И в начале этого года я ушел из оцепления вместе с моим взводом. Я мог уйти во внешний мир, на Большую землю. Я не сделал этого. Я ушел сюда. Я хотел дать людям надежду.
Так появилось движение «Прорыв».
К нам постоянно приходят новые люди.
Недавно к нам пришли сразу двадцать бывших сотрудников Института, так называемого НИИ аномальных световых явлений. Они рассказали, что директор НИИ Евгений Георгиевич Юферс отравился угольком, заболел и превратился в ширлика. Его пристрелили и сожгли.
Скажу честно: я страшно хохотал. Это очень смешно! Директор Института, изучающего всю происходящую здесь взбалмошную дичь, сам становится жертвой всего этого безумия!
Еще я подумал, что это неплохо отражает положение дел и в самой России. Вам не кажется, что Ельцин похож на ширлика?
И выходит, что Института как такового больше нет. Директор мертв. Люди разбежались. А ведь НИИ, на минуточку, выполнял функции администрации этой территории. По моей информации, теперь эти функции взяла на себя милиция. Вы отлично знаете нашу милицию. Этого старого дурака, портяночного солдафона, полковника Каменева. Он теперь здесь главный, представляете? Контуженный взбалмошный алкоголик!
Как я и говорил, в стране всё летит к чертям и в Покрове-17 тоже. Мы должны вырваться отсюда, пока не поздно.
Нам говорили, что отсюда нельзя выбраться, потому что мы принесем с собой на Большую землю ширликов и черноту.
Бред!
Армия, даже нынешняя полуразвалившаяся армия, вполне способна справиться с десятком-другим мелких тварей.
Никто до сих пор так и не доказал, что появление черноты связано с заболеванием от вещества Кайдановского. Что люди, прорвавшиеся на Большую землю, увеличат радиус действия Черного Покрова.
Я говорил с генералом, который служит на той стороне. Он кричал мне в трубку: «Вы хотите уничтожить весь мир!»
Жирный недоумок в обоссанных штанах — вот кто он, этот генерал.
Мы спасем мир. Наш мир. Мы будем жить. Мы заслужили это. Мы нужны Родине, а Родина нужна нам.
И где же наша Родина, спросите вы? Ельцин, Чубайс, Гайдар — это наша Родина?
Нет. Наша Родина сильнее их. Наша Родина — это мы.
Западные марионетки, толстосумы, номенклатурные слизняки, захватившие власть в стране, забыли о нас.
А мы им напомним.
И еще кое-что.
Я узнал, что в Покров-17 каким-то образом впервые за долгие годы попал человек с Большой земли. Это писатель из Москвы. Его зовут Андрей Тихонов. Это событие само по себе удивительно, и еще удивительнее, что он попал сюда явно не просто так.
Я обращаюсь к тебе, Андрей Тихонов. Если ты слышишь этот эфир, приходи на железнодорожную станцию. Нам стоит поговорить, попить чаю и узнать друг друга поближе.
Ты нравишься мне, Андрей Тихонов. Ты интересный человек.
Приходи в гости. Мы прорвемся отсюда вместе.
Приходите к нам и вы, печальные жители Покрова-17. У нас есть еда и оружие. Хватит всем.
Это был я, Старик.
* * *
24 сентября 1993 года
Закрытое административно-территориальное образование «Покров-17», Калужская область
Мы дошли до покосившегося дорожного знака с надписью «Колодец», когда небо уже совсем потемнело. За поворотом, в двух сотнях метров от таблички желтели уютные огоньки деревенских домов. Мы ускорили шаги из последних сил.
В первых трех домах свет не горел, они выглядели давно заброшенными — с заросшим палисадником, развалившимся забором и выбитыми окнами. Мне, впрочем, подумалось, что если дом выглядит заброшенным, это не обязательно значит, будто в нем никто не живет.
— И где твои люди видели этого старика? — спросил я полковника.
— В том доме, у поворота.
Он указал на избу, стоящую в пятидесяти метрах от нас, прямо перед перекрестком. В ней горел свет.
— Кто здесь вообще живет?
— Люди, — коротко ответил полковник. — Человек десять, кажется. Старики. Они отказались эвакуироваться и доживают тут свой век. Тут много таких.
Улица выглядела абсолютно пустой, с редко расставленными фонарными столбами, между которых можно было провалиться в темноту, с гудящими над головой проводами.
Когда мы проходили мимо одного из домов с включенным светом, в окне резко вырос темный силуэт, шторки задернулись и огонь в доме погас.
— Боятся, — усмехнулся Каменев, — Чужих здесь не очень…
Мы подошли к дому, на который указал полковник, он выглядел больше остальных и был поделен на две половины. Свет горел только в одном из окон, завешенном прозрачной шторкой.
Мы осторожно добрались до палисадника, и в этот момент в окне зашевелилась тень.
— Тихо, — шепнул Каменев.
Лязгнула защелка, со скрипом распахнулись створки, и из-за подоконника выглянул старик в драном свитере, совершенно лысый, сморщенный, в аккуратных очках и с худым горбатым носом.
Он свесил руки на подоконник, подозрительно осмотрел нас с ног до головы и тихо сказал трескучим голосом:
— Здрасьте.
Каменев отстранил меня рукой, делая знак, чтобы я не вмешивался в разговор, и ответил:
— Добрый вечер. Это же вы Харон Семенович Богоедов?
Старик поправил очки на носу и еще раз пристально вгляделся в Каменева.
— О, милиция! Милиция… Не помню, чтобы вызывал милицию. Убили кого, ограбили? Помочь надо? Свидетельские показания, понятые? А, я же все равно ничего не видел.
— Нет-нет, — смутился Каменев. — Всё в порядке. Мы насчет вас. Вы тут на какое-то время пропали…
Старик поднял голову и наморщил лоб, пытаясь что-то вспомнить.
— А, да, — сказал он. — Было дело, пропадал. Недавно вот ваших ребят тут видел, мимо проходили, ну да, ручкой им помахал, так и знал, что потом еще придут.
— Да-да, — кивнул полковник. — Вы тут, я так понимаю, некоторое время назад, кхм… болели?
— Да я и сейчас болею, — сказал Харон Семенович. — Давление скачет, знаете, так, тыгдык-тыгдык… Прямо как кот.
— Кот? — спросил я, не удержавшись.
— Да! — радостно ответил старик. — Ну, знаете, коты, они скачут перед тем, как погадить, туда-сюда носятся, как бешеные…
— Это бывает, — согласился Каменев. — Слушайте, мы к вам по важному делу. Не бойтесь, пожалуйста, мы не сделаем ничего плохого, мы хотим просто поговорить и расспросить вас о некоторых вещах. Ничего криминального. Просто нам нужен, так сказать, совет.
— Да, совет, — кивнул я.
— А и хорошо! — старик игриво подмигнул и показал рукой на калитку. — Проходите, я вам чаю налью, телевизор включу… У меня ж тут телевизор показывает! Редкость! Как раз через полчасика тут вся деревня соберется, будем программу «Взгляд» смотреть, чай пить, вы заходите! Там можно крючок на калитке изнутри открыть.
Полковник просунул руку за калитку, снял крючок, со скрипом открыл дверь и вошел в темный двор. Я шагнул за ним.
— Дверь открыта! — крикнул вдогонку старик.
Когда мы поднимались по ступенькам на крыльцо, полковник обернулся ко мне, похлопал меня по плечу и впервые за это время улыбнулся.
— Не знаю, что он нам скажет, — сказал он мне шепотом. — Но это шанс.
Я кивнул.
Полковник открыл входную дверь, мы прошли в тесную прихожую, и в нос ударил запах прелой стариковской одежды, пыли и лекарств.
Когда мы открыли дверь ярко освещенного зала и вошли внутрь, полковник резко замер на пороге, будто ударившись в стеклянную стену, и отшатнулся назад. А потом я увидел то же, что и он.
Старик, которого звали Харон Семенович Богоедов, стоял у окна в потасканном дырявом свитере, глядел на нас сквозь блестящие очки и улыбался.
Он был человеком только выше пояса.
Под его свитером висело огромное мохнатое паучье брюхо, утыканное редкими волосками, а от него расходились в стороны шесть длинных и тонких лап.
— Я же говорил, что болею, — сказал он, виновато разводя руками. — Но мне уже лучше.
В углу стоял черно-белый телевизор. На экране ходил по пляжу радостный парень с огромной пачкой жевательной резинки Wrigley’s Spearmint. Натуральный мятный вкус, радость истинной свежести. Настоящее американское качество.
В зале густо пахло квашеной капустой.
* * *
Горький ком подкатил к горлу. Я зажал рукой рот и выбежал на крыльцо. Меня стошнило.
Когда я вернулся в зал, утирая мокрые губы, полковник все так же стоял на пороге, а Харон Семенович виновато улыбался.
— Уж извините, — сказал он мне. — Какой есть. Попейте водички, в прихожей ведро с ковшиком. Не бойтесь, вода из колодца.
Я обернулся, увидел ведро с торчащим из него пластмассовым ковшиком, зачерпнул и стал жадно глотать воду.
— Мда, — сказал Каменев. — Мы ожидали увидеть немного другое.
— Ну а я что поделаю? — Харон Семенович снова развел руками. — Что я поделаю-то? Рассудок сохранил, и на том спасибо.
— И как вам удалось сохранить рассудок? — спросил я, не отрывая губ от ковша.
— Честно? — он задумался. — А хрен его знает. Как-то так вышло. А вы, я погляжу, сами не очень здоровы?
Мы с полковником хмуро кивнули.
— Беда-а-а, — протянул Харон Семенович.
Он засеменил паучьими ножками по направлению к кухне, протиснулся толстым брюшком в дверной проем и скрылся. Мы услышали, как на кухне гремит чайник.
— Сейчас я чаю всем поставлю, сюда народ с деревни придет телевизор смотреть, — крикнул он из кухни. — А пока они смотрят, все вам расскажу.
Мы с полковником переглянулись. Его лицо выглядело абсолютно потерянным.
— И что теперь? — прошептал я.
— Послушаем, что скажет.
Поставив чайник, Харон Семенович снова протиснулся в зал, неуклюже сложив лапы перед собой — так они выглядели еще отвратительнее — и взглянул в окно.
— О! — сказал он. — А вот и соседи подходят.
Он подошел к распахнутому окну и крикнул:
— Вечер добрый, Тихон Геннадьич! Калитка открыта, как всегда, чай поставил… Проходите!
Тихон Геннадьевич оказался сухим, высоким стариком в потасканной шинели без погон. В руках он нес бумажный сверток, перевязанный бечевкой. Зайдя в прихожую и увидев нас, он с недоверием покосился в нашу сторону, но Харон Семенович успокоил его:
— Это свои, свои. Они не помешают. Присаживайтесь!
Тихон Геннадьевич прошел в зал, коротким кивком поздоровался с нами, вручил Харону Семеновичу сверток.
— Вот, — сказал он — Это моя бабка печенья вам напекла.
— О-о-о-й, — Харон Семенович расплылся в умильной улыбке. — Ну что-о-о вы… Спасибо!
Они обнялись. Тихон Геннадьевич уселся на табурет перед телевизором.
— А сама Алевтина Петровна почему не пришла? — спросил Харон Семенович.
— Приболела. Давление…
— Понимаю. У всех нас… — он снова взглянул в окно. — О, еще Степановна идет!
Степановна принесла банку соленых огурцов.
Через десять минут в зале почти не оставалось свободного места, и нам по-прежнему пришлось тесниться в прихожей. Пришло восемь человек. Старики в ватниках и спортивных куртках, в потертых тренировочных штанах, старухи в платках и с несколькими слоями тряпья на теле, а еще худой сорокалетний мужик в желтой строительной каске и с совершенно невменяемым выражением лица. Он вручил Харону Семеновичу здоровенную вяленую рыбину и сказал, что это к чаю.
— Тихо, тихо! Началось! — зашептались бабки.
На черном экране появилась белая полоска, по ней заскакал маленький шарик, подпрыгнул и провалился в пропасть — а потом под звук мрачных, неестественных фанфар из темноты выросла бледная голова с наростом на макушке.
— Телекомпания «ВИД» представляет, — сказал голос за кадром.
— На Ельцина похож! — сказал один из стариков.
— Т-ш-ш-ш, — пристыдила его сидящая рядом бабка.
На экране появился Влад Листьев в стильных очках и с модными черными усами.
— Извините, я ненадолго… — заговорил вдруг Харон Семенович. — Мне надо немного поговорить с милицией.
Ему оказалось трудно пробраться в прихожую из зала, потому что люди расселись вокруг телевизора, и Харон Семенович со своим толстым паучьим брюшком и шестью лапами оказался зажат возле окна.
Руками он подобрал пузо, чтобы не задеть людей, и начал, осторожно переставляя лапы, пробираться к нам.
— Сейчас-сейчас… — говорил он. — Извините…
Люди понимающе кивали.
Он пробрался в прихожую и указал нам на дверь.
— Туда, туда… — пропыхтел он.
Это перемещение давалось ему с трудом.
— Там во дворе сарай… Там поговорим.
Он выполз во двор и с трудом спустился по крыльцу. Мы последовали за ним.
У двери сарая он задержался, с трудом пытаясь вставить ключ в проржавевший амбарный замок.
— Сейчас, сейчас… — он спешил и оглядывался, будто боялся, что его увидит кто-то еще.
Открыв дверь сарая, он дернул за веревочку, чтобы включить свет, и протиснулся в проход, осторожно подбирая паучьи лапки.
Я ожидал увидеть типичный деревенский сарай с кучей древних шмоток, разобранным велосипедом, досками, штабелями брезента и черт знает чем еще, но все оказалось совсем иначе.
На стенах висели картины.
Строгие черные силуэты с красными нимбами на белом фоне. Написанные блестящим маслом на плотных холстах, заштрихованные углем на бумаге, с резкими очертаниями и стремительными авангардистскими фигурами.
Они стояли строем с винтовками за плечами, протягивали руки к небу, склонялись головами друг к другу, показывали пальцем в пустоту, шли колонной к огромному белому солнцу.
Посреди сарая стоял мольберт, и на нем — незаконченные очертания двух теней, стоящих спиной друг к другу.
— Мертвые святые, — ахнул полковник.
— Что? — переспросил я.
Я видел их. Я помнил их. Писал о них в книге. Видел в полубреду после аварии. Неужели те самые…
Каменев не ответил. Харон Семенович энергично закивал.
— Я видел их очень давно, — сказал он. — Еще до того, как они появились здесь. На войне.
Он прошел к картине, висевшей в дальнем углу — самой старой и выцветшей. На ней три силуэта с красными нимбами держали в руках винтовки с примкнутыми штыками, а над ними висело бетонно-серое небо с черными звездами.
Харон Семенович с трудом уселся на табурет возле мольберта, подобрав лапки, вздохнул, и морщинистое лицо его осунулось, будто он прибавил в возрасте еще лет десять.
— Как я сохранил рассудок… — заговорил он. — Не знаю. Наверное, потому что я потерял его еще на войне. Когда увидел их.
— Где вы воевали? — спросил я.
— Здесь, — сказал он. — 837-й стрелковый полк. Брал Недельное.
У меня заколотилось сердце. Недельное! 837-й стрелковый полк! Я же писал о них, об этом сражении. Моя книга! И эти тени, и эти красные нимбы…
Полковник Каменев молчал и хмурился, глядя то на меня, то на Харона Семеновича.
— Призвали меня в сорок первом, — говорил он скрипуче-протяжным голосом. — Дошел в боях до Праги, там ранило в бедро, и война для меня закончилась. А мертвые святые, да… Они были тут. Были еще до Черного Покрова. Может, и всегда были. Может, от начала времен. Я не знаю.
— Кто они? Как вы их увидели? — нетерпеливо спросил Каменев.
Харон Семенович достал из кармана пачку сигарет, чиркнул зажигалкой, закурил и стал осматривать картины на стенах.
— Русская земля тенями кормится. Вон их сколько вокруг, все — тени… Ходят-бродят, воюют, убивают. А умрет тень, упадет на землю и снова человеком становится, а все черное вниз, в почву уходит, в полость подземную, гнилью становится. И перерождается густой нефтью, земляной кровью. На том всё и держится. А человек лежит на земле, и он не тень уже, он по-настоящему чистый, по-настоящему человек. Сколько я таких теней в землю отправил — не считал. На войне не считаешь, да…
Он выдохнул дым и прикрыл глаза.
— На войне я их тогда и увидел впервые, теней с красными нимбами. Прямо здесь. В бою за Недельное. Тогда их только я видел. Никто не видел, а я видел. А теперь вот, сами видите, да. Когда они стали тенями, их стало проще убивать. Убивать так-то легко, на фронте когда — это же враг, просто стреляешь в него, а он падает. Ты даже чаще всего не видишь, как падает и попал ли ты в него вообще. А все равно — знаешь, что враг, знаешь, что убить его надо, а как кончается бой, лежишь ночью, смотришь на небо из палатки и думаешь — вот, враги, но ведь тоже люди, божьи дети, не по своей воле же сюда пришли. А когда они стали тенями, стало проще, конечно. И фельдграу их чертов не спасает — тень в любых кустах видно, на любой траве. И нимб красный. Всегда красный. На старых иконах написано, что нимбы белые, желтые, золотые, нет, они красные, ярко-алые, дрожат на воздухе, переливаются. И ты целишься прямо чуть пониже нимба, в черное пятнышко, где голова, бац! — и все.
Он замолчал, тяжело вздохнул и затушил окурок в ржавой консервной банке.
— А потом еще ходишь среди мертвых и видишь, как тени с них сползают и в землю просачиваются, как будто черная краска слезает, и нимбы в воздухе растворяются, и вот уже лежит перед тобой человек. Человек! Уже чистый, настоящий, не враг. Это страшно и это красиво. А страшно, потому что свои-то тоже тенями становятся. Все тени. Все. И я тогда стал рисовать их. Вот, первая картина, я ее сразу после войны, в сорок пятом и написал. Такое не забыть.
— То есть… — сказал Каменев. — Вы видели их еще тогда и начали рисовать?
Харон Семенович кивнул.
— Я рисовал их всю жизнь после войны. Пытался пробиться куда-то с выставками, но в Союзе художников сказали, что это мазня. Ну, пусть мазня… А на старости лет, в восьмидесятом, я решил сюда и переехать. Семьи у меня не было, терять нечего. Собрал пожитки, захватил картины и поселился тут. А потом случилось что-то странное. Эта темнота, эти чудища, армия, блокпосты. И они. Те самые мертвые святые. Я снова увидел их спустя столько лет. После первого случая темноты, да, они просто шли по дороге, я видел их из окна и не мог понять, что, почему, как, откуда… Потом хотели меня эвакуировать — я прятался от солдат в лесу. Не хотел отсюда уезжать. Я хотел разгадать. Хотел понять, что произошло. Почему они появились тут во время боя за Недельное, и тогда их видел только я, а теперь они вернулись, и их видят все?
— А капитан? — спросил я.
— Кто?
— Молодой человек с черными волосами в капитанском кителе, — уточнил Каменев.
— А-а-а… — Харон Семенович задумчиво присвистнул. — Эт-то… Вот оно что… Да… Я из-за него этой чертовщиной и заболел. Он появился тут, поздоровался вежливо, предложил сходить в Институт.
— Зачем? — спросил полковник.
— Сказал, что я особенный, раз видел эти тени еще тогда. Откуда он это знает — понятия не имею. Сказал, что с моей помощью можно будет разобраться, что здесь происходит, да еще и вылечить людей. Я согласился, мы поехали в город, добрались до Института, там мне и вкололи эту дрянь. И поместили в палату под наблюдение. Я там чуть с ума не сошел. Началось это вот… — он показал на свои паучьи лапки. — Я им говорю: ребята, ну что вы натворили, вы же говорили, что для меня это будет безопасно! А они отвечают: ничего, мол, не беспокойтесь, вы особенный, вы не потеряете рассудок. А из вашего организма мы сможем выделить антитела, которые помогут в лечении.
Там был такой неприятный тип, фамилия его, как же… Катасонов, да. Вот он обещал, обещал, а я все ждал… В общем, сбежал я от них к чертовой матери. Прямо на этих лапках. Пошли они!
Полковник вздохнул.
— То есть, — сказал он, — ваш организм чем-то отличается от организма остальных?
Харон Семенович развел руками.
— Черт его знает. Слушайте, они два месяца меня взаперти держали! Разумеется, в какой-то момент я перестал верить этому Катасонову. И Капитан этот ваш тоже пропал. Что мне оставалось делать? Ждать хрен знает чего?
— Логично, — сказал я.
— Ладно, — Харон Семенович с трудом приподнялся с табурета. — Там соседи без меня… Вы, ребята, располагайтесь в гостиной, можете телевизор с нами посмотреть, можете поесть да заночевать, а то застрянете тут.
Мы согласились. Что еще делать?
Было бы хорошо, если б рядом оказался Капитан, подумал я. Он объяснил бы всё это. Наверное. Да нет, точно бы объяснил.
Перед сном опять затошнило. Пришлось съесть кусок уголька. На вкус — как дегтярное мыло.
* * *
ДНЕВНИК ЭКСПЕРИМЕНТА С ВЕЩЕСТВОМ
КАЙДАНОВСКОГО
Научный сотрудник НИИ аномальных световых явлений Курбатов И. И.
1 августа 1983 г.
Я до сих пор не могу поверить. Вакцина не сработала. Я стану чертом или какой-нибудь рогатой свиньей из-за всей этой херни. Я СОЙДУ С УМА И ПРЕВРАЩУСЬ В ХРЕН ЗНАЕТ ЧТО. Я не хочу. Пусть они найдут новую вакцину! Я попросил испытать на мне всё что можно, всё что есть, вдруг что-нибудь да поможет, я готов быть подопытным кроликом, лишь бы не это.
2 августа 1983 г.
Они закрыли меня в палате, приносят еду и не выпускают. Это что такое? Они даже не разговаривают со мной. Я хочу хоть что-то знать! Может, они делают новую вакцину?
Ладно, надо как-то пытаться думать по-человечески. Очень трудно. Температура в норме, самочувствие очень плохое. Буду спать.
Проснулся от воя сирен. Сильно трясет.
3 августа 1983 г.
ТВАРИ. ТВАРИ ТВАРИ ТВАРИ ТВАРИ ТВАРИ
4 августа 1983 г.
У меня задубела кожа на руках и ногах. Как будто мозолями покрылась. Больше не тошнит. Пришел санитар, вколол вещество. Уснул.
5 августа 1983 г.
Чешется голова. Опять проступает какая-то то ли опухоль, то ли черт знает что, господи, неужели это РОГА
РОГА, понимаете, РОГА
6 августа 1983 г.
У меня увеличился нос. Лучше бы не нос, ха-ха.
7 августа 1983 г.
Постараюсь быть в сознании. Мысли немного путаются уже от всего этого. Мне очень плохо, жара и тошноты нет, но болит кожа, всё тело чешется, а еще я стал хуже видеть. Боюсь смотреть в зеркало. Вижу отвратительные сны про какой-то лес, болото, и всюду ходят тени, какие-то очень страшные тени, я просыпаюсь в холодном поту.
Плохо очень. Чувствую, как мысли уходят. Как вода через дуршлаг.
8 августа 1983 г.
Меня вывели на какие-то процедуры. Сначала я думал, что они наконец придумали новую вакцину, но меня просто усадили на стул, прикрепили датчики и стали задавать вопросы, как я себя чувствую. Неужели непонятно, как я себя чувствую?
9 августа 1983 г.
Я УБЬЮ ИХ ВСЕХ
[с 10 по 12 августа записи отсутствуют]
13 августа 1983 г.
Я чувствую, знаете, у меня и правда рога растут, а еще носом дышать тяжело шмыгаю все время. Еще ногами трудно ходить они такие как бы деревянные, я как мишка косолапый топаю в лесу. Еще голова чешется очень сильно и гудит все время в висках вот так ууууу, ууууу, ууууу. Господи твою мать мне плохо очень. Ненавижу.
Ночью не спал, потом спал, потом шмыгал носом, потом жрать хотел.
14 августа 1983 г.
рога и правда рога такие растут ноги мои ноги у меня с мыслями совсем все плохо мысли мои темнота опять настала а я ее больше не боюсь темноты это моя темнота и вижу в ней хорошо никто не видит а я вижу потому что когда эта темнота настает везде ходят черные тени которые еще во сне вижу сейчас вот пишу это а тут темно хоть глаз выколи просто я стал лучше видеть хочу в туалет
[с 15 по 16 августа записи отсутствуют]
17 августа 1983 г.
я кушаю вкусно очень спасибо ребятам приносят там что-то только ложку трудно в руке держать прямо так морду опускаю и чавкаю а потом смеюсь потому что смешно очень ручку тоже держать трудно когда пишу и вижу хорошо очень еще хочу в туалет и научился рыгать смешно
все очень смешно очень долго смеюсь вы тоже посмейтесь
18 августа 1983 г.
не могу рзаобрать свои краакули а меня порсят продолжть писать
19 августа 1983 г. жрать хчоу и в таулет хчу
20 августа 1983 г. жру вкусно суки мращи идите нх ауй я лчшу вас
21 августа 1983 г. жркер вчн ск мрщщщ
22 августа 1983 г. жу жу жу жу
23 августа 1983 г.
[неразборчивые каракули на весь лист, дальше записи обрываются]
ПРИЛОЖЕНИЕ
Образец № 57 ликвидирован 30.08.1983 и уничтожен в высокотемпературной печи согласно протоколу.
Научный сотрудник
КАТАСОНОВ А. Е.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Из книги Андрея Тихонова «На Калужский большак» 23 декабря 1941 года, поселок Недельное
Утром в Недельное вступил на подмогу 830-й стрелковый полк, увязший до того в боях за ближайшие деревни. Свежие силы прикрыли направление Чухловки, откуда, скорее всего, стали бы контратаковать немцы.
Согласно новому приказу, дивизии предстояло ожидать пополнения, заняв круговую оборону. На подступах к Калужскому большаку все еще вел долгие бои 586-й гвардейский стрелковый полк; без него любые дальнейшие действия были бы неразумны.
Удивительно, как быстро возвращался поселок к мирной жизни — если, конечно, эту жизнь можно назвать мирной. Местные прибирались во дворах, дети растаскивали на игрушки фашистские награды и бляхи от ремней, бабы пытались накормить и напоить солдат, чем могли. С самого утра затопили печи, и повалил дым из труб, такой непривычный мирный дым, без пожаров и бомбежек.
Несмотря на кажущееся спокойствие ситуации, бойцы не расслаблялись. Ясно, что наступать далее пока нельзя и немцы используют тишину для передышки; контратака была всего лишь вопросом времени. Наверное, двух, максимум трех дней. Положение дивизии, несмотря на достигнутый успех, осложнялось тем, что ее части вклинились глубоко в немецкий фронт и ответный удар мог последовать сразу с трех сторон.
Взвод лейтенанта Старцева попал в резерв и занял позиции в центре села, у бывшей торговой лавки через площадь от храма Покрова Пресвятой Богородицы. Ближе к храму засела рота автоматчиков.
Обустроив позиции, бойцы взвода Старцева расположились на часовой отдых. Сам Старцев убежал в штаб дивизии, сержант Громов позвал Пантелеева за дровами для костра; Игнатюк пошел по своим делам, не сказав куда.
Стоял мороз, и солнце ослепительно искрилось на свежем снегу, присыпавшем за ночь грязь от колес грузовиков.
Селиванов привалился спиной к стене лавки и принялся записывать в блокнот события прошлого дня. Максимов и Денисенко дремали рядом полусидя, укутавшись в шинели. Селиванов тоже был бы не прочь вздремнуть, но после ночного кошмара с тенями гнал от себя эту мысль.
Вокруг кололи дрова, разводили костры, гремели котелками с горячей едой, чистили оружие. В конце улицы рычал мотор полуторки: ее пытались вытолкнуть из сугроба.
Селиванов замер с огрызком карандаша над листком блокнота и вдруг понял, что больше не знает, о чем писать. Мысли в голове кончились.
Тогда он перекинул листок и стал записывать слова, которые давно сидели в его голове:
Шел солдат, упал солдат
В желтую траву,
В бесконечный звездопад,
В сказку наяву…
Задумался, огляделся, закрыл блокнот. Больше ничего на ум не приходило.
Вскоре вернулся Игнатюк. В руке он нес длинную деревянную палку с прибитой к концу немецкой каской.
— Смотрите, что сварганил! — сказал Игнатюк, с гордостью показывая бойцам непонятную конструкцию.
Максимов и Денисенко недовольно разлепили сонные глаза.
— Что это ты задумал? — спросил Селиванов.
— Сам видишь, приладил фрицевскую каску к палке. Агрегат будет! Говно из ямы выгребать!
Бойцы пустились в хохот.
— На кой тебе это с собой? — спросил сонно Максимов.
— Не с собой… Я для девицы этой, Анны. В гостях у нее побывал, вот жаловалась, что сортир совсем забит.
— А ты романтик, — улыбнулся Селиванов.
— Такова, брат, суровая романтика войны, — возразил с ученым видом Игнатюк. — Ладно, пойду вручу даме агрегат.
— Вручи, вручи даме… свой агрегат, — тихо сказал Денисенко.
Все вновь рассмеялись, а затем смолкли — к взводу приближался лейтенант Старцев, хмурый и собранный.
— Здорово, бойцы, — бросил на ходу лейтенант, увидев затем палку с каской в руках Игнатюка. — Что это у тебя?
— Агрегат, товарищ лейтенант. Хозяйственный, — смутился Игнатюк.
Старцев коротко кивнул; видимо, разбираться у него не было времени.
— Командир отделения где?
— Громов за дровами ушел, — сказал Максимов.
— Через час построение, — хмуро ответил Старцев. — Так что далеко не уходите. Пойду остальным сержантам скажу.
— Что так, товарищ лейтенант? Опять наступаем? — спросил Игнатюк.
Старцев криво усмехнулся красивыми губами.
— Если бы, — сказал он. — Передовое охранение заметило разведку немцев в стороне Чухловки. Так что вы не расслабляйтесь.
Сказав это, рассеянно бросил взгляд на Игнатюка.
— Ремень-то поправь… Вояка с агрегатом.
Вдалеке, со стороны Поречья, вдруг гулко ухнул миномет.
С крыши соседней избы разлетелись перепуганные вороны.
— Нормально. Наши стреляют, — сказал Старцев.
* * *
25 сентября 1993 года
Закрытое административно-территориальное образование «Покров-17», Калужская область
Ночью меня разбудил толчок в бок. Я разлепил глаза: рядом сидел Каменев.
Мы спали в зале на двух пыльных матрасах. На кровати, развесив паучьи лапки и накрывшись лоскутным одеялом, дремал Харон Семенович.
— Что такое? — недовольно спросил я.
— Выйдем на крыльцо, — прошептал Каменев. — Покурим. Он выглядел так, будто и не собирался ложиться спать.
— Иди в жопу. Не хочу курить. Спать хочу, — сказал я.
— Нет, мы пойдем курить, — с железом в голосе настоял Каменев.
Черт с ним. Я встал, накинул на свитер военную куртку, и мы вышли на крыльцо.
Стояла беззвездная ночь, вдалеке натужно ухала сова. От сырого холодного воздуха дрожало всё тело, хотелось еще сильнее укутаться в куртку. Я поежился, нашарил в кармане пачку, закурил. Каменев тоже.
— Ты хотел о чем-то поговорить? — сказал я.