Иван Архаров перебрался в Петербург и умер в 1815 году. Московский чиновник Александр Булгаков передавал брату, что ходили слухи, будто бывшего военного губернатора погубил панический страх – якобы он увидел приведение, и то объявило, что ему осталось жить три дня. Так и случилось. Пречистенскую усадьбу продали Ивану Нарышкину, обер-камергеру и обер-церемониймейстеру, который оставил службу при дворе и заново отстроил дом. Соседка Елизавета Янькова называла Ивана Нарышкина худеньким и миловидным человечком, учтивым в обращении, большим охотником до перстней. По ее словам, он носил прекрупные бриллианты и коротко стриг редкие волосы, что ему очень шло. Его жена, баронесса Екатерина Строганова, приходилась двоюродной тетей Наталье Гончаровой. Нарышкин был посаженым отцом Натальи на свадьбе с Александром Пушкиным.



От семьи Нарышкиных дом перешел к их дальним родственникам Мусиным-Пушкиным, затем к княгине Екатерине Гагариной, а потом к упомянутым Трубецким. Новый хозяин Иван Коншин последовал купеческой традиции и записал особняк на имя жены, за два года его переделал, а в 1882 году, как и другие представители династии, получил потомственное дворянство. Он умер в семьдесят лет в 1898 году, оставив Александре около десяти миллионов рублей и серпуховскую фабрику. Не желая заниматься фамильным предприятием, вдова продала его братьям мужа и превратилась в одну из самых крупных меценаток своего времени. Через десять лет в ее доме на Пречистенке появилась трещина со стороны переулка. Тогда богатая наследница обратилась к соседу Анатолию Гунсту.




Архитектор за два года перестроил особняк: возвел новые стены, оформил интерьеры и оборудовал дом современными удобствами. Провели не только водопровод и канализацию, но и вентиляцию с системой вытяжных пылесосов, а в ванной комнате установили специальное устройство для подогрева простыней – настоящее чудо техники. Вдова не жалела денег на отделку, Гунст работал с широким размахом. Он использовал дорогие материалы – французскую бронзу и итальянский мрамор.

– Я показал вам чудеса, но настало время по-настоящему ошеломляющего номера. Я хотел бы познакомить вас с настоящей звездой этого представления… самым большим алмазом в мире – «Звездой Африки»!



На сцену вышли четыре охранника с чёрным металлическим ящиком. Они поставили его на стол рядом со стеклянным подиумом, который возвышался над сценой на несколько футов. Когда они открыли ящик, по толпе прокатилось восторженное «О-о-о-о-о-о-о-о-о-о!». Боссо аккуратно взял алмаз в руки. В глазах его загорелись тёмные огоньки.



Картер узнал этот взгляд. Это была абсолютная жадность.

Александра прожила в новом доме всего четыре года. Как писали в некрологе в журнале «Искры» в 1914 году, она завещала около пятнадцати миллионов на благотворительные учреждения и около пяти – родственникам и служащим. Женщина не имела детей, а потому оставила пречистенский особняк Варваре Коншиной, жене племянника. Краевед Александр Родин называл историю пожилой вдовы и ее дома трагическим сюжетом. Одинокая и замкнутая, Александра не доверяла людям, подозревая, что о ней заботятся ради денег. Она почти ни с кем не общалась и проводила дни в окружении кошек. Из-за болезни Александра не могла ходить: когда возводили новый дом, она поселилась в соседней усадьбе, и чтобы туда попасть, переезжала переулок в карете.

Он понимал, что Боссо постарается использовать какой-нибудь отвлекающий манёвр, но не знал, какой именно. Оглядевшись, Картер получше рассмотрел стеклянный подиум и понял, что механизм, который заставит алмаз исчезнуть, находится именно в нём. О секретах подобного перемещения предметов он прочёл в книге, которую подарил господин Вернон.

По словам Александра Родина, перестройку дома затеял адвокат Александр Дерюжинский, который заведовал делами Коншиной. Видимо, он старался развлечь вдову и в день ее именин, в апреле 1910 года, когда уже отделали особняк, устроил праздничный концерт со знаменитыми музыкантами. Вдова осталась равнодушной – ее не радовали ни изысканные камины, ни нарядная лепнина, ни утонченные скульптуры. Зато они восхищают нас. Если бы Александра Коншина знала, что дом в XXI веке станет одним из самых гостеприимных в Москве, она бы, возможно, улыбнулась.

– Найденный в 1905 году, алмаз Куллинан был подарен королю Великобритании Эдуарду VII на его шестьдесят шестой день рождения, – сказал Боссо, положив сверкающий драгоценный камень на стеклянный подиум. – Он был разделён на несколько алмазов, самый крупный из которых находится здесь, перед вами: «Большая Звезда Африки». Можете убедиться сами – в мире больше нет ничего подобного. Он за пределами красоты и за гранью ценности. Для меня большая честь включить это сокровище в мою скромную программу сегодня вечером.



Зрители захлопали и приготовились к чему-то особенному.



– Что вы собираетесь с ним сделать? – выкрикнул кто-то из толпы.

Особняк Александры Коншиной: ул. Пречистенка, д. 16/2

Картер посмотрел туда, откуда донёсся вопрос, и понял, что его задал охранник Боссо. Однако теперь на нём больше не было его жуткого клоунского грима.

– Ну как же! Заставлю исчезнуть, конечно же! – ответил Боссо. Настоящие охранники вдруг встревожились. – Не волнуйтесь, не волнуйтесь! Я верну его обратно! – осклабился Боссо в улыбке.

История третья. Дом Лопухиных

Все захохотали – за исключением шестерых друзей.

– А теперь я хочу, чтобы каждый из присутствующих не сводили глаз со «Звезды Африки», – сказал Боссо. – Не отвлекайтесь. Сосредоточьтесь, сосредоточьтесь, сосредоточьтесь…

«…Все стены больших комнат оказались дочерна затертыми, исцарапанными и замазанными как раз до уровня человеческого роста», – вспоминал Валентин Булгаков, последний секретарь Льва Толстого. В начале 1920 года он осматривал особняк на Пречистенке, где собирались открыть музей писателя, и рассказывал, что весь дом разорили и страшно запустили. Мебель растащили, не осталось ни стула, паркет испортили и загрязнили, выключатели сорвали – зияли дыры и торчали обрывки проволоки. По словам Булгакова, будущего директора музея, уцелело только то, до чего не смогли достать, – старинные росписи на потолках и несколько люстр.

Боссо вытащил из кармана фиолетовый платок и набросил его на алмаз. Всего на секунду. Когда он поднял платок, алмаз исчез.

Парадные двери оставили раскрытыми настежь, замки вырезали и украли – войти мог кто угодно. Однажды Валентин Булгаков натолкнулся в большом зале на гроб с покойником. «Да и почему было, в самом деле, не воспользоваться ампирным особняком… и как мертвецкой?!» – возмущался он. Дом на Пречистенке подвернулся ему случайно. В отделе по делам музеев Наркомпроса – Народного комиссариата просвещения – раздумывали, где бы устроить литературную экспозицию о жизни и творчестве Толстого. Художник Николай Бартрам предложил один чудо-особнячок. Когда Булгаков впервые увидел дом, дыхание перехватило – он сразу почувствовал, что нашел место, достойное музея великого писателя.

– Где же он? – улыбнулся маг. – Конечно же, вокруг вас! Поднимите свои глаза, и вы увидите алмазную пыль.



На зрителей посыпалась серебряная стружка.



– Ну а теперь, как бы мне ни хотелось, чтобы все вы сохранили его у себя – хах! – я полагаю, что должен вернуть его обратно… – Боссо эффектно поднял над головой руки. – Считайте вместе со мной, друзья! На счёт «три». Раз… два… три!

Вокруг подиума появились струи пламени и клубы дыма, и алмаз появился снова, освещённый лучами прожектора. Радужные отблески рассыпались по сцене. Зрители замерли с открытыми ртами, а в следующую секунду зал сотрясали бурные аплодисменты.

Вдоль Пречистенки тянется типичный особняк в духе московского ампира – одноэтажный, с невысоким портиком и антресолями. Над окнами плывут характерные медальоны с венками и лентами, символами дружбы и славы, а вокруг маскаронов с гирляндами зажигаются факелы – символы знания. Под фронтоном, верхней частью фасада в форме треугольника, чередуются рога изобилия, лиры и гении – крылатые хранители. На цоколе, как на пьедестале, стоят шесть колонн. Они не имеют базы – основания – и благодаря этому архитектурному приему выглядят стройнее. За ними скрывается образцовый барельеф на античный сюжет «Поклонение Амуру» – похожие лепные фигуры в хитонах украшают дом Волковой в Леонтьевском переулке.

– Охранники, я полагаю, вы хотите забрать его? – спросил Боссо.

Когда Валентин Булгаков спустился в подвал чудо-особнячка, он испытал глубокое разочарование. Среди гор мусора, который сюда сваливали месяцами, торчали «ребра колоссальных бревен». Дом оказался деревянным, чего нельзя было предположить по внешнему виду! Особняк тщательно замаскировали под каменный: оштукатурили, сделали имитацию руста – рельефной кладки, окна оформили крупными замка́ми – блоками в форме веера.


Четверо охранников направились к алмазу. Сощурив глаза, Картер заметил, что алмаз блестел не так ярко, как прежде. Это была уже не «Звезда Африки». Боссо показывал подделку. Настоящий алмаз исчез во время фокуса, как и ожидали друзья. Картер знал, что он должен сделать.

Будущий директор музея переживал – как в деревянном здании хранить толстовские коллекции, пытаясь отыскать каменный дом, но не получилось. С этим ампирным особняком предстояло решить бюрократическую задачу: формально он принадлежал не Наркомпросу, а штабу Московского военного округа, там размещалось общежитие служащих.

Вдруг огни во всём зале погасли. Театр погрузился во тьму.

Вопрос быстро уладили – отдел по делам музеев возглавляла Наталия Седова, жена народного комиссара по военным делам Льва Троцкого, поэтому штаб уступил дом на Пречистенке. Его обитателям предоставили другое общежитие, но они не спешили съезжать. Освободилась только одна комната из четырех занятых на антресолях, и Валентин Булгаков сразу там поселился. Вначале пришлось терпеть неудобства – канализация не работала, не хватало дров и мебели. Он повесил на парадную дверь замок, но жильцы его сорвали – они не хотели обходить особняк и пользоваться черным ходом. Тогда Булгаков купил новый замок, потяжелее, и дверь уже не смогли отпереть. Наконец служащие штаба были вынуждены собирать вещи.

– Охранники! Полиция! – закричал Боссо откуда-то из темноты. – Кто-то пытается украсть алмаз! Запечатайте двери, закройте выходы, не позволяйте никому выходить наружу. Погодите… я… я схватил его!

В доме начался ремонт: монтеры исправляли проводку, слесари чинили двери, стекольщики приводили в порядок окна, печники проверяли дымоходы, маляры преображали комнаты, потом взялись за фасад. В то время особняк выглядел белым пятном, и лепнина сливалась со стенами. Кое-где краска слезла, проглядывали следы старых слоев. В отделе по делам музеев решили восстановить первоначальный цвет – искусствовед Игорь Грабарь и реставратор Григорий Чириков долго скребли фасад перочинными ножиками, определив, что следует брать зеленовато-оливковый оттенок, а колонны и декор выделять белым. Так и поступили. Правда, спустя восемь лет, когда обновляли фасад к юбилею со дня рождения Толстого, выяснили, что цвет подобран неправильно. Дом перекрасили в насыщенно-желтый – классический тон московского ампира.

Со сцены раздались звуки схватки и звон разбитого стекла. Зрители замерли от страха и восхищения.

Не прошло и двух недель, как особняк преобразился до неузнаваемости. По словам Валентина Булгакова, после ремонта он «стоял чистенький, как игрушечка» и бросался в глаза на фоне замызганных и обветшалых домов. Привезли музейные экспонаты, они лежали в большом зале, прикрытые холстами. Их не могли повесить – в те трудные годы было сложно разыскать гвозди. Только через полтора месяца их достал один работник, пользуясь неведанными таинственными связями. Он раздобыл длинные и толстые проволочные гвозди – те не подходили для маленьких рамок и портили стены, но на другие рассчитывать не приходилось. На десятую годовщину смерти Льва Толстого, 20 ноября 1920 года, музей торжественно открыли. Вот уже более ста лет он занимает особняк, сохранив его подлинный облик.

– Мы его поймали! – взревел Боссо.

Очень кстати свет снова зажёгся.

Дом построил в 1822 году архитектор Афанасий Григорьев. Он родился крепостным, но благодаря таланту получил вольную и превратился в одного из самых блестящих мастеров эпохи ампира. Творческая карьера Григорьева длилась около шестидесяти лет. В 1817 году к архитектору обратился поручик Василий Лопухин, представитель старинного дворянского рода. Он владел участком на углу Пречистенки и переулка, который в честь него назвали Лопухинским. Дом Лопухина сгорел в пожаре 1812 года, и он заказал Григорьеву возвести новый, но сам не дожил до конца строительства. Усадьба досталась старшему сыну Аврааму Лопухину, отставному капитану лейб-гвардии Преображенского полка, коллежскому советнику, поэту и переводчику. Он знал несколько иностранных языков и печатался в популярных журналах своего времени.

Боссо, Морж и Леди-Паук держали вырывающегося господина Вернона. Поддельный алмаз лежал на полу, всего в нескольких шагах от них.

– Мы задержали преступника, – сказал Боссо зрителям. – Полиция, арестуйте этого мужчину. Он пытался украсть «Звезду Африки»!

Как раз когда отделали особняк, Авраам женился на семнадцатилетней Василисе Федоровне – она была моложе мужа на тридцать один год. Давайте представим, что мы попали к супругам в гости, прогуляемся по парадным комнатам и окунемся в атмосферу послепожарной Москвы. Заходим в овальный вестибюль, пристроенный со двора. Его окружают экседры – полукруглые ниши с полукуполами. Потолок усыпан росписями в технике гризайль – так называют вид живописи, когда разными оттенками одного цвета создают эффект скульптурного рельефа. Кажется, будто мы видим кессоны с розетками – углубления с цветочным орнаментом.

Запыхавшийся Боссо жестом руки утихомирил толпу.





– Что ж, – продолжал он, – я не ожидал, что моё представление закончится подобным образом. Но кто не любит небольшого приключения? Опасность позади, леди и джентльмены!



– Спасибо тебе! – воскликнула Леди-Паук. – Ты герой! Ты остановил этого дикаря!

Зрители с одобрением захлопали. Боссо поклонился, и люди вскочили со своих мест, зааплодировав ещё сильнее.

Вестибюль – своеобразный ключ к загадкам планировки. Он открывает парадную анфиладу: гостиные перетекают одна в другую, образуя заваленную на левый бок букву «Г». Вестибюль также провожает в жилые комнаты в задней половине дома, их отделяет потайной коридор, сверху размещаются антресоли – верхний полуэтаж. Мы направляемся в соседнюю камерную прихожую: по потолку ползет меандр – узор в форме квадратной спирали, по углам в трех венках плывут вазы, а по краям выпускают когти сфинксы – фантастические существа с женским лицом, орлиными крыльями, львиными лапами и хвостом дракона.

– Это честь, я польщён… – сказал Боссо и снова поклонился. – Спасибо вам! Спасибо!



Даже не осмотрев алмаз как следует, охранники засунули его в чёрный ящик и заперли. Несколько полицейских надели наручники на господина Вернона и увели его со сцены.

– Шоу ещё не закончилось, – прошептал остальным Картер. – Давайте же начнём настоящее представление…



Прихожую сменяет угловой зал – его окна выходят на улицу и во двор. На расписном плафоне величественные грифоны охраняют пышные вазы с фруктами и цветами, гирлянды окольцовывают лиры с трубами, бубнами и колокольчиками. Мы переходим в парадный кабинет. Сверкающие белоснежные колонны из искусственного мрамора поддерживают декоративную арку с архитравом – горизонтальной балкой. Свод покрывают изящные росписи: стрелы пронизывают венки, в вазах рассыпаются колосья, а шлемы вплетаются в растительные орнаменты. Из-за колонн выглядывает боковая дверь – она кажется такой же высокой, как анфиладные, но если присмотреться, можно заметить ее глухую верхнюю часть, замаскированную под створки. Дело в том, что эта дверь ведет в коридор, где потолки ниже, чем в парадных комнатах – ведь сверху нависают антресоли.

Девятнадцать







– Бурные овации нашему герою, Б. Б. Боссо! – воскликнули Олли и Иззи, выходя из-за кулис за его спиной.

Боссо выглядел озадаченным. Он посмотрел на Моржа и Леди-Паука, но они лишь пожали плечами, не понимая, что происходит.

За парадным кабинетом тянется большая гостиная. По плафону, будто по голубому небу, летают разноцветные бабочки, вместо облаков парят букеты цветов: рядом с розами склоняют бутоны желтые тюльпаны, распускаются маки и хризантемы, ютятся васильки и незабудки. Этот парадный зал показывает, что архитекторы не соотносили фасад с планировкой дома и не обозначали границы комнат портиком. Так, его колонны обрамляют только три окна большой гостиной из четырех и объединяют их с окнами кабинета. Анфиладу завершает парадная спальня: на своде изгибают шеи лебеди, извиваются змеи и всматривается в даль филин. Расписные ручки ваз похожи на цапель – птицы склоняют клювы, цепляясь за гирлянды цветов, раскинутых на зеленом фоне.

– Давайте, хлопаем, хлопаем, не расслабляемся, – крикнул Олли зрителям.

Здесь мы снова встречаем колонны – только не ионические, как в кабинете, а коринфские. Их легко отличить по капителям – верхушкам. В парадной спальне они напоминают корзины, увитые большими резными листьями аканта, а в кабинете их украшают волюты – завитки. Вероятно, между колоннами в этой комнате – по моде того времени – стояла ширма из красного дерева, отделяя кровать. Любопытно, что другие владельцы особняка не меняли интерьеры на свой вкус. Василиса пережила мужа на пятьдесят семь лет и умерла в 1892 году. Детей у Лопухиных не было, дом достался их племянникам Ивану и Павлу Ворониным, а те продали его в 1894 году Екатерине Станицкой, жене надворного советника. Она пригласила архитектора Сергея Соловьева, тот переделал усадебные постройки во дворе и Лопухинском переулке, устроив во флигеле квартиры.

– Правильно, – добавила Иззи. – Давайте-ка все вместе выразим нашему герою самое тёплое приветствие!



– Приветствие? – воскликнул Олли. – Но шоу уже закончилось!



– В самом деле? – спросила Иззи и почесала голову. – Я готова была поклясться, что шоу только начинается!



– Я был бы совсем не против! – сказал Олли. – Кто хочет большего?

Трогать отделку особняка Екатерина не стала, как и следующий хозяин – сын известного кирпичного заводчика Федор Челноков. Он купил усадьбу в 1911 году и успел продать ее за месяц до Октябрьской революции богатым купцам Генч-Оглуевым, уже их особняк национализировали. Неизвестно, как сложилась бы история дома, если бы ему не выпал жребий стать музеем. Возможно, он достался бы некому ведомству, росписи замазали бы масляной краской. Или особняк отдали бы под посольство, тогда парадные комнаты закрыли бы для посетителей. К счастью, судьба дома сложилась удачно – и для самого особняка, и для нас, ведь мы можем телепортироваться в эпоху ампира по цене музейного билета. Вот это действительно повезло!

Толпа воодушевлённо захлопала, и кривая улыбка Боссо сползла с его лица. Морж зарычал на Олли, а Леди-Паук посмотрела на Иззи. Но никто из них не мог ничего поделать на глазах у тысячи зрителей. Они отступили к краю сцены.



– Что случилось, Боссо? Ты выглядишь озабоченным, – сказала Иззи. – Ведь ты же не хочешь разочаровать своих зрителей?



– Конечно… конечно же, нет! – промямлил Боссо.



– Он не озабочен, – сказал Олли, ткнув Боссо прямо в живот. – Он просто голодный. Я бы тоже проголодался после такого представления.

Дом Лопухиных: ул. Пречистенка, д. 11/8, стр. 1

– Мне бы тоже не помешал небольшой перекус, – сказала Иззи и, подхватив Боссо под руку, отвела его в центр сцены. Достав откуда-то зонтик, она распахнула его и спряталась. – Но я беспокоюсь о погоде. Выглядит довольно облачно. Возможны осадки в виде фрикаделек.

История четвертая. Поливановская гимназия

Олли потянул за шнурок. Куча сырых яиц, бекона, овсянки и бубликов полетела прямо на голову Боссо. В довершение ко всему на него вылился кленовый сироп, покрыв липкой жижицей с ног до головы. Полагая, что это было частью представления, толпа взревела от хохота. Лицо Боссо, заляпанное овсяной кашей, стало ярко-пунцовым. Он с надеждой взглянул на Моржа и Леди-Паук, но те были слишком заняты поисками запасного выхода.

Олли наклонился к толпе и прикусил свой палец.

По гимназии пополз слух: «Лев в гневе». Класс, испугавшись, замер, даже шепот затих. Вдруг дверь с треском распахнулась, будто сорвалась с петель, и влетел директор Лев Поливанов. Его львиная грива была похожа на змей горгоны – казалось, они вот-вот зашипят от негодования. «Иков, Иков! Не забывай, что здесь не кабак, а питейное заведение!» – закричал директор. Услышав такую оговорку, воспитанники, не выдержав, захохотали. Лев Поливанов, конечно, хотел сказать: «Учебное заведение». Засмеявшись, он выскочил из комнаты, а фраза превратилась в крылатую и выпорхнула из стен здания. Ее даже вспоминал Лёва Толстой, сын великого писателя, в то время выпускник гимназии. Но что натворил Иков?

– Ой! Что за транжирство прекрасной еды!

Сам провинившийся, будущий литератор и меньшевик Владимир Иков, описал эту историю в мемуарах. Он учился в 90-х годах XIX века и признавался, что неизменно получал за поведение отметку «неудовлетворительно». Мальчика давно исключили бы из казенной гимназии, но в частной Поливановской смотрели сквозь пальцы на мелкие проступки – главное, чтобы воспитанник подходил к учебе с энтузиазмом. Однажды третьеклассник Владимир с приятелем удрали без разрешения старшего надзирателя на антресоли. Там размещались столовая для пансионеров, которые жили в гимназии, их дортуары – спальни – и две комнаты для младших классов. Они пустовали на большой перемене, когда детей отводили в общий зал на втором этаже.

– Похоже, у кого-то яйцо на лице, – добавила Иззи.



– Это сигнал, – сказал Картер остальным за кулисами. – Вы готовы?



Ридли, Тео и Лейла кивнули.

Бегать по лестнице запрещали, однако двое ослушались – на антресолях они резвились и дурачились до упаду, по словам Владимира Икова. Потом его компаньон убежал, а Владимир уже в одиночку открыл краны: вода полилась на пол, просочилась через потолок и затопила директорский кабинет. Поднялась суматоха. Служащие носились с ведрами и тряпками, собирались ругать приятеля Владимира – ведь именно его застукали на лестнице, но Иков сознался, что устроил наводнение он. Тогда Лев Поливанов отчитал ученика афоризмом про питейное заведение. Хулигана оставили после уроков. Он сидел в общем зале, огромном и двусветном, с двумя рядами окон, от скуки разглядывая гимнастические снаряды, спрятанные за мраморными колоннами.

Тео в своём смокинге, Лейла и Ридли в одинаковых прекрасных платьях с серебристыми блёстками вышли на сцену. Обойдя остатки завтрака, они на цыпочках (и колёсиках) прокрались к передней части сцены. Тео вытащил свою скрипку из пиджака и смычок из кармана (не волшебный, а на сей раз обычный смычок).

Этот величественный зал бывшей дворянской усадьбы открывал длинную анфиладу, где во времена гимназии оборудовали классы. Владимир Иков рассказывал, что они тянулись по одной линии, друг за другом. Рядом с залом находилась учительская, откуда за ним следил старший надзиратель, пока голодный нарушитель дисциплины томился на лавке, с тревогой на душе. Дома-то не похвалят! Подобное наказание – оставлять воспитанников в зале – считалось высшей мерой, которой подвергли и Владимира Икова. «Как выражался наш старенький француз: „Иков, ви будет сижу после кляс“. Сидеть „после кляс“ можно было час, два, три…» – объяснял он. Владимир Иков помнил только один случай, когда ученика отчислили за проступок. Тот несколько месяцев подделывал родительскую подпись в бальнике, или в дневнике, да так искусно, что даже отец принял ее за свою.

– Я хотел бы сыграть в благодарность нашему герою, Б. Б. Боссо.



По залу разлилась весёлая мелодия Тео. Подхватив Олли и Иззи, Лейла пустилась в пляс. Вместе они попытались увлечь за собой Боссо, но он увернулся от них, пыхтя, как паровоз. Близнецы завертели Лейлу в сторону кулис, и она закрутилась в занавес, словно мумия. Но когда занавес раскрутился в обратную сторону, вместо Лейлы наружу выбрался Картер.

В Поливановской гимназии не выдавали золотых и серебряных медалей, не вели табель ученических рангов, то есть не распределяли воспитанников по местам, и не сравнивали их успехи каждую четверть. Директор отказался от такой системы, чтобы не создавать нездоровой погони за отметками. Поэт Валерий Брюсов рассказывал, что перешел в эту гимназию в шестом классе и попал в совершенно другую среду, где относились к науке как к настоящему делу, а не как к скучной повинности. «И что замечательно: мы, пережженные восторгами, выходили в жизнь с открытыми глазами на искусство», – писал выпускник гимназии, поэт Борис Бугаев, более известный как Андрей Белый.


Ридли повернулась к зрителям и подняла табличку с надписью: «АПЛОДИСМЕНТЫ!». Толпа послушно захлопала.

А вот у поэта Максимилиана Волошина сложилось иное мнение. Он учился в двух гимназиях, Поливановской и Первой Московской, и говорил, что это были «самые темные и стесненные годы жизни, исполненные тоски и бессильного протеста против неудобоваримых и ненужных знаний». Согласно уставу 1871 года, в гимназиях давали классическое образование, уделяя большое внимание древним языкам – латинскому и греческому. Лёва Толстой рассказывал, что их изучение сводилось к зубрежке грамматики, неправильных склонений и спряжений, в чем, по его мнению, проявлялась рутина дурной педагогики. Кроме того, воспитанникам преподавали математику, физику, географию, историю, логику, чистописание, закон Божий, рисование, гимнастику, французский, немецкий, русский язык и словесность – литературу. Окончив восемь классов, выпускники могли поступить в университет без экзаменов.

– Где это я? – спросил Картер у публики. Отшатнувшись от занавеса, мальчик направился к краю сцены. Он был одет в костюм фокусника с цилиндром и накидкой. Зрители зааплодировали и рассмеялись в ответ. – Я на сцене? Но у меня же невероятный страх сцены! – он хитро подмигнул растерянному злодею.

В гимназию принимали детей с десяти лет и требовали, чтобы они уже умели бегло читать, пересказывать, писать без ошибок под диктовку, разбирались в сложении, вычитании, умножении, делении, знали молитвы и основные события из Священной истории Ветхого и Нового Заветов. С восьми лет воспитанников брали в так называемый приготовительный класс, где всему этому обучали. Андрей Белый в книге «На рубеже двух столетий» вспоминал, как впервые оказался в Поливановской гимназии. Представительный швейцар Василий проводил Борю и его отца, математика Николая Бугаева, по лестнице, окруженной белыми колоннами. Огибая ее, они прошли мимо общего зала, где гудели мальчики, и направились в директорский кабинет с пестрой деревянной мебелью. Лев Поливанов там и работал, и жил.

– Ты! – рявкнул Боссо.

Книжные шкафы отгораживали спальню – скромный угол в пять квадратных метров, как рассказывал Алексей Сливицкий, учитель и детский писатель. По его словам, если бы возле кровати не стоял столик, заваленный грудой книг и газет, могло показаться, что там спит прислуга. Литературовед, автор популярных учебников, Лев Поливанов вместе с другими педагогами открыл частную мужскую гимназию в 1868 году. Он управлял ею более тридцати лет до самой смерти, преподавал логику, латынь, русский язык и словесность, возглавлял «Шекспировский кружок» – помогал воспитанникам и выпускникам ставить спектакли. Сливицкий делился, что всегда заставал директора за работой – и ранним утром, и в полночь. Поливанов умудрялся переводить французских классиков в стихах даже в тарантасе, когда лошади бежали рысью по грунтовой дороге.

– Я, – усмехнулся Картер и развернулся к аудитории. – Боссо и я – старинные друзья, как вы видите. Однажды он предложил взять меня под своё крыло. До чего же великодушный человек!

Сердитое лицо Боссо стало цвета клубники. Морж и Леди-Паук попытались скрыться, но Олли и Иззи вернули их в центр сцены, где стоял Боссо.

«С первого гимназического дня … я жил, переполненный, взволнованный, удивленный и восхищенный образом „Льва“», – писал Андрей Белый. Ученики любили и уважали директора. Владимир Иков называл его магом и волшебником труднейшего из искусств, который умеет заряжать любовью к своим предметам. Поливанов садился в кресло, закапываясь до подбородка, откидывал седую гриву волос, читал стихи, шутил, увлеченно рассказывал о любимых писателях: Пушкине, Жуковском, Шекспире. Его лицо словно светлело, глаза блестели через очки, приковывая слушателей. «И незаметно пролетало время, и хотелось задержать его бег, и вызывал досаду неумолимый звонок сторожа», – признавался Владимир Иков. Двери раскрывались, появлялся старший надзиратель со словами: «Урок кончен», затем шел дальше, в следующий класс, повторять то же, а воспитанники с грустью возвращались к реальности.




Занятия начинались в девять часов утра и заканчивались в три или четыре часа дня. Уроки длились по пятьдесят минут, маленькие перемены – по десять, а в полдень объявляли перерыв на час. В Поливановской гимназии учились от ста пятидесяти до ста девяноста человек. Как замечал Владимир Иков, в школе поражал огромный процент титулованных детей, в ушах стоял звон от княжеских, графских и баронских фамилий. Андрей Белый утверждал, что ядро коллектива составляли сыновья верхов русской интеллигенции, часто профессоров. Он говорил, что относительно высокая плата отрезала доступ небогатым семьям, создавая дворянско-помещичий штамп. Обучение стоило от ста восьмидесяти до двухсот пятидесяти рублей в год. Для сравнения: в Первой Московской гимназии в конце XIX века родители отдавали семьдесят рублей в год. Правда, воспитанников там насчитывалось около семисот.



– Я убью тебя, – прошептал Боссо так тихо, что его мог услышать лишь Картер.

Аренда здания для Поливановской гимназии тоже обходилась недешево. В одном из писем директор делился, что десятого сентября внес по контракту четыре тысячи триста рублей. Не успеешь в срок – договор разрывали и за каждый день начисляли пятьдесят рублей. В августе 1892 года Лев Поливанов столкнулся с проблемой – из-за холеры перенесли начало занятий, а значит, деньги от учеников задерживались, было нечем платить за помещение. Все лето директор готовил к изданию два тома Пушкина. Он пытался закончить работу к сентябрю, чтобы гонорар отдать за аренду, и правил текст сутки напролет. «Я до сих пор не могу без ужаса вспомнить этот день и эту ночь. Я едва не ослеп», – писал Поливанов.

– Слышали это, ребята? – воскликнул Картер. – Боссо хочет заставить меня исчезнуть точно так же, как алмаз. Но он должен знать: исчезновения – это по моей части!

В то время гимназия занимала дом Пегова на Пречистенке. В справочных книгах такой адрес встречается с 1883 по 1915 год. Школа не раз переезжала, позже для нее возвели собственное здание в Лопухинском переулке, где она проработала до революции. Гимназией тогда руководил Иван Поливанов, сменивший отца после его смерти в 1899 году. Дом Пегова чаще называют усадьбой Охотниковых – по фамилии первых владельцев. В начале XIX века гвардейский корнет Павел Охотников купил владение Талызиных. Только отремонтировали деревянные постройки – как случился пожар 1812 года, все сгорело дотла. Хозяин сразу заказал план каменной усадьбы. К кому из архитекторов он обратился, точно не известно. По одной из версий, проект составил Федор Соколов – он восстанавливал Пречистенскую часть города.

Картер вскарабкался на подиум и поклонился публике. Когда он снял свой цилиндр, из шляпы выпорхнуло два белых голубя, которые пролетели над толпой. Ридли набросила на Картера фиолетовый платок, но когда он коснулся подиума, мальчик уже исчез.

Предположительно, главный дом начали строить в 1817 году после того, как возвели дворовые службы, а закончили через три года. Громадный особняк с боковыми крыльями растянулся более чем на семьдесят метров вдоль улицы. Мысленно прочертите линии по его краям вглубь участка и поставьте там флигели. Соедините их дугой и разместите три хозяйственных корпуса. Два из них – полукруглые, с аркадами. Слева – для погреба, ледника и амбаров, справа – для конюшни и каретного сарая. Посередине обозначьте квадратную кладовую. Архитектор спроектировал во дворе одноэтажные постройки, однако его задумку нарушили поздние переделки. У флигелей появился второй этаж в 1841 году, а у остальных зданий – в советское время. Тогда их превратили в коммунальные квартиры, кладовая лишилась портика с колоннами, похожего на те, что украшают флигели.

* * *

Давайте вернемся на Пречистенку и рассмотрим фасад дома. Владимир Иков называл его типично «николаевским» – строгим, суровым, подтянутым, как солдаты. Восемь колонн опираются на выступ первого этажа, между ними выглядывают барельефы, а незаметные пилястры отделяют центральную часть. Под треугольным фронтоном пустует фриз – горизонтальная полоса. Раньше там вырисовывались на черном фоне крупные буквы: «Частная гимназия». Историк Юрий Шамурин писал в «Очерках классической Москвы» в 1914 году, что этот огромный дом не приносил никаких новых впечатлений. Что же вызвало такой критический отзыв?

Как Картеру удалось исчезнуть? Проще простого! Тем же самым образом, которым Боссо удалось украсть алмаз, – с помощью спрятанного внутри подиума механизма. Когда паренёк взобрался на подиум, он активировал рычаг и провалился по секретному жёлобу под сцену. А фиолетовый платок скрыл его побег от глаз удивлённой публики.

Искусствовед Сергей Попадюк подробно объяснял архитектурные «неопределенности» особняка Охотниковых. Он отмечал робкую игру плоскими ризалитами, или выступами, обращал внимание на неуместные пустоты по сторонам портика в ярусе антресолей. Там обрывается ряд окон, его сменяет гладкий фасад, выше ползут отверстия – они освещают чердак. Треугольный фронтон будто раздавливает капители – верхушки колонн. Попадюк указывал, что архитектор неправильно использовал новый, чисто ампирный прием, когда каннелюры – вертикальные желобки – не полностью покрывали колонны. Мастер сделал углубления в нижней части, а должен был поступить наоборот, чтобы создать эффект, словно на колонны надели каменный футляр, закрыли полосы и оставили их только наверху.


Как только он поднялся на ноги, сразу увидел Татуированного Младенца, стоявшего на карауле у выключателя света, и пок-пикетов с настоящей «Звездой Африки».

– Положите алмаз на пол! – сказал Картер.

На боковых крыльях дома плывут кованые балконы, под ними прорезались проезды во двор – их заложил другой хозяин. В 1879 году Василий, сын Павла Охотникова, продал усадьбу. Ее приобрел Владимир Пегов, владелец трех заводов в Ярославле: водочного, пивомедоваренного и солодовенного. Через два года, перед тем как сдать особняк гимназии, он затеял перестройку – превратил проезды в жилые помещения и переделал черную лестницу. Пегов собирался сломать висячие переходы, которые вели из дома в дворовые флигели, но разрушил только один – второй сохранился до наших дней. Многие источники утверждают, что в 1915 году дом на Пречистенке купила предпринимательница Вера Фирсанова и пригласила архитектора Александра Таманяна. Однако в адресных и справочных книгах «Вся Москва», что издавались по годам, усадьба вплоть до революции числилась за Пеговыми.






Что мы видим пред собою?


Малыша с дурной судьбою…


Не сбежать ему, не скрыться

Остаётся лишь молиться, –



пропели пок-пикеты.





Александр Таманян перестраивал особняк уже после того, как стены дома покинула гимназия. Архитектор планировал вернуть проезды, но так и не воссоздал их. Он разобрал печи, проложил водяное отопление, обновил вестибюль и бывший общий зал – тот самый, где скучал наказанный Владимир Иков. Талантливый реставратор и стилизатор, Таманян оформил интерьеры в духе модного неоклассицизма. Отделка будто притворялась ровесницей усадьбы, гармонично дополняя ее ампирный облик – несмотря на разницу в возрасте почти в сто лет. Мы можем увидеть это своими глазами – в парадном двусветном зале устраивают открытые концерты. Их проводит музыкальная школа имени В. И. Мурадели – да, и сегодня в особняке учатся дети!

– Вы заготовили эту песенку заранее, на случай, если я появлюсь? – вздрогнул Картер. – Это довольно неприятно.

Пок-пикеты сбились в кучу и побежали прямо на Картера. Вытащив из кармана пригоршню мраморных шариков, мальчик бросил их на пол. Ноги пок-пикетов разъехались в разные стороны. Врезавшись друг в друга, они перевернулись в воздухе и с грохотом полетели на пол.

С 50-х годов XX века дом делят две школы – художественная и музыкальная. Вероятно, с того времени и добавилась вторая наружная дверь. Ее пробили на месте тройного окна справа от портика – симметрично той, что уже была. Теперь у каждой школы свой вход. Давайте потянем за ручку левую дверь, пройдем в вестибюль и поднимемся по чугунной ажурной лестнице – искусствоведы считают, что она появилась в конце XIX века. Как много раз переделывали усадьбу! Цилиндрический свод со световым фонарем расписали по проекту Александра Таманяна. Тогда же четырехколонный портик вестибюля украсили античными фигурами.

Как только они упали, Картер запрыгнул на воришек и вытащил из своего пиджака четыре пары наручников. Своими ловкими руками он приковал пок-пикетов друг к дружке: запястье одного к лодыжке другого, так весь квартет оказался полностью обездвиженным.




Мы должны защищать все сокровища Боссо,


Если он недоволен – большая угроза,

Отпусти наш квартеееееет! –



Парадная лестница ведет в большой двусветный зал – его архитектор превратил в театральный. Сцену окружает портик с треугольным фронтоном, стены оттеняет желтоватый искусственный мрамор, по потолку ползут росписи «под бронзу». С нижними окнами чередуются пилястры, над ними возвышаются кариатиды, а в углах красуются барельефы. И хотя больше не осталось тех колонн, которые вспоминал Владимир Иков, кажется, здесь до сих пор витает дух Поливановской гимназии. И представляется, как на перемене ходят парами воспитанники, шумят, смеются, пока не прозвенит звонок. Вот зал пересекает директор, он высоко закидывает голову и бросает строгий взгляд из-под очков. А вот в одиночестве сидит Володя Иков. Уроки давно закончились, ученики разбежались, и мальчик мечтает, чтобы старший надзиратель поскорей отпустил его домой.

простонали они.





– Ну а как насчёт «не-е-е-е-е-е-е-е-т»?! – в ответ ехидно пропел Картер.



Татуированный Младенец сорвал с себя рубашку и напряг мускулы. Он бросился на Картера. В последний момент мальчик отпрыгнул в сторону, и его соперник врезался в стену. Отскочив, словно мячик, он потерял сознание.



– Младенцам пора на тихий час, – усмехнулся Картер, гордый собой.



Схватив алмаз, он спрятал его в цилиндре. Затем мальчик запрыгнул на подъёмный механизм и нажал на рычаг, чтобы вернуться на сцену.



Картер появился в облаке дыма и вспышке пламени. Он снова стоял на подиуме. Олли и Иззи танцевали вокруг кипящего яростью Боссо, Тео продолжал играть на скрипке для зрителей.

Поливановская гимназия: ул. Пречистенка, д. 32/1, стр. 1

Ридли снова подняла табличку «АПЛОДИСМЕНТЫ!». Картер поклонился зрителям, которые приветствовали его овациями и свистом. Затем он обернулся и поклонился лично Боссо, сняв цилиндр и позволив злодею увидеть, что лежало внутри.

Глава третья

– Хочешь настоящую «Звезду Африки»? – прошептал ему Картер. – Попробуй-ка отнять!

Мясницкая и окрестности

Добежав до занавеса, Картер завернулся в него, а когда развернулся обратно, вместо него опять выскочила Лейла.

– И снова здравствуйте! – воскликнула она.

История первая. Квартира Аполлинария Васнецова

– Схватите этого мальчишку, – взревел «экспонатам» Боссо, злобно махнув рукой.

За столом в квартире Аполлинария Васнецова шумели друзья-художники. Восторженно говорил Сергей Виноградов – энергично жестикулировал, горячился, краснел, запонки на его манжетах гремели, как кастаньеты. Громко хохотал Константин Коровин, не перебивая слушал Абрам Архипов, пыхтел, точно самовар, Алексей Степанов. К обеду принесли домашний квас – вдруг бутылка выстрелила, и темная струя растеклась по потолку. Гости вздрогнули, повисла тишина, а потом раздался неудержимый смех. Не веселилась только хозяйка Татьяна, жена Аполлинария, но прятала свое огорчение и улыбалась вместе со всеми.

Картер был уже за кулисами. Когда его настигли злодеи, он неожиданно вытащил шпагу из рукава, просунул ногу в петлю из двух верёвок, повязанных розовым бантом, и рассёк одну из них пополам.

Васнецовы любили собирать друзей за вечерним чаем. В гостиной на ампирном столе из красного дерева лежал калач или сдобная булка в форме петуха или орла. К чаю подавали мед, обычно липовый, и сушки, маковые или соленые. Иногда открывали крышку пианино в углу, тогда задушевные разговоры сменяла музыка. Сын Васнецовых Всеволод вставал на корзину с игрушками, театрально размахивал руками и с выражением пел арию из оперы «Садко». Ему казалось, гости слушали с большим вниманием, закрыв лицо и уткнувшись в колени. Позже Всеволод узнал, что они давились от смеха, пытаясь скрыть свою реакцию – ведь петь он не умел.



Несколько мешков с песком грохнулись на пол, и Картер взлетел.



– Счастливо оставаться! – помахал он шайке.

Давайте представим, что нас тоже пригласили на чай, пройдем в гостиную и окунемся в атмосферу домашнего салона Серебряного века. В квартире Аполлинария Васнецова открыт музей, поэтому мы можем запустить машину времени. Мы рассматриваем бронзовые подсвечники на пианино и будто слышим, как старательно вытягивает ноты Всеволод. Изучая ампирную мебель, мы будто видим, как в кресле сидит Виктор Васнецов, старший брат Аполлинария, и наставляет его: «Не размазывайся, работай обдуманно и не мечись». Он, несомненно, повлиял на то, что младший брат стал художником.

– Схватить его! – рявкнул Боссо и метнулся к ближайшей лестнице. Морж последовал за ним, а Леди-Паук вскарабкалась прямо по верёвке. Забравшись на помосты, злодеи поползли к возмутителю спокойствия. Леди-Паук едва не схватила мальчишку, но Картер вытащил из кармана колоду и выпустил все карты прямо ей в лицо. Она поскользнулась и едва не выпала за перила. Морж едва успел её подхватить и тоже прыгнул на Картера, но тот увернулся и перескочил на другую платформу.

И вот откуда-то слева появился Боссо, вытянул руку и торопливо схватил цилиндр Картера. Но, заглянув внутрь, он увидел, что цилиндр пуст.

Из гостиной заглядываем в кабинет Аполлинария Васнецова, где встречаем резную мебель в русском стиле, изготовленную по эскизам художника. Напротив окна стоит дубовый рабочий стол – за ним Васнецов готовил научные доклады для комиссии по изучению старой Москвы и исследовал старинные книги, карты, планы, чтобы воссоздать в картинах облик древнего города. Художник сидел в кресле с перекидной спинкой – сначала делал чертеж, рисуя разными цветами постройки различных эпох, не только те, что сохранились, но и снесенные. Затем он составлял план местности, изображал реки, холмы и только потом набрасывал композицию будущей картины.

– Сейчас ты его видишь… – сказал Картер, сжимая алмаз в одной руке. – А теперь уже нет! – Он поднёс вторую руку, и камень испарился.

Боссо, Морж и Леди-Паук наконец перебрались на платформу Картера. Вытянув руки, они бросились прямо на мальчика, готовые растерзать его на крошечные кусочки, но тот схватил другую верёвку и плавно спустился за кулисы.

«То заглянет он в толстую старинную книгу в пергаментном переплете, то посмотрит в лупу на древний план, то развернет какой-то свиток. И на бумаге постепенно появляются причудливой архитектуры терема, высокие кремлевские башни, деревянные крепостные стены, окруженные рвами», – делился Всеволод в воспоминаниях. Мальчик сидел на турецком диванчике в углу, поджав ноги, – наблюдал за работой отца и слушал его рассказы о междоусобицах удельных князей, татарском иге, правлении Ивана Калиты. Фантазия уносила Всеволода в далекое прошлое – казалось, он вместе с воинами смотрел с высокой башни на зловещие столбы дыма, тревога щемила сердце. «Но очнешься от грез, и так хорошо, что ты на папином диване, все так уютно и спокойно и не нужно идти в битву отражать нападение татар», – писал Всеволод. Аполлинарий Васнецов начал изучать историю в 1891 году, когда готовил иллюстрации к «Песне о купце Калашникове» Михаила Лермонтова. Это увлечение превратилось в одно из главных дел жизни.

– Проклятье! За ним! – яростно крикнул Боссо.



Уходя от погони, Картер слышал своих друзей с авансцены, они продолжали развлекать публику, и их представление казалось ему потрясающим.



Музыка Тео, танцы Олли и Иззи и смех зрителей придали ему уверенности.

«Для всех интересующихся искусством на мне написано: „Старая Москва“», – говорил художник. Он признавался: чем глубже погружаешься в прошлое Москвы, тем чаще открываешь несметные сокровища города. «Приходилось не только рыться в древних хранилищах, но буквально рыться в земле, отыскивая остатки древних зданий», – рассказывал Аполлинарий Васнецов. Он забирался в туннели, шлепая по воде, – замерял, записывал, зарисовывал, не замечая, как летит время.

– Это должно сработать, – прошептал он сам себе. Боссо и К° окружали его с разных сторон. Морж приземлился прямо перед Картером, а Боссо – позади него. Картер отпрыгнул в сторону, нырнув в бесконечные складки занавеса.

Домашние беспокоились, не провалился ли Аполлинарий, не придавило ли его. Наконец раздавался звонок. Татьяна бежала открывать дверь – на пороге стоял муж, сияющий, с довольной улыбкой и весь в глине. Раскрыл очередную тайну древней Москвы! До революции художник преподавал в Московском училище живописи, ваяния и зодчества и семнадцать лет руководил пейзажным классом. Он вставал рано, уходил в мастерскую при училище, писал картины, затем спускался в класс, занимался с учениками, возвращался домой к обеду или задерживался до вечернего чая с друзьями.

Перескочив через холст, окрашенный в цвет кирпичной стены, мальчик побежал к настоящей стене. Боссо почти настиг его. Картер свернул, пробежал по короткому коридору, отпрыгнул влево, затем снова повернул налево и ещё раз налево. Он оказался в тупике. Свернув ещё раз, он пробежал через маленькую дверь и оказался в кладовой для реквизита. Бежать было некуда.



– Нет! – воскликнул Картер.



Он был в ловушке.

В 1918 году Васнецова уволили как представителя старой школы – реализм в живописи посчитали пережитком прошлого. Художника лишили мастерской, и Аполлинарий Васнецов обустроил ее в квартире – выбрал самую светлую комнату с большим окном, столовую, где и работал последние пятнадцать лет. На раздвижном столе в углу лежит этюдник с палитрой и стоят кисти в керамических вазах. Мы будто видим, как Васнецов в растоптанных валенках, в пальто, с пледом на плечах рисует за мольбертом, потом греет замерзшие пальцы над огнем и снова берет карандаш.

Двадцать

Первые годы после революции оказались трудными: дом не отапливали, Васнецовы ютились в одной комнате рядом с кухней, где стояла печка-буржуйка – топили бумагой, книгами, подрамниками, мебелью. Семья осталась без электричества, водопровод работал только в подвале, оттуда приходилось носить ведра с водой. «Вся жизнь сосредоточилась тогда вокруг коптилки и железной печурки. Отец целый день экономнейшим образом подбрасывал топливо, а мама готовила запеканку из мороженой картошки», – признавался Всеволод.



Сын художника вспоминал те времена: сугробы доставали до окон первого этажа, вечером Москва погружалась в темноту, на улицах стояла тишина. Окна плотно закрывали занавесками, чтобы сохранить тепло, из форточек торчали трубы, фасады домов устилал дым. «Пришел я к тому, с чего начал», – сокрушался Аполлинарий Васнецов, оттого что заработать удавалось не всегда. Известный художник, академик, чьи картины выставлялись в музеях, а ученики стали знаменитостями, теперь зависел от случайных заказов, как в ранней молодости.

Развернувшись, Картер увидел, что его со всех сторон окружили враги.



– Всё кончено, мальчишка! – сказал Боссо. – Давай сюда алмаз!

«Да я ничего не имел бы против, если бы и годы вернулись прежние. Но, видно, от седьмого десятка вспять не пойдешь», – говорил Аполлинарий Васнецов. Всеволод рассказывал, что отца волновали и увлекали прогрессивные идеи, благодаря отзывчивому характеру художник выстоял перед жестоким ударом несправедливости, постепенно включившись в общественную жизнь. Аполлинарий возглавил возродившуюся комиссию по изучению старой Москвы, занялся научными докладами, заказами, выставками.


Картер отчаянно огляделся. Вокруг были лишь полки со старым реквизитом, стол с антикварным граммофоном, покрытый плесенью занавес и гигантские зеркала. Потянувшись к ближайшей полке, он схватил бейсбольную биту и случайно включил граммофон. Но когда игла упала на пластинку, вместо музыки раздался ужасный скрежет.

Боссо потянулся к Картеру, и мальчик взмахнул битой.

Правда, в 1924 году Васнецовых уплотнили – семье оставили три комнаты: гостиную, кабинет и мастерскую, а в двух других, бывшей детской и спальне, поселили новых жильцов. Сосед требовал от художника убрать картины из прихожей: «Выброси их на помойку или отдай истопнику, хоть в топку котла пригодятся». Мужчина проткнул холст, грозился порезать и остальные – позже выяснилось, что он болен шизофренией. Картины забрали в домашнюю мастерскую, где и так не хватало места. В таких условиях приходилось работать Васнецову!



Художник прожил в этой квартире почти тридцать лет до самой смерти в 1933 году – он умер в кабинете на турецком диване. В последние дни Аполлинарий Васнецов редко приходил в сознание и каждый раз спрашивал: стоит ли храм Христа Спасителя, вернулся ли сын из плавания – Всеволод участвовал в первых советских полярных экспедициях. Ученый-океанограф, он посвятил молодость Арктике и не успел проститься с отцом – корабль попал в шторм. Услышав вопрос про храм Христа Спасителя, Татьяна утвердительно кивала, хотя здание уже взорвали. Васнецов об этом не узнал.





– Оставь меня в покое! – воскликнул он.



– Отдай алмаз, который ты украл! – рявкнул Боссо.

Отобранные комнаты вернули в 50-х годах – позже там поселился Всеволод с женой Екатериной. Ученый обустроил рабочий кабинет, поставил красновато-коричневый гарнитур из махагона – ценной древесины тропических деревьев – и повесил охотничьи трофеи: рога оленя и косули из подмосковных лесов, шкуру белого медведя с Новой Земли. Всеволод заполнил книжные шкафы семейной библиотекой, а Екатерина положила на диван куклу, привезенную из Парижа.

– Ты украл его первым, – огрызнулся Картер.

– А теперь я собираюсь украсть его обратно!

В 1956 году отмечали столетие со дня рождения Аполлинария Васнецова, в квартире решили открыть музей – через четыре года задуманное исполнилось. Раз в неделю Всеволод и Екатерина встречали гостей и показывали мастерскую. Позже в музей превратили и другие комнаты, а в 80-х годах расширили квартирой напротив – там разместили залы с картинами художника и мебелью по его эскизам. Александр Бенуа говорил, что Васнецова еще откроет поколение, почувствовавшее нежность к прогулкам в минувшее. Неслучайно именно с этой квартиры мы начинаем новый маршрут по Москве.

Боссо снова протянул руку, а Картер снова рассёк воздух битой.



Боссо сделал шаг назад, но лицо его растянулось в зловещей ухмылке.



– Ты в ловушке, парень. Брось мне алмаз, и я, быть может, оставлю тебя в живых.

Квартира Аполлинария Васнецова: Фурманный пер., д. 6

– Как господина Вернона? – сказал Картер. – Ты его подставил!

История вторая. Меншикова башня

– Старый дурак сам напоролся, – сплюнул Боссо. – Что ж, у меня для него есть новости. Как только я заполучу алмаз, всё, что я когда-либо хотел, будет у меня в руках. А Данте… этот пай-мальчик Данте… будет гнить в тюрьме.

«Меншикова Башня была со мной рядом и говорила со мной беззвучно и властно», – вспоминал архитектор Александр Пастернак, брат знаменитого писателя Бориса Пастернака. Тогда Александр учился в первом классе гимназии, болел дифтеритом и по ночам чувствовал себя одиноким и потерянным – Бориса отправили жить к знакомым, опасаясь непонятной болезни. Мальчик бредил, голова горела от сильного жара, и напротив кровати в окне вырастала Меншикова башня – облитая голубоватым лунным светом, она мерцала в молчаливой темноте.

– Пока все не поймут, что ты заменил «Звезду Африки» фальшивкой во время фокуса, – сказал Картер, отмахнувшись битой от Моржа и Леди-Паук, пытающихся его схватить.

«Она царствовала и царила, сияющая, красивая, но и безжизненно холодная, как кристалл льда, таинственная, как выдуманная мечта», – рассказывал Александр. Ему мерещилось, что кто-то громадный, маячивший за окном, двигался по комнате, приставлял палец к губам и пристально глядел. Всё вокруг застывало, время останавливалось. Мальчик жмурился от страха, прятался под одеяло, но башня звала к себе – он открывал глаза, садился на кровать и зачарованно смотрел в окно. «Казалось – более возвышенного и великолепного – нет, и быть ничего не может», – говорил Пастернак.


– К тому времени я уже исчезну. Буду загорать, потягивая ледяные коктейли, украшенные бумажными зонтиками, где-нибудь на Боро-Боро, – сказал Боссо.



– Ты ужасный человек, ты знаешь это? Во-первых, ты устраиваешь эти ярмарочные игры, где никто не может выиграть, во-вторых, твои пок-пикеты грабят людей, которые приходят на представление. Ты заплатил шерифу, чтобы он закрыл глаза на твои проделки. И наконец, ты украл «Звезду Африки», заменив её фальшивкой! Ты губишь людям жизнь. Признай это! – потребовал Картер.

Если бы Александр видел Меншикову башню не в начале XX века, а двумя столетиями раньше, восхищался бы сильнее – в то время это было самое высокое здание в Москве, выше колокольни Ивана Великого, которое возносилось над деревянными избами и каменными палатами. Меншиковой башней прозвали церковь Архангела Гавриила – ее построил могущественный сподвижник Петра Первого, «полудержавный властелин» Александр Меншиков.

– Я признаю всё это! Но я не виноват, люди слишком глупые, чтобы понять, что их водят за нос. Я просто пользуюсь своим талантом, – ответил Боссо со зловещей ухмылкой. – Я артист. Зрители меня обожают… Сделает ли это меня когда-нибудь достаточно богатым? Сомневаюсь. А вот алмаз – наверняка. Так что да, я присвоил его. Но что ты можешь сделать, парень?

Царедворец сделал головокружительную карьеру в эпоху великих перемен – незнатный, никому не известный человек, без влиятельных родственников превратился в богатого вельможу, светлейшего князя, а после и в генерал-фельдмаршала. Такой сказочный успех казался немыслимым, будто золотая рыбка, махнув хвостом, исполнила заветное желание. Детство и юность Меншикова окутаны легендами – говорили, что будущий сподвижник торговал пирогами. Ловкий, бойкий, смышленый, Александр попал на службу в Преображенский полк, стал денщиком царя, рьяно выполнял его поручения, проявляя смекалку и безграничную преданность.

– Абсолютно всё! – улыбнулся Картер и бросил биту на пол. – Спасибо, господин Боссо. Это всё, что нам необходимо было услышать.

Энергичные и смелые, Петр Первый и Александр Меншиков сблизились – они жили в одной палатке в Азовском походе и вместе обучались корабельному мастерству в Голландии. Оба бросались в бой, не жалея себя – так, в Полтавской битве прострелили шляпу и седло царя, а под Меншиковым убили три лошади. Любимец Петра Первого сразу стал пользоваться своим положением – во время Великого посольства Александр заведовал царскими деньгами, тратив в том числе на себя. По словам историков, сподвижник приобрел восемьсот мраморных камней для строительства собственного дворца.

– Нам? – прошептал Боссо.

Честолюбивый, корыстный, надменный, царский фаворит злоупотреблял властью, наживая врагов, а Петр Первый прощал все выходки, вспоминая старые заслуги и дружбу. Летели головы соратников, но Меншиков казался неприкосновенным – словно родился под счастливой звездой. В 1699 году, тогда сержант Преображенского полка, Александр купил усадьбу на Мясницкой улице, расширил ее соседними землями, задумав построить дворец с храмом – самым грандиозным и ослепительным в Москве.


Картер потянул за верёвку, спрятанную в дальнем углу. Четыре стены и потолок фальшивой кладовой для реквизита рухнули, словно карточный домик. Картер, Боссо, Морж и Леди-Паук стояли прямо в самом центре сцены. Весь зал, включая полицейских, услышал признание Боссо.

В 1701 году Меншиков приказал снести старую церковь Архангела Гавриила и возвести новую – многоярусную изящную башню. Представьте, на основании стоял четверик – объем в форме четырехугольника. Над ним – три восьмерика с восемью гранями: нижний украшали статуи, а верхний, деревянный, не каменный, как остальные, венчал остроконечный шпиль. На вершине блестела позолоченная фигура Архангела Гавриила с крестом в руках. На последнем этаже сияли часы с курантами – дорогую диковинку привезли из Англии, а часовщиков выписали из Голландии. Часы отбивали каждые пятнадцать минут, в полдень раздавалась колокольная музыка, игравшая полчаса.

– Как же так произошло? – вскрикнул он, как ужаленный.

Для строительства башни пригласили итальянских архитекторов и скульпторов, стены храма возводила артель каменщиков из Костромы и Ярославля, работами руководил зодчий Иван Зарудный. По мнению краеведа Сергея Романюка, башню спроектировал Джованни Фонтана, не раз выполнявший заказы вельможи. Архитектор переделывал царский подарок – Лефортовский дворец на берегу Яузы – и строил меншиковские дворцы на Васильевском острове и в Ораниенбауме. По другой версии, башню создал Доменико Трезини – по ее образцу зодчий возвел колокольню Петропавловского собора с похожим шпилем. Предположительно, храм достроили в 1707 или в 1708 году, точных сведений не сохранилось.

– Ты нырнул за мной в складки занавеса, – сказал Картер. – Я водил тебя вокруг да около, пока не заманил в ловушку. И кстати, на случай, если кто-нибудь не расслышал твоего признания… – Картер передвинул иглу и переключил граммофон с режима «Запись» на «Проигрывание».

Как и судьба самого Александра Меншикова, история его творения покрыта туманом прошлого. Царский фаворит быстро потерял интерес к башне – Меншиков участвовал в военных сражениях, руководил застройкой Петербурга, разъезжал с поручениями царя. Настоящее архитектурное чудо, башня постепенно разрушалась – сломались английские часы, не звенела колокольная музыка, текла кровля, отсырел деревянный ярус, шпиль с позолоченной фигурой мог обвалиться в любой момент. В 1723 году случилась катастрофа. По легенде, священник церкви Архангела Гавриила отдыхал после вечерней службы, внезапно упал и умер. На следующий день, когда его отпевали, разразилась гроза, от удара молнии загорелся шпиль Меншиковой башни.

– Я признаю всё это! Но я не виноват, люди слишком глупые, чтобы понять, что их водят за нос, – повторил зрителям голос Боссо на записи.

Повернувшись к публике, Ридли подняла над головой табличку с надписью «ТИШИНА!». Бросив её на пол, она направила свою коляску за кулисы к остальным друзьям.

Огонь перекинулся на ярус с часами, рухнули колокола, проломили церковные своды и придавили людей, спасавших церковную утварь. По словам очевидцев, пожар полыхал двенадцать часов до глубокой ночи, а через четыре года буря разыгралась и в жизни Александра Меншикова. Вельможа получил от Петра Второго звание генералиссимуса, собрался стать его тестем, но потерял влияние на юного императора. Золотая рыбка устала выполнять желания Меншикова, в конце концов царедворец остался у разбитого корыта – его сослали с семьей в Березов.

Спустя секунду из-за занавеса показались Ридли, Олли, Иззи, Лейла и Тео, толкая перед собой несколько гостиничных тележек, выстроенных друг за дружкой. Побросав на пол серебристые крышки, они показали зрителям, что лежало внутри. Каждая тележка была переполнена украденным добром из ванной Боссо: тут горой были навалены кошельки, кольца, браслеты, часы и многое другое.





Меншикова башня стояла, обгоревшая и разрушенная, пятьдесят лет: больше не сверкала фигура Архангела Гавриила, не переливался натянутый, как стрела, шпиль, не светились английские часы – все это безвозвратно исчезло. Храм принялись восстанавливать в 1773 году, но достраивать утраченное не стали – возвели новые своды, отремонтировали два восьмерика на четверике, то есть только три объема, увенчали необычной главкой в форме шишки. Мысленно дорисуйте вместо нее деревянный ярус, вытянутый шпиль и позолоченную фигуру – теперь вы представляете, как изменилась башня после пожара.




– Полиция, жители и гости Минеральных Скважин! – крикнул Картер. – Боссо пытался украсть «Звезду Африки», подкупил шерифа и работал с опасной бандой грабителей. Если в последние несколько дней вы что-то потеряли, то возможно, сможете отыскать это здесь.

Еще дважды над храмом сгущались тучи, и Москва чуть его не потеряла. В XIX веке церковь Архангела Гавриила передали почтамту, который занимал бывшую усадьбу Меншикова на Мясницкой. В храме пел прекрасный хор, московская знать стекалась на праздничные службы, но после церковь превратилась в обузу для почтамта – ее не ремонтировали, деньги не выделяли, певчих распустили, даже пытались избавиться от башни и подарить городу, но не получилось. Трагедии удалось избежать – спустя время все-таки нашли деньги и храм привели в порядок.