильно не по себе из-за этого дела. Я думаю, что она очень рассчитывает на отмену ее постановления.

Залмановиц проводил их до двери, пожал на прощание руки. Когда дело дошло до Гамаша, он наклонился и прошептал ему на ухо:

– Сочувствую в связи с этими видео. Вот уж воистину хреновый день. Не знаю, оказала ли эта «дубина» вам услугу или нет. Я говорю о публикации настоящей записи.

– Я знаю ответ на это, – сказал Гамаш.

Залмановиц кивнул:

– И еще одно, Арман.

– Oui?

– Вы украли собаку Трейси?

Бовуар и Лакост повернулись и посмотрели сначала на прокурора, потом на Гамаша.

– Да, я увел Фреда. Но я заплатил Трейси за него.

– Явно недостаточно. Он требует, чтобы ему вернули собаку. Он подал жалобу.

– Вы украли эту собаку? – спросил Бовуар. – Я думал, она приехала с Омером.

– Нет. Собака принадлежала Вивьен. Трейси собирался пристрелить пса. Поэтому я взял собаку. И я ее ему не отдам.

В этот день размытых границ требовалось провести хотя бы одну четкую линию, и она была проведена в вопросе с собакой. Вивьен они не смогли спасти, может, им и Омера спасти не удастся. Но Фреда они спасут.

Барри Залмановиц взглянул Гамашу в глаза и кивнул:

– Я об этом позабочусь. Не беспокойтесь.

– Merci.

Прокурор проводил их взглядом, когда они шли по коридору: Гамаш посредине, а по бокам два более молодых офицера.

Он вспомнил кадры из настоящего видео. Гамаш под яростным огнем тащит тяжелораненого Бовуара в безопасное место. Останавливает кровь. А потом уходит, чтобы продолжить бой.

А затем Изабель Лакост становится на колени рядом с лежащим на полу фабрики Гамашем, явно умирающим, раненным в голову и грудь, и держит его за окровавленную руку.

Теперь они втроем шли по коридору, их шаги эхом отдавались от блестящего мрамора, скрывавшего весь тот мусор, что находился внизу.

И если прокурор не завидовал Арману Гамашу в том, что тот завяз в этом деле и подвергается нападкам в социальных сетях, то вот в этом он ему завидовал.

Он смотрел им вслед, пока трое его посетителей не исчезли за двойными дверями в свежем апрельском дне.



Оказавшись на холодном воздухе, Бовуар, словно вышедший из забытья, заговорил:

– Я не уеду в Париж, бросив все это.

– И что ты предлагаешь? – спросила Лакост.

– Вернуться в оперативный штаб в Трех Соснах и перепроверить все, что у нас есть. Снова и снова. Пока не найдем чего-то пропущенного. Должно же там что-то найтись. Изабель, я знаю, официально ты все еще в отпуске, но…

– У меня в машине всегда наготове сумка с вещами для ночевки, – сказала она, усмехнувшись. – Старые привычки, верно, patron?

Гамаш улыбнулся. Старые привычки. Всегда быть готовым через минуту мчаться куда-нибудь на край света.

– Мне нужно заглянуть в управление, – сказала Лакост. – Как только закончу, приеду в Три Сосны.

Гамаш и Бовуар остановились у своих машин.

– Как вы собираетесь удерживать Омера у себя в доме?

– К счастью, у него нет своей машины, и я буду просить кого-нибудь оставаться с ним.

– Если он решит это сделать, то доберется туда пешком, Арман.

– Oui, – кивнул Гамаш. – Но ему нужна помощь, и я не знаю, что еще могу для него сделать, Жан Ги. А ты знаешь?

Он задал этот вопрос искренне. Но Жан Ги Бовуар не знал ответа.

Старший инспектор Бовуар надеялся и молился о том, чтобы найти что-нибудь, пропущенное ими.

Что-нибудь.

Что угодно.

Глава тридцать вторая

Сидя за рулем машины, Гамаш ехал следом за Бовуаром и разговаривал с Рейн-Мари по телефону, объясняя, пытаясь объяснить, что произошло в суде.

– А Омер? – спросила она. – Как он?

Арман помолчал, не зная, как лучше ответить на этот вопрос.

Сошел с ума от горя, боли и ярости?

Ожесточился оттого, что система, называющая себя справедливой, отпускает на свободу убийцу его дочери? На основании какой-то технической уловки. Или двух.

Безутешен? Размышляет над тем, как ему самому разделаться с Карлом Трейси?

Арман дал ей только один ответ, в котором не сомневался:

– Сотрясения у него нет. Он может ехать домой. Но ты не будешь возражать, если…

– Если он останется у нас? Конечно нет. Но…

– Сумеем ли мы не допустить его к Трейси? – сказал Арман. – Не знаю. Ты можешь подождать минутку?

Звонила агент Клутье.

– Старший инспектор? У нас проблема. – Она говорила шепотом, взволнованно.

– В чем дело?

– Мы все еще в больнице. Они его выпускают, но он отказывается возвращаться к вам.

– Хочет домой?

– Да, но в основном он говорит… – Ее голос дрогнул.

– Продолжайте.

Впрочем, Гамаш подозревал, что знает, о чем она скажет.

– Он говорит, что больше не хочет вас видеть.

– Понимаю. – Гамаш вздохнул.

Он действительно понимал. Дело было не только в том, что Трейси вышел на свободу. Что следователи что-то там напортачили. Дело было в том, что он нарушил свое обещание Омеру.

– Дайте ему трубку, пожалуйста.

– Он не берет, – ответила она после паузы.

– Тогда поднесите трубку к его уху.

Он знал, что у него считаные секунды, чтобы достучаться до Омера. Всего одно слово, максимум два, прежде чем Омер оттолкнет трубку. У него был один выстрел. И он сделал его.

– Фред.

Пауза. Пауза.

Послышалось шуршание телефона, приглушенный разговор, потом голос Клутье:

– Он приедет. Но только чтобы забрать собаку. Он не останется.

– Скажите ему, что я прошу его остаться на одну ночь. Всего на одну. Потом он сможет забрать Фреда и уехать.

Снова приглушенный разговор.

«Ну же, давай, давай».

Наконец голос Клутье:

– Одна ночь, patron.

– Bon.

Уже кое-что. Двадцать четыре часа, которых у него не было прежде.

– Я буду в оперативном штабе, – сказал Гамаш. – Дайте мне знать, когда приедете в Три Сосны.

– D’accord, patron.

Он отключился и вернулся к разговору с Рейн-Мари. Рассказал, что сейчас произошло.

– А ты? Ты в порядке? – спросила она.

Как ему ответить на этот вопрос?

– Не бери в голову, – сказала она. – Я знаю. Приезжай поскорее.

– Мы недалеко. Будем через…

– Что там, Арман?



Жан Ги, ехавший в первой машине, ударил по тормозам и резко свернул на примыкающую справа грунтовую дорогу.

Они почти добрались до Трех Сосен. Но теперь Жан Ги ехал в сторону от деревни. На большой скорости. Бесшабашно подпрыгивая на выбоинах.

Женщина-агент, охранявшая Трейси, только что сообщила ему, что Трейси после освобождения не поехал прямо домой, как ему было сказано, а направился в местный бар.

Чтобы отпраздновать.

– Что мне делать, шеф? – спросила агент. – Войти внутрь?

– Нет, оставайся на месте. Я еду к тебе.

Жан Ги знал, что ему не следует это делать, но свернул с дороги, по которой только что ехал в деревню, и погнал к Карлу Трейси.



Бовуар подъехал к парковке перед баром и остановился возле полицейской машины с очень яркими опознавательными знаками.

Обычно наблюдение велось скрытно. Но Бовуар специально попросил полицейскую машину с яркими надписями. «Покрупнее и поярче, если возможно, – сказал он. – И мне нужен агент в форме».

Чтобы Трейси не сомневался, что его не только охраняют – за ним ведут наблюдение.

Когда Бовуар шел к бару, его пальцы то сжимались в кулаки, то расслаблялись. Потом снова сжались. Превратились в оружие.

Жан Ги знал, что совершает ошибку. Проблема была не в том, собирается ли он ступить в кучу чего-то мягкого и пахучего. Это было очевидно. Неясно было только, насколько большой окажется куча. Как глубоко он в ней завязнет.

И как ему остановиться, прежде чем…

Старший инспектор Бовуар прошел мимо агента, сидевшей в машине, и сказал всего два слова:

– Оставайся здесь.

Он слышал, как какая-то машина подъехала к парковке. Он уже подошел к двери и протянул руку, чтобы открыть ее, когда у него за спиной раздался знакомый голос:

– Жан Ги.

Но на этот раз, один из немногих в его жизни, Бовуар решил проигнорировать Гамаша.



– Оставайтесь здесь, – сказал старший инспектор Гамаш, проходя мимо агента, которая уже собиралась выйти из машины.

Она осталась.



Бовуар вошел в бар.

Здесь стояла полутьма. Пахло окурками, свежей мочой и дешевым пивом.

Работал телевизор, показывали повтор «Шоу Энди Гриффита». У Опи появились вопросы к папочке. Опять. Но ответы отца утонули во взрыве смеха, произведенном группой неряшливо одетых людей у стойки бара.

Их было четверо, сразу отметил Бовуар. Нет, пятеро.

На стойке стояли две бутылки ржаного виски. С бутылками пива в руках мужчины повернулись и, прищурившись, уставились на неожиданный и незваный свет, хлынувший из открывшейся двери, прежде чем она захлопнулась.

– Ты кто такой, черт побери? – спросил один из них.

Бовуар не ответил. Он просто стоял. И смотрел.

На Карла Трейси.

– Погодите-ка, – сказал Трейси. – Прошу немного уважительности. Это старший инспектор Бовуар. Тот, который меня арестовал. Пришел извиняться?

Это вызвало новый взрыв смеха.

Бовуар не реагировал. Не говорил. Не шевелился.

Трейси поднял руку с бутылкой пива:

– Входи. Жан Ги вроде бы, да? Теперь, когда это закончилось, мы можем быть друзьями. Ничего личного. Пивка?

Он протянул пиво Бовуару, и тот почувствовал знакомый терпкий аромат.



Гамаш остановился у дверей. Через дверное окно с налетом грязи он с трудом видел посетителей бара.

Каждая клеточка его тела рвалась вперед. Требовала, чтобы он вошел. Чтобы спасти Жана Ги от Жана Ги.

Судя по выражению лица Бовуара, глава отдела по расследованию убийств Квебекской полиции собирался избить Карла Трейси до полусмерти.

А может, и хуже. Может, он не собирался ограничиваться полумерами.

Но все же Гамаш останавливал себя. И недоумевал почему.

Потом у него промелькнула мысль: уж не хочет ли он, чтобы Бовуар сделал это?



Жан Ги Бовуар стоял в десяти шагах от Карла Трейси.

Он смотрел, но не двигался. Не говорил. Никак не реагировал.

Даже когда Трейси шагнул к нему, подстрекаемый своими пьяными дружками, лицо Жана Ги осталось совершенно бесстрастным. Маской.



У Гамаша изменилось выражение лица. Он по-прежнему оставался внимательным, бдительным. Готовым ко всему. Его рука лежала на ручке двери. Но на лице появилась едва заметная улыбка. Улыбка удивления и узнавания.

И все же он оставался в состоянии готовности.



Глядя на смеющегося Трейси, Бовуар чувствовал, как его переполняет ярость.

Но он продолжал стоять. Пока продолжал.

– Ну же! – прокричал Трейси, держа бутылку за горлышко и чуть покачиваясь. – Не хочешь поучаствовать в праздновании?

Но людям за спиной у Трейси становилось все неуютнее перед лицом этого безжалостно спокойного человека у дверей.

Двое из них продолжали подзуживать Трейси, однако голоса их становились все тише. Энтузиазм угасал.

Карл Трейси остановился прямо перед Бовуаром. Но Бовуар не реагировал.

– Ты почему здесь? – прокричал Трейси. – Я напишу на тебя жалобу. Это домогательство.

Молчание Бовуара, его пустой взгляд сводили с ума Карла Трейси. И его друзей.



Улыбка исчезла с лица Гамаша, он приготовился войти в бар. С него было довольно.



Трейси сделал несколько шагов назад.

Его пьяные дружки расступились, и у них на глазах он споткнулся и упал на пол. Пролил пиво.

Так же бесшумно, как и вошел, старший инспектор Бовуар вышел из бара. Оставив позади четырех пьяниц, глазеющих на человека, барахтающегося на полу. Трейси поднял голову, и на долю секунды Бовуару показалось, что он видит в его глазах печаль. Скорбь.

А потом Карла Трейси вырвало.

Выйдя наружу, Жан Ги закрыл глаза и, подняв лицо к небу, глубоко вдохнул свежий воздух, пахнущий сосной.

Он открыл глаза и увидел Армана Гамаша, который стоял прямо перед ним, глядя на него.

Потом в уголках глаз Гамаша появились морщинки. Молча, потому что говорить было нечего, Гамаш пошел вместе с Бовуаром назад к машине и остановился, когда Бовуар заговорил с агентом:

– Я пришлю сюда еще одного агента. Я хочу, чтобы один из вас сидел в машине, а второй стоял перед баром. Смотрел в окно на Карла Трейси. Чтобы тот мог видеть. Что бы ни случилось, никак не реагируйте. Если подойдет, ничего не делайте. Только если он попытается применить силу.

– То есть вы хотите, чтобы я просто смотрела на него, patron?

– Да. А если он уйдет, следуйте за ним. Всегда держите дистанцию. Но я хочу, чтобы он видел вас. Понятно? Если он зайдет в магазин, стойте снаружи и смотрите. Если он встретится с кем-то, остановитесь и…

– Продолжать смотреть?

– Oui.

– Зачем?

Бовуар слегка ощетинился. Ему не нравилось, когда его приказы оспаривали. Но он понимал, что его распоряжения в высшей степени нетрадиционны.

– Этот человек понимает угрозы и насилие. Но это?

– Что «это»? – не унималась молодой агент.

– Совесть.

– Э-э?..

Старший инспектор Бовуар узнал это выражение на лице агента. Точно таким же взглядом и он смотрел когда-то на Гамаша. Многие годы. Когда старший инспектор говорил или приказывал что-то необычное. Или уж совсем из ряда вон выходящее.

Этот пустой взгляд, окрашенный легкой озабоченностью, – уж не сошел ли начальник с ума.

Бовуар улыбнулся. Точно так же улыбался ему Гамаш. Многие годы.

Он мог просто ничего не отвечать, но ему хотелось, чтобы агент поняла. И никогда не боялась подвергать сомнению приказы начальства.

Так Гамаш терпеливо объяснял суть вещей Бовуару. Многие годы.

– Твоя задача – защитить его, но, кроме того, ты будешь действовать как нечто вроде внешней совести этого человека, у которого своей совести ни на грош.

Он увидел, что до нее начинает доходить. И наконец она тоже улыбнулась:

– Поняла. Я буду призраком его мертвой жены.

– Oui. Это хорошее понимание того, о чем я говорю.

Несколько секунд агент размышляла, не попросить ли у старшего инспектора Бовуара и старшего инспектора Гамаша разрешения сделать селфи с ними.

Но потом она благоразумно отказалась от этой идеи.