— Ты знал? — спрашиваю его я. — Ты знал, не так ли?

— Вы знали Манюэля Пальмари?

— Знал что? Я не понимаю, о чем ты говоришь. Ради бога, Джонно, развяжи меня. Это зашло уже слишком далеко.

— Я его никогда не видела, но, случалось, слышала, как он ревет.

— Ты знал, что будет прилив?

— Ревет? Что вы хотите этим сказать?

— Я не понимаю, о чем ты. Джонно, в твоих словах нет смысла. Я понял это вчера, а еще по твоей речи. Ты слишком много пьешь. У тебя проблемы? Слушай. Я твой друг. И тебе можно помочь. Я помогу тебе. Только перестань придумывать на ходу.

— С ним, наверное, приходилось нелегко. Я его понимаю, потому что консьержка сказала, что он калека.

Я откидываю волосы с глаз. Хоть здесь и холодно, я чувствую, как вспотели ладони.

На него иногда находили такие приступы злобы!

— Я был чертовым идиотом. До меня всегда туго доходило, знаю. Но это не оправдание. Это я его привязал, когда ты меня попросил, да. Но я не думал о приливе. Я вспомнил о нем только на следующее утро, когда было слишком поздно.

— Против Алины?

— Джонно, — шипит Уилл, как будто боится, что кто-то может услышать.

— А ее зовут Алина? Забавная особа… Вначале, когда я встречала ее на лестнице, я ей кивала, здоровалась, но она смотрела на меня так, будто я прозрачная… Какого сорта эта женщина? Они были женаты? Это она его убила?

От этого мне хочется закричать громче.

— Когда ваш муж начинает работу?

— Все это время, — говорю я, — все это время я думал об этом. И я дал тебе презумпцию невиновности. Подумал: «Да, иногда Уилл вел себя в школе как мразь, но мы все такими были». Нам приходилось, чтобы выжить.

— По-разному. У него нет определенных часов, как у служащих в конторе.

И это превратило нас в животных.

— Он обедает дома?

Я думаю о том парне, как он наглядно показал, что с тобой случается— если ты слишком хороший, слишком честный, если ты не понимаешь правил.

— Редко, потому что большую часть времени находится в далеких районах или даже в пригородах. Он торговый представитель.

— Но, — продолжаю, — потом я подумал: Но Уилл же не злой. Он не станет убивать ребенка. Не из-за каких-то заданий. Даже если бы его за это исключили.

— Я знаю. Когда он уехал сегодня утром?

— Я его не убивал, — отрицает Уилл. — Никто не убивал. Все сделала вода. Возможно, игра. Но не мы. Это не наша вина, что он не выбрался.

— Не могу сказать. Я очень рано ушла на рынок.

— Да, — отвечаю я. — Да, это я себе и твердил все эти годы. Повторял отговорку, которую ты придумал. Во всем виновата игра. Но мы сами были игрой, Уилл. Он считал нас друзьями. Он доверял нам.

— Что значит — очень рано?

— Джонно. — Теперь он разозлился. Уилл наклоняется вперед. — Возьми себя в хреновы руки. Я не позволю тебе все испортить. Потому что ты сожалеешь о прошлом, потому что ты ничего не добился в жизни и тебе нечего терять. Такой маленький пацан никогда бы не выжил в реальном мире. Он был слабаком. Если не мы, так что-нибудь еще его убило бы.

— Около восьми часов. Когда я вернулась в половине десятого, его уже не было.



— Вы не встретили вашу соседку на рынке?

Из-за смерти семестр закончился раньше. Все думали лишь о предстоящих летних каникулах, казалось, что того малыша никогда и не существовало. Пожалуй, для всей школы так и было: он был первогодкой, невидимкой.

— Нет. Мы покупаем в разных местах.

Десятки и десятки вопросов, столько же ответов, откладывавшихся в памяти Мегрэ. Из всей этой кучи только несколько, а может быть, лишь единственный в какую-то минуту получит определенный смысл.

Вот только все было не так просто. Один ученик на нас настучал. Я всегда был уверен, что у Одиночки был жирный дружок. И он сказал, что видел, как мы вошли в их комнату и связали Одиночку. Но далеко это не зашло. Конечно же, ведь отец Уилла был директором школы. Большую часть времени он был козлом — причем Уиллу доставалось больше всех. Но из такой ситуации он вытащил Уилла, как и меня.

А мы вытаскивали друг друга.

Бармен был дома, он начинал работу в шесть вечера. Няня и двое детей были заняты играми. Мальчишка выстрелил в комиссара и закричал:



— Пиф-паф! Вы убиты!

Все эти годы мы были вместе — связанные воспоминаниями; тем, что мы сделали, этой ужасной историей, через которую мы прошли. Я думал, он чувствует то же самое, что мы нуждаемся друг в друге. Но вся эта история с телешоу ясно показывает, что он всегда тяготился нашей дружбой. Я слишком большая обуза. Он хотел отдалиться от меня. Неудивительно, что ему было так чертовски неловко, когда я сказал, что буду его шафером.

Тони Паскье, у которого была жесткая и густая борода, брился сегодня уже во второй раз. Его жена пришивала пуговицу к детским штанишкам.

— Какую фамилию вы назвали? Пальмари? Я должен его знать?

— Джонно, — начинает Уилл, — подумай о моем отце. Ты же знаешь, какой он. Вот почему я так отчаянно хотел получить хорошие оценки. Я должен был это сделать. И если бы он узнал правду о том, что я украл те задания… он бы меня убил. Поэтому я хотел напугать того парня…

— Это ваш сосед снизу, вернее, он еще сегодня утром был вашим соседом.

— Не смей, — говорю я. — Не надо давить на жалость. Ты хоть знаешь, как много тебе давалось просто так? Из-за того, как ты выглядишь, тебе удавалось убеждать людей, что ты белый и пушистый, — его попытка разжалобить меня еще больше меня разозлила. — Я расскажу. Я больше не могу этого выносить. Я всем расскажу…

— С ним что-нибудь случилось? Я встретил полицейских на лестнице, а когда вернулся в половине третьего, жена сказала, что унесли какого-то покойника.

— Ты не посмеешь, — шипит Уилл, его голос изменился — стал тише и жестче. — Так ты разрушишь наши жизни. Свою в том числе.

— Ха! — смеюсь я. — Это уже сломало мою жизнь. И разрушало с того самого утра, когда ты велел мне заткнуться. Если бы не ты, я бы никогда не стал молчать. С тех пор как умер тот мальчик, не прошло и дня, чтобы я не думал об этом, не чувствовал, что должен кому-то рассказать. Но ты? О, нет, на тебя это вообще не повлияло, правда? Ты просто продолжаешь жить, как и всегда. И никаких последствий. Знаешь что? Кажется, самое время эти последствия обрести. Для меня это станет только облегчением. Я лишь сделаю то, что мы должны были сделать много лет назад.

— Вы никогда не были в «Золотом бутоне»?

И вдруг в пещере слышатся звуки, женский голос.

— Лично я не был, но случалось посылать туда клиентов.

— Есть тут кто?

— Почему?

Мы оба замираем.

— Уилл? — это свадебный распорядитель. — Вы там?

— Некоторые спрашивают, где лучше поесть в том или ином квартале. У «Золотого бутона» хорошая репутация. Я когда-то был знаком с их метрдотелем, Пернелем, который работал в «Кларидже». Он знает свое дело.

Она выходит из-за поворота в пещере.

— А, здравствуйте, Джонно. Уилл, меня послали вас найти. Остальные ребята сказали, что оставили вас здесь.

— А как фамилия владельца этого ресторана?

Ее голос звучит абсолютно спокойно и профессионально, будто мы не стоим в жуткой пещере, а один из нас съежился на земле, связанный и с повязкой на глазах.

— Я никогда не спрашивал.

— Прошло уже почти полчаса, и Джулия просила меня прийти и… спасти вас. Я должна вас предупредить, что она… — Ифа выглядит так, будто силится найти слова помягче, — она не очень-то рада такому стечению обстоятельств… И музыканты вот-вот начнут играть.

— А женщину, Алину Бош, вы никогда не встречали?

Она ждет, пока я развязываю Уилла и помогаю ему встать, наблюдая за нами, как школьная учительница. Потом мы выходим за ней из пещеры. Я не могу перестать думать о том, успела ли она услышать или увидеть что-нибудь. И о том, что бы я сделал, если бы она нас не прервала.

— Брюнетку с обтянутым задом? Случалось встречать на лестнице.

— Это владелица вашего дома.

Ифа. Свадебный организатор

Торжество в шатре набирает обороты. Гости выпили все шампанское. Теперь они переходят к более крепким напиткам: коктейлям и шотам из бара. Они совсем распоясались от ощущения вседозволенности.

— Впервые слышу. Я никогда не говорил с ней. А ты, Люлю?

— Терпеть не могу женщин такого типа.

Когда я меняю полотенца для рук в туалетах, замечаю пятна белого порошка на полу и в раковине. Ничего удивительного — я видела, как гости украдкой вытирают носы, возвращаясь в шатер. Почти весь день эта толпа вела себя прилично. Они проделали долгий путь, чтобы оказаться здесь. Они пришли с подарками. Они оделись соответствующим образом, чинно просидели церемонию, слушали речи с соответствующим выражением лица и говорили правильные вещи. Но это взрослые люди, которые ненадолго забыли о своих заботах; это дети, которые остались без присмотра родителей. И оставшаяся часть ночи принадлежит им. И хоть жених и невеста еще не танцевали первый танец, гости уже штурмуют танцпол.

— Видите, месье Мегрэ. Не густо в смысле сведений для вас.

Примерно час назад, возвращаясь к «Капризу», я услышала наверху странный шум. Остальную часть здания мы, разумеется, огородили, но если пьяные люди хотят куда-то попасть, их не так-то просто остановить. Я поднялась наверх, чтобы все проверить, открыла дверь спальни молодых и увидела, что над кроватью низко склонилась совсем не счастливая супружеская пара, а другие люди. Мое вторжение заставило их прикрыться — она, покраснев, рывком одернула юбку, а он прикрыл свою эрекцию цилиндром. Спустя некоторое время я увидела, как они оба невинно разошлись по разным углам шатра. Что меня особенно заинтересовало в этой ситуации, так это то, что они оба носили обручальные кольца. Теперь я, пожалуй, запомнила план рассадки не хуже Джулии — я знаю, что все мужья и жены сидят друг напротив друга.

Англичанин отсутствовал. На седьмом этаже комиссар обнаружил длинный коридор, освещенный только одним слуховым окном, проделанным в крыше. Со стороны двора — старый чердак, куда жильцы складывали как попало старые чемоданы, портняжные манекены, ящики, всякий хлам.

Со стороны фасада выстроился ряд дверей, как в казарме. Он начал с самой последней. Здесь обитала Иоланда, служанка рантье с третьего этажа. Дверь была открыта, и он заметил прозрачную ночную рубашку на смятой постели, сандалии на коврике.

Впрочем, обо мне они совсем не беспокоились. Их первоначальная паника при моем появлении сменилась радостным облегчением. Они знают, что я не выдам их секрет. Кроме того, я и не то чтобы удивилась. Подобное я видела слишком много раз. Такое поведение — неотъемлемая часть практически любой свадьбы. Там всегда много секретов. Я постоянно слышу рассказы, передающиеся шепотом, язвительные замечания, сплетни. Краем уха я зацепила и пару слов шафера в пещере.

Следующая дверь, по плану, который начертил Мегрэ в своей записной книжке, должна была принадлежать Амелии, но и там никого не оказалось. В следующей комнате тоже.

Когда он постучал в четвертую, слабый голос попросил его войти, и сквозь птичьи клетки, загромождавшие комнату, он заметил в вольтеровском кресле старую женщину с круглым как луна лицом.

В этом суть организации свадеб. Я могу устроить идеальный день, но только пока гости мне помогают, и не выходят за очерченные рамки. В противном случае последствия могут длиться гораздо дольше двадцати четырех часов. А контролировать такое — не под силу абсолютно никому.

Он чуть было не ушел, оставив ее мечтать. Практически она уже была без возраста, хрупкая нить связывала ее с этим миром. Она с безмятежной улыбкой смотрела на непрошеного гостя.

Джулс. Невеста

— Входите, милый месье. Не бойтесь моих птичек!

Ему не сказали, что, кроме птичек, здесь жил на свободе огромный попугай, уцепившийся за качели, висевшие посреди комнаты.

Заиграла музыка. Уилл — который вернулся в шатер слегка растрепанным — берет меня за руку, и мы ступаем на паркет. Я понимаю, что сжимаю его руку слишком сильно и, наверное, причиняю ему боль, поэтому приказываю себе ослабить хватку. Но я возмущена дурацкой выходкой его друзей. Гости окружают нас, аплодируя и крича. Их лица раскраснелись и вспотели, зубы оскалены, глаза широко раскрыты. Они пьяны — и не только. Толпа сужается, и внезапно пространство кажется слишком маленьким. Они так близко, что я чувствую их запах: духи и одеколоны, кислый дрожжевой запах «Гиннесса» и шампанского, запах тел и перегара. Я улыбаюсь, потому что все этого ждут. Сегодня я делаю это так часто, что где-то под ушами появляется тупая боль, а челюсть кажется стянутой резинкой.

Птица принялась кричать:

Надеюсь, что произвожу впечатление счастливой невесты. Я много выпила, но это не возымело никакого эффекта, а наоборот, только сделало меня более подозрительной и нервной. После той речи я чувствую нарастающее беспокойство. Постоянно оглядываюсь вокруг. Гости явно довольны: теперь все запреты отброшены в долгий ящик. Для них эта катастрофическая речь кажется не более чем частью плана, забавным анекдотом.

— Коко! Милый Коко! Ты хочешь есть, Коко?

Мы с Уиллом поворачиваемся в одну сторону, потом в другую. Он отталкивает меня от себя и снова прижимает к себе. Гости громко радуются этим скромным танцевальным па. Мы не брали уроки танцев, это было бы до невозможности глупо, но Уилл и так хорошо танцует. Правда, пару раз он наступил на шлейф моего платья, и мне пришлось быстро выдернуть юбку у него из-под ног, пока я не споткнулась. Это на него не похоже — быть таким неуклюжим. Он кажется рассеянным.

Мегрэ объяснил, что он из полиции и что в доме было совершено преступление.

— Что это была за чертовщина? — спрашиваю я, когда он прижимает меня к груди. Я шепчу ему на ухо, будто бы мы просто милуемся.

— Я знаю, милый месье. Консьержка сказала мне, когда я ходила за покупками. Как это ужасно — убивать друг друга, когда жизнь и так коротка. То же самое и на войне. Я пережила две войны.

— А, да просто глупость, — отвечает Уилл. — Мальчишеские шутки. Ну, знаешь, приколы. Видимо, еще не отошли от мальчишника.

— Вы не знали месье Пальмари?

Он улыбается, но выглядит каким-то встревоженным. Когда Уилл вернулся в шатер, то выпил два больших бокала вина, один за другим. Он пожимает плечами.

— Я не знаю никого, кроме консьержки, которая не такая уж плохая, как это можно подумать. Этой бедной женщине пришлось испытать много горя. Ее муж был бабник, к тому же еще и пил.

— Джонно так шутит.

— Вы не слышали, никто из жильцов не поднимался на этот этаж?

— Время от времени это бывает, люди ходят на чердак, чтобы свалить там какой-нибудь хлам.

— И водоросли тоже вчера были шуткой? — говорю я. — Вот только это ни черта не смешно. А теперь еще и это? А потом речь — что он имел в виду? К чему все эти разговоры о прошлом? О том, что вы не держите секретов… о каких секретах он говорил?

— Вы общаетесь с вашим соседом?

— Ну, — отвечает Уилл, — я не знаю, Джулс. Просто у Джонно такая манера. Пустяки.

— С месье Жефом? Можно подумать, мы одного возраста, на самом деле он гораздо моложе меня. Ему немного за семьдесят. Это из-за своих ран он кажется старше. Вы его тоже знаете? Он глухонемой. Но я думаю, что быть слепым — еще тяжелее. Скоро я это узнаю, потому что с каждым днем вижу все хуже и хуже, и сейчас даже не могла бы сказать, какое у вас лицо. Вы не хотите присесть?

Наконец в последней комнате сидел старик и читал детские комиксы. Его лицо было покрыто шрамами, один из них понимал угол рта, отчего у старика был такой вид, словно он все время улыбается.

Мы медленно кружимся по танцполу. Краем глаза я замечаю улыбки и аплодисменты.

Месье Жеф носил синие очки. Стоявший посреди комнаты большой стол из некрашеного дерева был уставлен всякими деталями, неожиданными предметами, «Конструктором» для юношей, кусками обструганного дерева, старыми иллюстрированными журналами, пластилином. Железная кровать походила на казарменную, как и грубое одеяло, а на выбеленных известкой стенах красовались цветные репродукции. Фото залитых солнцем городов: Ниццы, Неаполя, Стамбула. На полу валялись иллюстрированные журналы.

— Но звучало не как пустяки, — настаиваю я. — Звучало, как что-то серьезное. Уилл, у него есть над тобой какая-то власть?

Руками, которые не дрожали, несмотря на его возраст, старик старался объяснить, что он глухой и немой, что он не может ничего сказать, но способен понять собеседника по его губам.

— Бога ради, Джулс, — резко отвечает он. — Я сказал: это пустяки. Забудь. Пожалуйста.

— Прошу прощения, что беспокою вас. Я из полиции. Не знали ли вы, случайно, жильца по фамилии Пальмари?

Я пристально смотрю на него. Дело не столько в самих словах, сколько в том, как именно он их произнес, — и в том, как крепко он сжимает мою руку. Это сильнее всяких слов подтверждает, что Джонно говорил не о пустяках.

Мегрэ показал рукой на пол, чтобы объяснить, что Пальмари жил внизу, показал два пальца, чтобы уточнить, на сколько этажей ниже.

— Ты делаешь мне больно, — говорю я, вырывая руку из его хватки.

Старый Жеф покачал головой, и тогда Мегрэ стал говорить ему об Алине.

Насколько комиссар мог понять, старик встречал ее на лестнице. Он словно вылепливал в пустоте ее узкое лицо, ее тонкий и волнистый силуэт.

Он тут же делает виноватое лицо.

— Джулс, послушай, прости меня. — Теперь его голос звучит совсем по-другому — любой намек на враждебность тут же исчезает. — Я не хотел огрызаться. Это был долгий день. Чудесный, конечно, но долгий. Прости, ладно?

Когда Мегрэ снова очутился на пятом этаже, он понял, что посетил только что целый мир. Он как-то отяжелел, его охватила меланхолия — люди, жившие рядом с Манюэлем, не знали даже, что это именно его унесли сегодня утром, накрытого брезентом.

И он улыбается мне той самой улыбкой, перед которой я не могу устоять с той самой ночи в музее Виктории и Альберта. И все же сейчас она не имеет того же эффекта. Даже наоборот — из-за такой резкой перемены я чувствую себя еще тревожнее. Он будто натянул на себя маску.

— Теперь мы женаты, — говорю я. — Нам положено делиться друг с другом секретами. Доверять друг другу.

Люка был в гостиной один.

Уилл кружит меня под своей вытянутой рукой, а потом снова прижимает к себе. Толпа в восторге.

А затем, когда мы снова стоим лицом к лицу, он делает глубокий вдох.

— Думаю, она спит, — сказал инспектор на вопрос Мегрэ.

— Слушай, — говорит он, — у Джонно есть пунктик по поводу прошлого, тогда мы были еще мальцами. Он просто одержим. Но он живет иллюзиями. Все эти годы мне было так его жаль. В этом и заключается моя ошибка. Мне кажется, что я должен ему потакать, потому что моя жизнь удалась, а его — нет. И теперь он завидует: тому, что есть у меня, у нас. Он считает, что я у него в долгу.

Молодой Лапуэнт был здесь, счастливый, что работает с шефом.

— Пиво осталось, Люка?

— Боже мой, — злюсь я, — каким образом ты можешь быть у него в долгу? Это он слишком долго сидит у тебя на шее.

— Две бутылки.

Уилл на это не отвечает. Вместо этого он прижимает меня ближе, когда песня достигает крещендо. Гости аплодируют. Но внезапно этот звук кажется таким далеким.

— Открой одну, а я закажу еще.

— После сегодняшнего дня я положу этому конец, — твердо шепчет Уилл в мои волосы. — Я исключу его из своей жизни — из нашей жизни. Обещаю. С меня хватит. Поверь мне. Я все решу.

Было шесть часов. На дорогах в Париже уже образовались пробки, и какой-то нетерпеливый автомобилист, несмотря на запрет, сигналил под окнами дома.

Ханна. Плюс один

Глава 4

С одной стороны к ресторану «Золотой бутон» примыкал третьесортный стриптиз, с другой — лавочка, где продавалось выполненное с неудержимой фантазией женское белье, которое иностранцы увозили с собой в качестве сувенира из «Веселого Парижа».

Мегрэ и Лапуэнт, выйдя из машины уголовной полиции, медленно поднимались по улице Шапталь, где к люду, толкущемуся на ней днем, уже начинали примешиваться «силуэты» ночного Парижа.

Было семь часов. На пороге ресторана еще не появился вышибала в голубой форме, обшитой золотистым шнуром. Эта горилла, которую все называли Джо Толсторукий, еще не заняла своего поста.

Мегрэ хорошо знал швейцара — он был похож на бывшего ярмарочного боксера, хотя никогда не надевал боксерских перчаток, а провел половину из сорокалетней жизни в заключении.

Умственное развитие у швейцара было как у десятилетнего ребенка, и в непредвиденных обстоятельствах взгляд его затуманивался, становился почти умоляющим, как у школьника, не выучившего урок, но вынужденного отвечать.

Они нашли его внутри ресторана. Он, скинув ливрею, вытирал тряпкой пыль с коричневых кожаных банкеток, и как только узнал комиссара, лицо его приняло тупое выражение.

Двое официантов готовили ресторан к ужину, ставили на скатерти тарелки с вензелем фирмы, стаканы и серебряные приборы, а посреди каждого столика — по два цветка в высоком хрустальном бокале.

Лампы под розовыми абажурами пока еще не горели, так как солнце золотило тротуар на противоположной стороне улицы.

Бармен Жюстен, в белой рубашке и черном галстуке, в последний раз протирал рюмки. Единственный клиент, краснощекий толстячок, сидя на высоком табурете, пил зеленую мятную настойку.

Я забрела в шатер. Танец жениха и невесты закончился, слава богу, гости начали заполнять танцпол. Не знаю, зачем я сюда пришла. Наверное, чтобы отвлечься от бурлящих в голове мыслей. Чарли и Джулс. Слишком больно об этом думать.

Такое ощущение, что здесь собрались все гости, разгоряченные, они прижимаются друг к другу. Вокалист группы подходит к микрофону:

Мегрэ его где-то видел, лицо ему было знакомо, но не мог сразу вспомнить где. Встречал ли он его на бегах, тут же, в ресторане, или у себя в кабинете на набережной Орфевр?

— Ну что, дамы и господа, готовы потанцевать?

На Монмартре можно было встретить много людей, имевших дело с полицией.

— Добрый вечер, господин комиссар. Добрый вечер, господин инспектор, — развязно приветствовал их Жюстен. — Если вы ужинать, то рановато. Что вам подать?

Музыканты задают бешеный ритм — дикая мелодия, разыгранная в четыре скрипки. Повсюду дергаются тела в безуспешной, пьяной попытке исполнить версию ирландской джиги. Я вижу, как Уилл выхватывает Оливию из толпы: «Время для танца жениха с подружкой невесты!» Но они как-то странно сбиваются с ритма, когда ступают на танцпол, будто один из них сопротивляется. От выражения лица Оливии я застываю. Она выглядит так, словно попалась в ловушку. В той речи меня что-то насторожило. Я уже об этом думала. В чем же дело? Она показалась мне до странности знакомой. Я перебираю воспоминания, пытаясь сосредоточиться.

— Пиво.

— Голландское, датское, немецкое?

Музей Виктории и Альберта, вот оно. Я помню, как Оливия мне рассказывала, что привела туда Стивена на вечеринку в честь журнала Джулс. И вокруг словно все застывает, когда меня осеняет…

Из заднего помещения бесшумно вышел управляющий: редкие волосы, слегка отекшее лицо, лиловатые мешки под глазами. Не выражая ни удивления, ни взволнованности, он приблизился к полицейским, подал Мегрэ мягкую руку, пожал руку Лапуэнту. Ему оставалось только надеть свой смокинг, чтобы быть в полной форме для приема клиентов.

Но это же полное безумие. Не может быть. Какая-то бессмыслица. Наверное, это просто странное совпадение.

— Я ожидал, что увижу вас сегодня. Даже удивлялся, что вы не пришли раньше. Что вы обо всем этом скажете?

— Эй! — зовет меня парень, когда я проталкиваюсь мимо него. — Куда спешишь?

— Ой, — смущаюсь я, рассеянно бросая взгляд в его сторону. — Простите, я… немного отвлеклась.

Он выглядел измученным.

— Что ж, может, тебе поможет танец, — ухмыляется он. Я оглядываю его повнимательнее. Довольно красив — высокий, черноволосый, с ямочками на щеках. И прежде чем я успеваю хоть что-то сказать, он берет меня за руку и нежно тянет к себе, а потом и на танцпол. Я не сопротивляюсь.

— Я видел тебя раньше, — перекрикивает он музыку. — В церкви, ты сидела одна. И тогда я подумал: с ней точно стоит познакомиться поближе.

— О чем?

И снова эта ухмылка. Ой. Он думает, что я здесь одна и свободна. Видимо, он не застал ту сцену с Чарли в баре.

— Кто-то ведь с ним разделался. У вас есть предположение, кто мог это сделать?

— Луис! — кричит он, тыча пальцем в грудь.

Итак, хотя в прессе еще ничего не говорилось о гибели Манюэля, хотя Алина оставалась весь день под наблюдением и никуда не звонила, в «Золотом бутоне» уже все было известно.

— Ханна!

Может, надо объяснить, что я тут с мужем. Но я не хочу сейчас думать о Чарли. И в этом новом образе — не плохо одетой самозванки, какой я себя считала, а привлекательной, таинственной незнакомки — я решаю смолчать. Позволяю себе двигаться с ним в такт музыке. Позволяю ему подойти ближе, пока он смотрит мне в глаза. Возможно, я и сама подхожу ближе. Настолько, что чувствую запах его пота — но он мне не неприятен. В глубине живота что-то шевелится. Желание.

Если бы полицейские района Терн и поставили кого-нибудь в известность, то это наверняка были бы репортеры. Что касается жильцов дома, то они как будто не имели никакой связи с преступной средой Монмартра.

Сейчас. Вечер свадьбы

— В котором часу вы узнали об этом, Жан-Лу?

Там есть кто-то еще. Эта мысль заставляет их бояться теней, шарахаться от очертаний в темноте, которые в итоге оказываются лишь иллюзиями. Мужчины двигаются плотной, тесной группкой, боясь потерять кого-то еще. Пит так и не нашелся.

Они будто чувствуют на себе взгляд незнакомых глаз. Теперь они какие-то неуклюжие, незащищенные. Спотыкаются и оступаются о кочки, о невидимые в темноте корни. Стараются не думать о Пите. Они не могут себе этого позволить: им надо позаботиться о себе самих. Время от времени они перекрикиваются друг с другом просто для перестраховки — их голоса словно еще один источник света, нарушающий непроглядную тьму, их диалоги непривычно дружелюбны:

Управляющего, исполнявшего также обязанности метрдотеля, полиция не могла ни в чем упрекнуть. Родом из Алье, он начал работать официантом в Виши, рано женился, имел детей. Сын его учился на медицинском факультете, а одна из дочерей вышла замуж за владельца ресторана на Елисейских полях. Он жил как буржуа, на вилле, которую построил в Шуази-ле-Руа.

— Все хорошо, Ангус?

— Да, а у тебя, Феми?

— Не помню, — с удивлением ответил он. — Почему вы меня об этом спрашиваете? Полагаю, это всем уже известно.

— Газеты еще ничего не сообщали о преступлении.

Это помогает им идти дальше. Помогает забыть о нарастающем страхе.

Попробуйте вспомнить. Может быть, во время обеда?

— Господи, что это? — Феми взмахивает факелом. Он освещает фигуру, поднимающуюся из темноты, высотой почти с человека. И еще несколько похожих фигур поменьше.

— Мне кажется, да. Клиенты нам много чего рассказывают. А ты не помнишь, Жюстен?

— Это кладбище, — тихо говорит Ангус. Они смотрят на кельтские кресты, на осыпающиеся каменные силуэты: жуткая, молчаливая армия.

— Нет. В баре тоже об этом говорили.

— Боже! — кричит Дункан. — Я думал, это кто-то живой.

— Кто?

На мгновение они все об этом подумали: округлая форма и тонкое вертикальное основание казались человеческим телом. Даже сейчас, когда они с некоторой опаской отступают назад, трудно избавиться от ощущения, что за ними с упреком наблюдают многочисленные часовые.

Какое-то время они идут в новом направлении.

Мегрэ наталкивался на закон молчания. Даже если Пернель, управляющий, не принадлежал к преступной среде и вел вполне порядочную жизнь, он тем не менее должен был молчать — этого требовала часть его клиентуры.

— Вы слышите? — кричит Ангус. — Мне кажется, мы слишком близко подошли к морю.

Они останавливаются. Где-то совсем рядом вода плещется о скалы. Мужчины чувствуют, как под их ногами земля содрогается от удара.

«Золотой бутон» уже не был, как прежде, тем баром, где собирались лишь жулики, о которых Пальмари, управлявший тогда рестораном, не слишком артачась, давал Мегрэ кое-какие сведения.

— Ладно. Ты прав, — раздумывает Феми. — Сзади кладбище, а впереди море. Так что, наверное, нам надо идти туда.

Они начинают отползать в сторону от грохота прибоя.

Теперь у ресторана была зажиточная клиентура. Его посещало много иностранцев, красивые девушки. Сходились к десяти или одиннадцати часам, так как ужин подавался до полуночи. Несколько главарей шаек сохранили свои привычки, но теперь среди них не было молодых парней, готовых на любое преступление. Они тоже жили в собственных домах, у большинства были жены и дети.

— Слушайте… здесь что-то есть…

— Я хотел бы знать, кто первый сообщил вам об этом.

Мужчины сразу же замирают на месте.

И Мегрэ, как он сам выражался, «отправился на рыбную ловлю».

— Что ты сказал, Ангус?

— Может быть, некий Массолетти?

— Я сказал: «Здесь что-то есть». Смотрите.

Он успел записать имена всех жильцов дома на улице Акаций.

Они протягивают вперед факелы. Свет подрагивает. Мужчины собираются с силами, чтобы взглянуть на ужасное зрелище. Они удивляются и даже испытывают некоторое облегчение, когда свет факела ярко отражается от твердого блеска металла.

— А чем он занимается?

— Это… а что это?

— Автомобилями… Итальянскими автомобилями…

Феми — самый храбрый из них — шагает вперед и поднимает находку. Повернувшись к друзьям, прикрывая глаза от яркого света, он держит ее так, чтобы все могли видеть. Они сразу же узнают этот предмет; хотя он и искорежен, металл погнут и местами сломан. Это золотая диадема.

— Не знаю такого. А ты, Жюстен?

— Первый раз слышу…

Ранее тем же днем. Оливия. Подружка невесты

Чувствовалось, что оба говорят искренне.

Я прячусь по углам. Брожу между столами. Нахожу брошенные гостями коктейли и допиваю их. Хочу напиться как можно сильнее.

Я отпрянула от Уилла, когда он схватил меня за руку и потащил танцевать. Меня тошнило от близости, от того, как его тело прижимается к моему, от мыслей о том, что я делала с ним… что он заставлял делать меня… о нашей ужасной тайне. Он как будто получал от этого кайф. И в самом конце Уилл прошептал мне на ухо:

— Виньон?

— Та твоя безумная выходка… на этом хватит, ясно? Больше не надо. Ты меня поняла? Не надо.

Глаза их даже не заблестели, оба покачали головой.

Кажется, никто не замечает, как я брожу по шатру и допиваю чужие напитки. Все гости уже довольно пьяные, к тому же, они отошли от столов, чтобы танцевать. Шатер набит битком. Все эти тридцатилетние женщины опускаются на пол, как шлюхи, а мужчины трутся о них, будто мы в каком-то отстойном клубе нулевых танцуем под 5 °Cent, а не в шатре на необитаемом острове с музыкантами, играющими на скрипках.

Прежняя я, возможно, нашла бы это забавным. Я могла представить, как пишу своим друзьям, комментируя отвратительную сцену перед моими глазами.

— Преподаватель физкультуры по фамилии Детуш?

Несколько официантов наблюдают за гостями из углов шатра. Некоторые из них моего возраста, некоторые моложе. Абсолютно очевидно, что они нас ненавидят. Ничего удивительного. Я чувствую, что тоже их ненавижу. Особенно мужчин. Так называемые друзья Уилла и Джулс сегодня вечером неоднократно трогали меня за плечо, за бедро и за задницу. Их руки держат, гладят, сжимают, обхватывают, пока не видят жены и подружки, будто я кусок мяса. Меня просто выворачивает.

— Такой в наших кругах неизвестен.

В последний раз, когда это произошло, я обернулась и наградила этого парня таким убийственным взглядом, что он даже попятился назад, сделав глупое лицо с широко раскрытыми глазами и подняв руки вверх — прямо сама невинность. Если это случится снова, мне кажется, что я перестану себя контролировать.

Я пью еще. Во рту отвратительный вкус: кислый и затхлый. Мне нужно пить до тех пор, пока я не перестану думать о таких вещах. Пока вообще не перестану чувствовать и ощущать вкус.

— Тони Паскье?

А потом меня хватает кузина Бет и тянет на танцпол. Не считая той встречи у часовни, я не видела Бет с дня рождения тети. На ней тонна косметики, но, если присмотреться, становится ясно, что она еще ребенок — круглое лицо, мягкие черты лица, огромные глаза. Я хочу попросить ее стереть помаду и подводку, задержаться в этом безопасном детстве еще ненадолго.

На танцполе, наполненном толкающимися телами, я чувствую, что комната начинает вращаться. Как будто весь выпитый алкоголь накатывает на меня одной большой волной. И тут я спотыкаюсь — может, о чью-то ногу, а может, о мои собственные дурацкие, слишком высокие каблуки. Я тяжело падаю, с треском, который слышу задолго до того, как чувствую. Кажется, я ударилась головой.

— Я его знаю, — вмешался Жюстен.

Сквозь пелену я слышу, как Бет с кем-то говорит.

— И я тоже, — добавил Пернель. — Иногда он посылает мне клиентов. Ведь он второй бармен в «Кларидже», не так ли? Я его не видел уже несколько месяцев.

— Кажется, она сильно пьяна. Боже мой.

— Приведите Джулс, — отвечает кто-то. — Или ее маму.

— Он не звонил вам сегодня?

— Я нигде не вижу Джулс.

— А, смотрите, вон там Уилл.

— Он звонит только в том случае, если ему нужно рекомендовать клиента.

— Уилл, она напилась. Ты можешь помочь? Я не знаю, что делать…

Он с улыбкой подходит ко мне.

— А Джеймс Стюарт, англичанин? Тоже не говорил?

— Ох, Оливия, что случилось? — он протягивает ко мне руку. — Давай-ка тебя поднимем.

А Фернан Барийар?

— Нет, — отвечаю я и отпихиваю его руку. — Отвали.

При каждой фамилии они на секунду задумывались и снова качали головой.

— Да ладно, — говорит Уилл таким добрым и мягким голосом. Я чувствую, как он поднимает меня, и не вижу смысла бороться. — Давай подышим свежим воздухом.

— Кто, по-вашему, был заинтересован в том, чтобы устранить Пальмари?

Он кладет руки мне на плечи.

— На него нападают не в первый раз.

— Убери от меня свои руки! — я пытаюсь высвободиться из его хватки.

— Но лишь двое из покушавшихся, те, что прошили его из автомата, были потом убиты. А Пальмари больше уже не выходил из своей квартиры. Скажите, Пернель, с каких пор в «Золотом бутоне» появился новый хозяин?

Люди начинают перешептываться. Я проблемная — уверена, именно это они друг другу говорят. Я сумасшедшая. Позорище.

Бледное лицо управляющего слегка покраснело.



— Пять дней назад.

За пределами шатра ветер носится с такой силой, что почти сбивает меня с ног.

— И кто же теперешний владелец?

— Сюда, — говорит Уилл. — Здесь не так дует.

Он колебался только мгновение, понимая, что Мегрэ в курсе дела и что врать бессмысленно.

— Я.

Внезапно я чувствую себя слишком усталой и пьяной, чтобы сопротивляться. Позволяю отвести себя к другой стороне шатра, туда, где плещется море. Вдалеке я вижу огни материка, будто кто-то рассыпал в темноте блестки. Они то расплываются, то становятся четкими: острые, как иглы, а потом размытые, будто я вижу их сквозь толщу воды.

— У кого вы откупили ресторан?

Теперь, первый раз за долгое время, мы остаемся одни.

— Ну конечно же у Алины.

Только я и он.

— А когда Алина стала настоящей владелицей?

— Точной даты не помню. Около двух лет назад.

Джулс. Невеста

— Акт вашей купли засвидетельствован у нотариуса?

Мой новоиспеченный муж куда-то исчез.

— По всем правилам.